Жанр: Драма
Школа
..., начинают
дудеть в свои трубы алкаши из райцентра - духовой оркестр. Тетка и старухи воют.
Мамаша тоже вытирает глаза платком, хоть она и ненавидела бабу всю жизнь.
Старухи держат венки с пластмассовыми цветами и черными лентами. "Газон", на
котором бабу повезут на кладбище, засыпан ветками елки, и на них постелен
старый, поеденный молью, ковер. Мужики ставят на него гроб. Впереди еще одна
машина, "уазик". Он трогается, и два мужика кидают из него на дорогу мелкие
еловые ветки - "лапки".
Трубы дудят, "газон" с ревом заводится.
Я спрашиваю у мамаши:
- До кладбища далеко?
- Около километра.
Машина с гробом трогается. Впереди идут старухи с венками, а родня - сразу за
машиной, потом - соседи и просто старики, которым делать нечего.
Шлепаем по грязи, обходим большие лужи. Из домов повыходили деды с бабами -
стоят, смотрят - это для них как кино.
Сзади едет мужик на телеге с колесами от легковой, не хочет обгонять похороны.
Деревня кончается - и сразу кладбище: из-за забора торчат ограды, кресты и
памятники, а над ними - черные голые деревья.
Могила уже выкопана, около нее толпятся алкаши-могильщики в обмазанных глиной
телогрейках. Гроб снимают с машины и ставят на землю около ямы. Музыканты дудят
в трубы, бабы воют.
Одна старуха подходит к гробу, музыка обрывается.
- Анна Семеновна была добрая соседка, добрая жэншчына, - говорит баба и начинает
плакать.
Оркестр снова затягивает свою нудятину. Моя тетка подходит к гробу, целует бабу
в лоб, потом - батька. Мамаша не целует, а только трогает за руку. Тетка
голосит: - Мамка, на кого ты мяне пакинула?
Батька обнимает ее сзади за плечи. К гробу подходят другие, некоторые целуют
бабу в лоб. Потом могильщики прибивают крышку, подсовывают под гроб веревки и
опускают в яму. Те, кто поближе, хватают горсти рыжей земли и швыряют на крышку
гроба. Мы тоже. Комья барабанят по доскам. Мужики начинают закапывать могилу. Я
отхожу в сторону и закуриваю.
Музыканты перестают играть и садятся в автобус. Тетка, которая всем
распоряжается, - батькина двоюродная сестра - сует их главному деньги и два
пузыря водки.
Машина, на которой везли гроб, уезжает. Толпа трогается назад к деревне.
- А сейчас - на столы, - говорит тетка-тамада. - Помянем покойницу.
В бабин дом набивается толпа народу - человек пятьдесят или больше. Те, кто был
на кладбище, и много новых - пришли бухнуть на халяву.
В большой комнате все не помещаются, и я сажусь с дальней родней за круглый стол
в передней, где печка.
Наливают по первой. Встает тетка, начинает говорить, запинается, плачет.
- Ну, помянем, - орет тамада.
Я замерз на кладбище, и водка идет хорошо. Соседи и родня хвалят бабу,
рассказывают байки про то, какая она была добрая. После третьей рюмки один алкаш
затягивает:
- Тячэ вада у ярок...
На него орут, друг толкает в бок, и он затыкается. Какая-то баба приносит из
кухни большую миску с кашей и ставит на стол.
- Ну, все, - кашу вынесли, - говорит тамада. - Теперь по рюмке - и домой.
Алкаши торопливо разливают водяру, выпивают и встают. Остальные тоже сваливают,
остается только родня.
Я пересаживаюсь за большой стол. Батька наливает мне полную рюмку водки.
- Помяни сын, бабушку.
- А не много ему? - спрашивает мамаша. - Да и тебе уже пора закругляться.
- Ничего, сегодня можно. Поминки все-таки.
Батька выпивает, я тоже.
- Ну, вроде как харашо усе зделали, не абсудють, - говорит тетка.
Батька наливает всем еще по одной. Мамаша закрывает свою рюмку рукой. Батька
выпивает и начинает плакать и шептать:
- Мамочка, мамуля...
Я не пью - не лезет. Я нормально вмазал в передней, пока мамаша не видела, и мне
уже херово.
Я выбегаю на крыльцо и рыгаю на стену дома. Тянет тошнить еще, но я не могу,
горло давит судорога, в животе все сжалось. Я засаживаю два пальца в рот и
тошню, становится легче. В луже рыготы - все, что я сожрал за столом: сало,
картошка, соленые огурцы, каша.
Утром едем в электричке домой. У меня жуткий бодун. Мамаша с батькой ругаются.
- Почему она отписала все ей? Это что, справедливо? - спрашивает мамаша.
- Она предлагала пополам.
- Предлагала, только из рук не выпускала.
- Ладно, Люба, не надо. Валя за ней ухаживала, живет рядом. А нам этот дом зачем
сдался? Разве мы бы ездили сюда - в такую даль?
- А ей он зачем? У самой дом рядом. А так - продали бы, и деньги - пополам.
- Люба, прекрати.
- Что "прекрати"? Можно подумать, мы хорошо материально живем, можно подумать, -
ты много зарабатываешь.
Голова болит - пиздец. Хоть ты ее оторви и кинь в кусты за насыпью, туда, где
пачки от сигарет, бычки и пустые бутылки.
Химик вызывает меня к доске решать задачу. Он редко кого вызывает, а первый
месяц вообще ничего не задавал - типа, "свой человек". Я медленно поднимаюсь и
иду между партами. Торопиться некуда - все равно не знаю, как решать. Я с
девятого класса химию не учу. Прошлогодняя химица поставила "трояк", особо мозги
не колупала - знала, что мне ее химия не нужна.
Я вытираю доску сухой тряпкой - у нас уже давно никто не дежурит, не мочит
тряпки перед уроками. Переписываю из книжки условия, поворачиваюсь и по привычке
смотрю на класс. Подсказывай не подсказывай - бесполезно: все равно не пойму.
Никто не подсказывает - ну и не надо. Стою с понтовым видом, типа, хочу сказать
химику: "Чего ты ко мне приколупался?" Химик смотрит на меня, морщится и
говорит:
- Садись, Сергей. Двойка.
- А "три" можно?
- За что "три"? Ты разве решил задачу?
- Нет.
- Так за что тогда "три"?
- Ну, так просто.
- Так просто, Сергей, в этой жизни ничего не бывает. Понимаешь?
- А не надо меня учить - сам знаю, что бывает, а что не бывает.
Он опять морщится.
- Я только хочу сказать, Сергей, что так приобретают себе врагов.
- Хватит, нечего меня лечить.
- Выйди из класса.
- И выйду.
Я беру свою сумку, поднимаюсь и иду к дверям. Химик надувает губы и мотает своей
кучерявой головой.
Первые два часа УПК - теория. Ее ведет старый глухой мужик Тимофеич. Ему до
жопы, слушают его или нет. Я не слушаю, ничего не пишу, только рисую в конце
тетради голых баб. Получается так себе.
В перерыве выхожу на крыльцо покурить. Туда-сюда шарят бабы, некоторые - ничего,
но на УПК снимать несолидно.
Рядом курят несколько пацанов с моей группы. Я подваливаю. Они доколупывают
толстого Гену насчет порнографии.
- Ну, что, Гена, будешь порнографии покупать? - спрашивает один.
- Нахуя они мне?
Я влезаю в разговор:
- Как "на хуя"? А хуй дрочить?
Все рогочут.
После теории я сваливаю - неохота два часа водить напильником. Домой ехать рано
- иду гулять. Погода поганая, холодно. Под ногами мокрые грязные листья.
Подхожу к "Дому обуви" - там очередь. Спрашиваю у мужика:
- Что дают?
- "Саламандеры" по шестьдесят рублей. Хорошие туфли, германские. У моего брата
были такие - носил три года.
Денег на "саламандеры" нет - ни с собой, ни дома. Иду к "Октябрю" - там кино
"Асса". Становлюсь в очередь, беру билет, потом покупаю в буфете мороженое в
бумажном стаканчике. Народу на фильм приперлось много, но зал в "Октябре"
большущий, и свободные места есть, особенно сбоку. Я сажусь на последний ряд,
около самой стенки. Рядом штук пять свободных мест.
Начинается фильм. На соседнее место садится пацан - лет двадцать, в черной
куртке. Первая песня - ничего, а после нее кино - ерунда, и я смотрю без
интереса, не вникаю.
Пацан поворачивается ко мне.
- Ну, как фильм?
- Не очень.
- И мне не очень. Я вообще редко в кино хожу. Только если с бабами. Сегодня -
это так, случайно. А вот в воскресенье ходили с пацаном и двумя бабами в
"Космос". Сели на последний ряд. Одна взяла в рот, и другая взяла. Ты когданибудь
давал бабе в рот?
- Само собой.
- Ну и как тебе больше нравится? В рот?
- Ага.
- Мне тоже. Так больше кайфа. Пошли, может, в буфет сходим, сока попьем?
- Неохота.
Пацан берет мою руку и тянет себе на колени. Я делаю вид, что все нормально.
Смотрю на экран и жду, что будет дальше. Я уже прикинул, что делать, но
торопиться некуда.
Пацан медленно водит моей рукой по своей ширинке, потом кладет свою вторую руку
на мой хуй.
Я ничего не говорю, он тоже молчит. Он расстегивает замок на джинсах и кладет
мою руку на свой стояк. Он горячий, я даже через трусы чувствую.
Пацан водит рукой по моей ширинке, наклоняется к уху и шепчет:
- Ну что, сделаем немного кайфа?
Он лыбится, блестят зубы. А рожа в темноте толком не видна. На улице я бы его не
узнал.
Я вырываю руку и даю ему боковой в челюсть, потом хватаю за шкирки и бью мордой
об сиденье перед нами. Пацан орет. Люди впереди оборачиваются. Я делаю чугунную
морду и незаметно бью его в "солнышко". Пацан сползает на пол, я добавляю ногой.
Он медленно поднимается и отсаживается от меня, сидит минут пять - отходит, -
потом сваливает.
Я досматриваю фильм до конца. Пацан, конечно, может кого-то привести, чтоб со
мной разобраться, но пусть он меня сначала узнает.
В конце фильма - классная песня: "Мы ждем перемен". Под нее народ вываливает из
зала и прется к остановке, и я тоже, стараясь особо не выделяться из толпы.
Только подхожу - подъезжает "пятерка", я запрыгиваю. Возле завода Куйбышева
пересаживаюсь на "двойку". На заднем сиденье - моя мамаша с обувной коробкой.
Она говорит:
- Сережа, я тебе купила туфли германские. В "Доме обуви" давали. Дорогие,
конечно, - шестьдесят рублей, но люди сказали, что очень хорошие, а я как раз
зарплату получила.
Около пивбара - никого из своих пацанов, а пива хочется, и бабок нет. Подхожу к
Грише Дикому. Он уже нажрался, как всегда, и что-то втирает другим алкашам.
- Привет, Гриша.
- Привет, салабон. В армию скоро?
- Завтра утром.
- Ты, блядь, с этим не шути. Вот запрут в Афган, как меня, тогда шутить не
будешь.
- Во-первых, теперь в Афган уже не посылают, а, во-вторых, что там такого
страшного, в том Афгане?
- Много ты знаешь, посылают или нет. Скажут - в Ташкент, а отправят в Афган. И
что ты сделаешь? Вот отрежут тебе духи уши или яйца, потом погляжу, как ты
посмеешься.
- А тебе что, отрезали?
- Я щас тебе так отрежу, что усцышься на месте. Я, если хочешь знать, давил этих
хуесосов, как щенков. С орденом пришел оттуда - Красной Звезды.
- И пропил его.
- А вот и не пропил. Он дома лежит, в серванте, бля, чтобы я мог его любому
говнюку вроде тебя в морду ткнуть, понял?
- Понял. Пива возьмешь?
- А я что тебе, миллионер? И кто ты вообще такой, чтобы тебе пиво брать?
Я отхожу.
На геометрии математица вызывает меня доказывать теорему. Я, само собой, ничего
не учил, но это и не надо: сую под пиджак учебник. Некоторые бабы видят это и
лыбятся, но я знаю, что не заложат: на кой им это надо?
Пока математица копается в своих тетрадках, я срисовываю из книги чертеж и
переписываю доказательство.
Она поворачивается и смотрит через очки на доску.
- Ну, вроде как все правильно. А если попрошу объяснить, почему так, а не этак?
Сможешь?
Я мотаю головой.
- Ладно, садись. Тройку заработал, а если бы учил хоть что-нибудь, то мог бы и
четверки получать, а то и пятерки.
Я сажусь и смотрю в окно. По улице Горького прутся Павустики с двумя самыми
малыми детьми - всего у них восемь. Некоторые уже учатся у нас в школе - ходят
грязные, воняют сцулями. Живут Павустики в задроченной халупе на Вторых Горках.
Сам Павустик - дурной мужик, косой и глуховатый, а Павустишиха смотрится как
старая баба, хоть ей, может, всего сорок. За восемь детей ей дали орден - "Матьгероиня".
Мыс Батоном пьяные шатаемся по Рабочему. Набухались у него и пошли гулять.
Сегодня Седьмое ноября, праздник, но я не пошел на демонстрацию, забил. Пусть
другие идут, я уже находился: с шестого класса - каждый год, и на Первое мая и
на Октябрьские.
Холодно, людей на улице мало - все бухают, отмечают праздник.
На остановке на Рабочем Батон отходит за навес посцать, а ко мне подваливает
мужик:
- Э, зёма, подскажи, где здесь сто восемьдесят первый дом?
- А ты что, не отсюда?
- А разве не понятно? Был бы местный - не спрашивал.
- Хули ты тогда делаешь на нашем районе, если не местный?
- Тебя не спросил, что мне делать. Ты что, указывать будешь?
- А если и укажу... Или, может, скажешь - основной?
Я бью мужику прямого, добавляю ногой. Он падает. Я цепляюсь за него, тоже лечу
на асфальт. Переворачиваюсь - мужик на мне. Что-то обжигает живот. Он слезает с
меня, в руках - нож.
- Может, хоть так до тебя дойдет. Хотя горба того могила исправит. Таких уродов,
как ты, надо давить.
Мужик поворачивается и уходит с остановки. Я ору:
- Э, ну-ка стоять! Тебе пиздец!
Из-за навеса выходит Батон.
- Батон, меня пописали.
- Пиздишь.
- Посмотри, если не веришь.
- Ага, точно.
Мужика уже не видно. Живот горит. Я сую руку под куртку - кровь.
- Надо "скорую" вызвать, и в больницу тебя.
- Какую, бля, больницу? Лучше доведи до дома.
Батон помогает подняться, и мы с ним переходим дорогу. Дома мамаша сразу идет к
Маневичам в первый подъезд - звонить, вызывать "скорую". Батька бухой спит на
диване. Я ложусь на свою кровать. Больно, но терпеть можно, тем более что бухой.
Приезжает "скорая", мне бинтуют живот и везут в больницу, в хирургическое. В
приемном покое выдают трусы-"семейники", облезлую пижаму и старые шлепанцы.
Пижамные штаны короткие, я в них - как рахит.
Из приемного меня везут на коляске в операционную, там я перелезаю на стол.
Хирург - усатый, в больших очках - смотрит рану, говорит:
- Порез неглубокий, никаких внутренних органов не задето. Наложим швы, и через
неделю будешь в лучшем виде.
Кроме хирурга, в операционной еще один дядька и три сестрички. Мне дают
заморозку и закрывают живот простыней, чтоб я не видел, что они там будут
делать. Я чувствую, как они колупаются в животе, но мне почти не больно, только
когда сильно тянут. Когда все готово, меня отвозят на коляске в палату. Я
перелезаю на кровать и вырубаюсь.
Просыпаюсь утром. Кроме меня, в палате семь мужиков, все еще спят на ржавых
железных койках. Моя койка около окна. Трогаю живот - он залеплен пластырем и
почти не болит. Зато жутко хочется сцать. Я встаю. Голова кружится - хватаюсь за
кровать. Иду еле-еле, держусь за спинки. В животе горит. Открываю дверь.
Коридор. Стол с лампой. Медсестра читает газету. У нее старое сморщенное лицо,
губы накрашены фиолетовым.
- Где здесь туалет?
- В том конце коридора, последняя дверь.
Дохожу до туалета чуть живой: задыхаюсь, голова раскалывается - у меня еще и
бодун - живот горит, и чуть не усцываюсь. Захожу в кабинку, стягиваю штаны с
трусами, сцу. Вот, бля, облегчение!
Воняет сигаретами, говном и хлоркой. В унитазе плавает бычок - нормально,
значит, здесь курят. Только где взять сигареты? Мои остались в куртке, а я ее
сдал со всеми шмотками.
Иду назад в палату, ложусь на кровать и вырубаюсь.
Открываю глаза - меня трясет сосед, мужик с бородой.
- Вставай, парень, - завтрак разносят.
Старуха-санитарка снимает с тележки и ставит на тумбочки тарелки с рисовой
размазней, льет в стаканы чай. Наливает и в стакан у меня на тумбочке.
- А кашу, паренек, тебе еще рано. Вот в обед дадим куриного бульончика, а сейчас
пока потерпи.
Я беру стакан. Чай чуть теплый - я такой ненавижу.
Сосед, который разбудил меня, жует кашу. Он поворачивается ко мне и спрашивает:
- Что с тобой случилось, парень?
- Порезали.
- А кто, за что?
- Так, мужик на остановке. Я вообще плохо помню - пьяный был. Меня пальцем ткни
- упал бы. На хуй еще надо было ножом?
- Все понятно. Вставать не пробовал?
- Пробовал. В туалет ходил.
- Значит, еще легко отделался.
- А ты с чем лежишь?
- Язва. Думают-гадают - делать операцию или не делать. Сегодня еще праздник,
обхода не будет, так что - отдыхай, сил набирайся. Разве что укол какой вколют
или таблетку дадут.
Перед обедом приходит молодая медсестра с процедурного делать уколы. Я
поворачиваюсь на живот, стягиваю с жопы штаны и трусы. Она колет хлопком -
зажимает иголку между пальцев и хлопает по жопе - иголка пролазит вовнутрь, а
она приставляет шприц и загоняет лекарство. Почти не больно.
В обед мне дают куриного бульона. Говно, конечно, а не еда, но в животе уже
давно урчит с голодухи, и я его выпиваю. Потом - тихий час. Мужики все лежат с
книжками.
Бородатый спрашивает:
- А у тебя что, книжки нет?
- Не-а.
- Тогда держи. - Он берет со своей тумбочки и сует мне книгу: Эрнест Хемингуэй,
"Острова в океане". - Почитай вот, а то просто так лежать - охуеешь.
Я начинаю читать, странице на третьей вырубаюсь.
После тихого часа приходит мамаша. Поверх пальто на ней белый халат. Она
приносит гранатовый сок в маленьких бутылках, как пепси-кола, и литровую банку
куриного бульона. Он не такой жидкий, как больничный, но все равно гадость.
- Ну и напугал ты нас, Сережа. А виной всему - пьянство твое это, уличное
времяпровождение. Когда твой друг привел тебя вчера - ты весь в крови, пьяный,
языком чуть шевелишь, - я думала, у меня инфаркт случится. Ты меня так скоро в
гроб загонишь. А если бы он тебя насмерть? Ты о нас подумал, что с нами было бы?
Единственный сын, называется, надежда и опора...
Она плачет, вытаскивает из сумки мятый платок, трет глаза.
- Надо в милицию подать заявление. Сам ты еще не сможешь дойти, так я бумаги
принесла - напиши, как все было, а я отнесу.
- Ты что? Какое заявление?
- Как "какое"? Он же тебя порезал ножом, он тебя убить мог.
- И ты думаешь - менты его найдут? Я его сам не разглядел толком, тем более не
запомнил. Кинь ты дурное.
Мамаша смотрит по сторонам.
- А я вот тебе сока гранатового принесла, попьешь. От него рана быстрее заживет.
Врач сказал, что порез неглубокий, внутренние органы не повреждены, несколько
дней полежишь - и домой.
Я киваю.
- А сигарет не догадалась принести?
- А я уж думала - сейчас тебе не до сигарет будет, курить хоть здесь бросишь.
Она кривится, потом достает из сумки две пачки "Столичных" и два коробка спичек.
- Ну, я пошла, наверно. Завтра еще приду.
Я стою в коридоре - врач сказал, что сидеть пока нельзя: можно только лежать и
стоять. Несколько мужиков доколупываются до молодой санитарки Гали - она шваброй
моет пол. Ничего такая: черненькая, карие глаза и родинка под носом.
- Хорошо мой пол, Галина, - говорит лысый дядька из другой палаты. - А то все
главврачу расскажу, он тебе вставит по первое число.
- Что он ей вставит, а, Колян? - спрашивает другой мужик, и все рогочут.
- А мне ты ничего помыть не хочешь? - под калывается Володя. Он с нашей палаты,
работает водилой на автобусе, на двадцать третьем маршруте - "Облбольница -
Тубдиспансер".
Галя всех нас ненавидит, но ничего не говорит, только морщится и кривит губы.
Она, видно, уже привыкла, что все мужики хотят ее отодрать.
Она переходит на другой конец коридора, и Володя говорит:
- Вот бы ее завести в туалет, и раком.
- Ага, раскатал губу, так она тебе и даст, - хохочет лысый.
Из женской палаты выходит баба, садится в свободное кресло. Все мужики зырят на
нее. Володя машет нам рукой - типа, отойдите, дайте побазарить. Мы разбредаемся
по палатам. Я ложусь на кровать и смотрю в потолок.
Володя приходит минут через пять.
- Ну, как? - спрашивают мужики.
- Ну ее в жопу. Дурная - и все тут.
- Что она тебе сказала?
- Типа - ей это не надо. Дурная, бля. А то взял бы у медсестры ключ от ванны,
завел...
- И раком, и следующая остановка - Кожвендиспансер! - говорит бородатый.
Мы ржем.
После ужина лежу в палате, читать лень. Бородатый базарит:
- У меня брат - он тринадцать лет на Севере прожил - знаете, из чего кресло
сделал? Из моржовых хуев.
- Пиздишь, - говорит Володя.
- Все как есть говорю. Оно потому и говорят - "хуй моржовый", что со всех зверей
только у моржа костяной хуй, и больше ни у кого.
- А я раз пошел с мужиками на охоту, на медведицу, - говорит мужик на угловой
кровати, через проход. - Медведица - она та же баба, когда на задние лапы
встанет: и цыцки у нее, и пизденка...
- Слушайте анекдот! - говорит Володя. - Идет Вини-Пух по лесу, видит - баба
голая лежит и за горает. Он между ног идет, подходит к пизде. Ага - ежик! "Ежик,
а почему ты так воняешь? Ты что, сдох?"
Под утро в палату привозят пацана - ему сделали аппендицит. После завтрака он
уже на ногах, мы с ним курим в туалете мои "Столичные". Пацан коротко
стриженный, круглолицый, любит давить лыбу - смахивает на Йогана. Бабам такие
нравятся. Западло будет, если он кого-нибудь раскрутит в больнице, а я нет.
Я спрашиваю:
- Ты учишься где или работаешь?
- Я, это самое, со спецучилища.
- А за что?
- Так, отъебошили с пацанами одного гондона. До хуя на себя брал. А ты сам с
Могилева?
- Да.
- А я с Бобруйска. В Могилеве у меня родичи. На Шмидта живут. Знаешь?
- Ага.
- Надо с сестричками попиздеть насчет спирта - у них его до хуя. Ебануть надо -
сам понимаешь. Там насчет этого дела - не очень...
- А тебя привезли без охраны?
- Не, как это, на хуй, без охраны? На воронке, бля, и два вертухая ебучих.
Привезли и уебали. Они ж вертухая в палате не посадят.
- Значит, никто тебя не пасет, можешь уйти, если захочешь?
- Ну, могу, а на хуй это надо? Это ж - побег, хуе-мое, а мне, бля, полгода
оттянуть - и пиздец.
На тихом часу пацана нет. Я выхожу посцать - он сидит около поста и базарит с
сестричкой, что-то ей втирает, лыбится.
После ужина подходит ко мне.
- Пошли ебанем.
- Где?
- В подвале. Где еще? Подваливай сейчас к лифтам.
Я жду его на площадке у лифтов. Там толкутся несколько человек - пришли к комуто,
а время неприемное, в палату не пускают. Один дядька с авоськой говорит мне:
- Парень, если не трудно - сходи позови Круглову из тридцать второй.
Я прусь назад по коридору, стучу в тридцать вторую, приоткрываю дверь и кричу:
- Круглова, на выход.
Смотреть, кто эта Круглова - старая баба или молодая девка, - некогда: надо
скорей назад к лифтам, а то пацан пойдет без меня.
Он уже ждет, карман оттопырился. Мужик с авоськой спрашивает:
- Позвал?
- Ага. Сейчас идет.
Заходим с пацаном в лифт, он жмет на кнопку "О" - подвал. Лифт медленно едет
вниз, тормозит. Двери раздвигаются, мы выходим. Кругом трубы. Воняет тухлятиной.
Я спрашиваю:
- А что здесь такое в подвале, ты знаешь?
- Хуй его знает. А тебе что, не по хую?
Он вытаскивает из кармана колбу спирта - грамм двести - и три нарезанных кусочка
хлеба из столовой.
- Ну, давай шахнем.
Он отпивает первый и передает колбу мне. Я заглатываю - чуть не прет назад,
термоядерное. Из глаз льются слезы. Я кривлю морду, хватаю кусок хлеба,
зажевываю.
- Хули ты хочешь, бля? Чистый спирт - это тебе не хуй собачий. Зато щас ебнет по
мозгам.
Мне уже ебнуло. В животе стало тепло, и рана почти не болит.
- Сколько ты уже в спецухе?
- В этой - три месяца, до этого три месяца в другой, а всего, бля, год дали.
- Раньше не выпустят?
- Хуй там.
- Что, кого-то доебал?
- Ну вроде того. Не так, как основные, само собой. У нас все пацаны - босяки,
середняки и основные. Босяку нельзя ебнуть середняка или основного, только
отмахиваться можно. А середняк основного ебнуть не может. Я, бля, покуда
середняк. Ну, что, еще ебанем?
- Давай.
Он выпивает половину остатка, ломает хлеб пополам, нюхает свой кусок, жует. Я
беру колбу, допиваю. Сейчас идет мягче.
- Еще, бля, пару дней, шов немного подживет - и надо поебать кого-нибудь,
сестричку, бля...
- За это можешь не переживать. Раз на спирт бабу раскрутил, то и на это
раскрутишь.
- Не, спирт я спиздил. Она пожадилась, сука. Слушай анекдот. Спрашивают, короче,
у мужика: "Что ты любишь делать само больше?" Мужик говорит: "Ебаться". - "А что
еще?" - "Курить. Как залезу к бабе в пизду - одни губы торчат". - "А губы
зачем?" - "Курить".
Пацан рогочет, я тоже. Он спрашивает:
- Ну что - пиздуем назад в палату?
- Ага.
Он ставит колбу на пол и жмет на кнопку лифта.
В палате мне вообще хорошо: лежу, балдею, даже подрочить хочется, стояк - первый
раз за всю больницу. Только при мужиках, само собой, не буду, а в туалет
переться лень.
Заходит дежурная медсестра:
- Григорович, срочно к главному.
Пацан поднимается, обувает тапки и идет к дверям - шатается.
- Это ж надо, - шипит медсестра, - Украсть спирт и так набраться.
Лучше б он спирт сразу стырил, не просил бы у сестры. Не знали б, на кого
подумать. А раз просил, то на него и подумали - на кого ж еще?
Григорович приходит минут через пятнадцать.
- Все, выписывают меня на хуй. Сказали, утром позвонят, чтоб прислали, бля,
конвой.
Он наклоняется к моему уху и шепчет:
- Только я ждать не буду, я утром сам уебу.
- Ты ж говорил - полгода осталось...
- Аи, ебал я в рот. В пизду эту спецуху.
- И куда ты пойдешь?
- Сначала к родичам на Шмидта - пожру, переоденусь, а там видно будет.
Ночью просыпаюсь от криков в коридоре. Володя - самый любопытный - встает,
натягивает штаны и выходит из палаты.
- Вот кому надо везде свой пятак всунуть, - бурчит бородатый.
Володя возвращается.
- Опупеть надо - я такого еще не видел. Бабу старую привезли. Что у нее там - не
знаю. Мо жет, рак жопы. Говном воняет на весь коридор, а медсестры... это... Ну,
тошнят, короче.
- Пиздишь, - говорит бородатый.
- Не веришь - сходи сам посмотри.
- Ага, разогнался.
Только засыпаю - снова крики. Какой-то мужик так орет, как если б его без
наркоза резали. Заглядывает дежурная сестра.
- Ребятки, не пугайтесь, там одного привезли с операции - аппендицит. Он из
психбольницы, с Печерска. В коридоре положат, привяжут к кровати, и санитар с
ним будет сидеть, караулить его все время.
Псих опять ревет на весь коридор.
Я закрываю глаза, но долго не могу заснуть. Живот ноет, но вставать, просить у
сестры таблетку лень.
Утром выхожу в туалет. В коридоре около поста - кровать. Рядом сидит на стуле
здоровый амбал в белом халате, с книжкой. Сам шизик спит. У него малая голова и
черная щетина на морде. Пострижен налысо, а морда худая, как у дистрофика.
Лысый выходит из своей палаты, кивает на шизика и говорит мне:
- Его, видно, будут колоть все время, чтоб спал. Нет на их Гитлера - горели бы
за всю хуйню.
...Закладка в соц.сетях
