Жанр: Драма
Школа
... из шкафа трехлитровую банку. В ней - что-то красное, с осадком.
- Это - домашнее вино. Оно вкусное, я пробовала.
Она достает два стакана по 0,25 и наливает в оба до краев.
- Ну, будем, - говорю я и выпиваю.
- За то, чтобы все было нормально.
Она отпивает и отставляет стакан.
- Ты принес фотографию?
- Принес.
Я вытаскиваю из кармана свое фото на паспорт - оно немного помялось. Она берет
его, смотрит, кладет на стол.
- Что, не похож?
- Нет, похож, в общем. А я тебе свое потом дам, хорошо?
- Ладно.
- Налить еще?
- Давай. И себе тоже.
- У меня еще есть.
Ленка наливает мне полстакана, я выпиваю. Она чуть-чуть отпивает из своего.
- Что-то ты слабо.
- Нормально.
Мне дает хорошо.
- А музыка какая-нибудь у тебя есть?
- Есть. Пошли в комнату.
Ленка открывает в стенке бар. Там вместо бутылок - японский маг "Тошиба". Она
включает кассету с нерусской музыкой. Мы сосемся, потом идем к дивану, ложимся.
Я одной рукой лезу к ней под майку, трогаю груди в лифчике, тяну майку верх, а
другой рукой вожу по ногам, задираю юбку.
Юбка уже на животе, видны трусы: резинка, кусок материала - и все. Я пробую их
снять.
Ленка говорит:
- Я сама.
Она садится на диване, стягивает трусы и бросает на кресло. Я дергаю пуговицу на
ширинке - заела. Вырываю ее на хер, расстегиваю замок и сдираю штаны с трусами.
Ленка ложится, раз двигает ноги и рукой направляет мой хуй.
- Только не спускай туда.
- Не бойся.
Диван скрипит, наверно, на весь дом, но мне это до лампочки. Кайф подходит резко
и сразу Я выпрыгиваю из Ленки, малофья брызгает ей на живот и на юбку.
Достаю из штанов пачку "Космоса", вытаскиваю сигарету, подкуриваю.
- Тебе дать?
- Не надо. Потом.
Мы лежим на диване, я курю и смотрю в потолок. Балконная дверь приоткрыта, за
ней шелестят листья.
- Сережа, ты меня любишь? - спрашивает Ленка.
- Да, - говорю я. Это неправда, но какая разница?
- Я тебя тоже.
Я встаю, выкидываю бычок за балкон, снова ложусь. За стеной орет телевизор. В
туалете шумит в трубах вода. Мы обнимаемся и лежим, обнявшись, не знаю сколько -
может, час или полтора. Ленка спрашивает:
- Есть хочешь?
- Ага.
- Пошли на кухню.
Она встает, натягивает трусы и поправляет юбку, показывает на пятно малофьи и
говорит:
- Придется стирать.
- Сама или тебе мамаша стирает?
- Только белье. Нормальные шмотки я ей не доверяю - еще потом не так повесит,
отвисится что-нибудь.
Ленка снимает юбку и идет к шкафу. На ней только голубая майка и белые трусы.
Фигура - нормальная, немного худая, но это ерунда. Она находит в шкафу другую
юбку - синюю, - одевает ее и идет на кухню. Я вытираю хуй уголком покрывала,
одеваю трусы и штаны.
На кухне Ленка берет из железного ведра три больших помидора, моет их под краном
и нарезает в тарелку. Я смотрю в окно. На остановке стоят пацаны со спиннингами
- видно, только что купили в "Спорттоварах". Подъезжает автобус, они садятся.
Ленка солит помидоры, поливает сметаной из поллитровой банки и ставит тарелку на
стол. Она берет мне и себе ложки, отрезает по куску черного хлеба, и мы начинаем
хавать из одной тарелки. Я ем быстро - голодный неслабо. Когда помидоров не
остается, Ленка макает огрызок хлеба в сметану на дне тарелки, собирает ее и
съедает, потом ставит тарелку в раковину.
Я лезу в карман за сигаретами, но их там нет - остались в комнате. Иду туда -
мой "Космос" валяется на полу около дивана. Беру сигарету, выхожу на балкон.
Ленка тоже выходит со мной.
- Дай и мне сигарету.
Стоим, курим, потом выбрасываем бычки за балкон и начинаем сосаться. У меня
опять встает. Я говорю:
- Ленка, давай еще, а?
Она улыбается.
- А не слишком жирно, а? Ладно, шучу. Кстати, можем не так, можем сзади, а?
- Давай.
В комнате она снимает юбку, потом трусы, бросает все на диван, а сама берется
руками за батарею. Я расстегиваю штаны и спускаю трусы.
В окне ничего не видно, одни только листья на деревьях, но я знаю, что внизу
трется много всякого народа - стоят на остановке, ходят по "Спорттоварам",
смотрят велики, мотоциклы и рыболовные снасти. А нам с Ленкой нет до них
никакого дела - мы просто ебемся, и нас больше ничего не волнует.
Я спускаю Ленке на спину. Она идет в туалет, а я подтягиваю штаны и выхожу на
балкон. Задираю голову и смотрю на небо. Большущее облако наплывает на солнце и
закрывает его.
Сидим с Ленкой на скамейке около Печерского озера. Пляж пустой - холодно уже
купаться. Какие-то дети привели паршивую дворнягу, и она плещется в воде. Один
малый - в очках, стриженный под ноль - что-то говорит девке, и она дает ему
оплеуху. Несильно, типа, шутя. У малого слетают очки, он находит их в траве,
одевает и кидается на девку. Ему - лет восемь, а ей, может, тринадцать или
четырнадцать, но она его боится и убегает. Малый догоняет ее около раздевалки и
со всей силы бьет кулаками по спине. Девка падает на колени, и он молотит ее
ногами - по морде, по грудям, по животу. Девка орет на весь пляж. Малый дает ей
ногой по ребрам и идет к остальным. Она сидит на песке около раздевалки и
плачет.
- Как она с таким малым не смогла справиться? - говорю я Ленке. - Он ее на две
головы ниже, руки короткие и ноги тоже. Надо было руками и ногами отмахиваться.
Девка возвращается к своим. У нее красная заплаканная рожа. Малый, который ее
бил, лыбится.
- Может, он и правильно ее поучил, - говорю я. - Она могла ему очки разбить.
- А у нас один пацан разбил другому очки и выбил глаз в шестом классе.
Краснопольский, очкарик, лез к Сапунову, дразнил его, допекал, короче. А Сапунов
вскочил из-за парты и начал бить его прямо по очкам, разбил, и стекло попало в
глаз. Глаз вытек - ему потом стеклянный вставили.
- И ты все видела?
- Нет, видела только, как очки разбились и кровь потекла. Там все столпились -
не пролезть было. А потом медсестра пришла и забрала его.
- И что ему потом было? Ну, тому, который очки разбил?
- Ну, к директору вызывали, отец Краснопольского приходил, орал, бил его по
морде, говорил, что подаст в суд. Но никакого суда не было.
- А у нас на трудах в седьмом классе одному лоху метку на морду поставили.
Пацаны нагрели копейку на полировальном круге, потом Крюк взял ее рукавицей - и
ему под глаз, и прижал еще. А она горячая - у него потом шрам остался такой
круглый, как копейка.
- А у нас одной девчонке на трудах швейной машиной прошило палец. Она пищала на
всю школу. Скорую вызвали, и забрали ее в больницу.
Малые забирают собаку и сваливают с пляжа. Я говорю:
- Каникулы кончаются, скоро в школу.
- Да, опять эта вся фигня. Хорошо, что последний год остался.
- Когда у тебя опять свободная хата будет?
- Нескоро, мамаша идет в отпуск и будет все время дома. Но ты не надейся, даже
когда будет свободная, я тебя больше не позову - ты плохо себя вел в тот раз.
Ленка смеется, я тоже.
Тридцать первого вечером встречаемся с Ленкой у ее дома и идем в лесопарк. Там
темно и пусто. Мы садимся на скамейку - может, на ту самую, где сидели на первой
стреле, когда я пил пиво, - не помню.
Ленка вытаскивает из сумки бутылку - домашнее вино, как мы пили у нее.
- Ничего себе. Ты что, сперла у своих?
- А ты как думал?
Бутылка заткнута пластмассовой пробкой, я выдираю ее и даю бутылку Ленке. Она
отпивает и передает мне.
- Неплохое винище. А как твоя мамаша его делает?
- Не она делает, а папа. Сыпет сахар и оставляет бродить в большой бутыли.
- Ты, наверно, его пьешь на постоянке, а?
- Да нет, ты что? Разве я - алкашка какая-нибудь?
- Не надо, не надо. Притворяется, типа, примерная девочка, а сама...
- Что сама?
- Сама бухает, наверно, каждый день...
- А если и бухаю, что тут такого? Что, завидно, да? Лучше дай мне сигарету.
Я достаю нам по "космосине", подкуриваю зажигалкой. Кругом все тихо - слышно,
как едут машины по Минскому шоссе, хоть до него, может, метров пятьсот. Я
говорю:
- Слышишь, как тихо?
- Ага.
Я отпиваю еще из бутылки, потом Ленка.
- Сегодня последний день каникул, - говорит она. - И каникулы последние.
- Ну, последние, так последние - что тут такого?
- Нет, ничего, просто жалко, что кончились. Опять в эту школу.
- Вас что, может, еще и учиться заставляют?
- Ну так... А вас что - нет?
- Не-а. Я за девятый класс ни одного домашнего не сделал, а списывал, может,
всего раза три.
- Везет же некоторым.
- Ага.
Я отхлебываю еще винища - идет хорошо. Ставлю бутылку на землю, пододвигаюсь к
Ленке. Мы сосемся.
- Слушай, а давай здесь это... Ну, короче... А?
- Ты что, с ума сошел? А если кто идти будет?
- Ну, не на скамейке - можем поглубже в кусты зайти,а?
- Да нет, ты что?
- А что?
Я даю ей бутылку, она отпивает, потом я.
- Пошли, Ленка, что ты целишься? Сама говорила - последний день, последние
каникулы.
Пошли.
- Ладно, пошли. Только давай допьем сначала, хорошо?
Допиваем вино, я сую бутылку под скамейку. Мы поднимаемся и идем в глубь
деревьев. Я предлагаю:
- Давай сзади.
- А как еще? Ты думал, я на траву лягу? И не собиралась.
Ленка опирается руками о дерево, я задираю ей сзади платье и стягиваю вниз трусы
- сегодня на ней обычные, не те, что тот раз. Я расстегиваю штаны, вынимаю стояк
и засаживаю.
Вокруг - одни черные деревья. Задираю голову - там звезды.
Спускаю ей на жопу, застегиваю ширинку и говорю:
- Ну скажи - хорошо ведь было, да?
- Конечно. Дай сигарету.
- Держи.
Обнявшись, идем к Ленкиномудому. Смотрим друг на друга и лахаем, что пьяные и
что все нам по херу - и школа, и родоки.
- Твои будут ныть, типа, поздно пришла, а завтра в школу и все такое? -
спрашиваю я.
- Пусть ноют. Я их, это... В жопе видела, вот.- Ленка хохочет.
Первого сентября всегда хорошая погода - солнце, тепло. Только один год, помню,
шел дождь, и линейка у нас была не у входа, а в спортзале.
Иду к школе. Рядом прутся с цветами и со своими родоками малые - первый, второй
классы. Ну, и остальные, само собой: без цветов, но в белых рубашках, а бабы в
белых передниках.
Из прошлогодних двух восьмых сделали один девятый. Я рассматриваю их баб:
некоторые за лето стали ничего. Не то что наши кобылы - ни одной нормальной.
Кроме Князевой, само собой, но эта деловая - не подколоться. Видел ее летом пару
раз, здоровался, а она головой кивнет - и все. Но баба классная: мелирование
сделала, черные колготки в сеточку, туфли тоже ничего. Василенки что-то не видно
- может, поступила в свое педучилище.
В школе новый директор - рыжий веснушчатый дядька. Классная сказала - Гнуса
забрали в районо на повышение, а рыжий работал в обкоме. Он трындит ту же самую
бодягу, что раньше на первое сентября трындел Гнус, а еще раньше - Женя Лысый.
Женю тоже забрали на повышение - директором новой школы на Юбилейном.
После линейки расходимся по классам. Первый урок - история. Историца у нас та
самая, что в том году, - старая седая тетка, Софья Андреевна. Ей все до
лампочки, лишь бы доработать до пенсии. Что кому надо, то и поставит: надо три -
будет тебе тройка, надо пять - пожалуйста. Были бы все такие, как она, - не
учеба была б, а сказка. А то некоторые еще выделываются - орут, двойки ставят.
Потом ведь все равно поставят три, зачем надо дергаться?
В середине урока заваливает директор. Мы лениво встаем.
- Здравствуйте, ребята. Можете садиться. Я вот хотел бы поближе познакомиться с
нашими десятиклассниками. Зашел сейчас в десятый "а", теперь вот - к вам. Вы
все-таки выпускные классы, пример для всех остальных.
Язык у него подвешен лучше, чем у Гнуса - надрочился в своем обкоме. Пацаны про
таких говорят: "Когда ты пиздишь, я отдыхаю".
- Вот у вас сейчас урок истории, и я хочу задать вам вопрос из области новейшей
истории. Скажите, как вы думаете: в какой стране на сегодняшний день наиболее
вероятна пролетарская революция?
Все глядят на отличников - Князеву и Антонова. Князева уставилась в учебник -
она никогда не высовывается. Если спросят, - всегда все знает, а сама руку
никогда не подымет. А Антонов - этот, наоборот, любит повыделываться. И сейчас
уже руку тянет. Директор кивает ему, Антонов встает.
- Думаю, что пролетарская революция на сегодняшний день наиболее вероятна в
Италии. Рыжий смотрит на него, кивает головой.
- Достаточно смелое предположение, должен сказать. И не лишенное оснований:
коммунистическая партия в Италии достаточно сильна. Но думаю, что если там и
будет иметь место пролетарская революция, то произойдет это нескоро, а может
быть, и вообще не произойдет. Ситуация в мире меняется, и ваши учебники, к
сожалению, не всегда за этими изменениями поспевают. То, что еще вчера было
реальностью, становится достоянием истории, и в нашем меняющемся мире
пролетарская революция уже не является большетем, к чему этот самый мир
стремится. Надо это понять, ребята. Успехов вам.
Рыжий выходит из кабинета, мы привстаем, садимся. Антонов - весь красный.
Обосрался пацан.
Вечером звоню Ленке из автомата. Трубку берет мамаша.
- Алло, а Лену можно к телефону?
- Лены нет дома.
- А когда она будет?
- Не знаю. А кто это звонит?
Я вешаю трубку, выхожу из будки и иду к остановке посмотреть, сидит там кто из
пацанов или нет.
Никого, один пьяный Шура, старый рабочин-ский алкаш. На нем синие спортивные
штаны хабэ с отвисшими коленями, сандалеты, шляпа и облезлый плащ. Он поднимает
голову, смотрит на меня, хочет что-то сказать, но я не жду, пока он это
скажет, - иду к ларьку купить сигарет.
У Батона день рождения. Мамашу свою он куда-то сплавил, и мы гуляем у него: я,
Йоган, Крюк и двоюродный брат Батона - Миха. Он живет за Днепром, на Ветрах. Ему
уже двадцать один год, но он тормозной, как Батон.
Батон показывает нам магнитофон: не сильно еще добитую "Беларусь".
- Это я вчера купил за двадцать рублей у мужика на остановке. Еду с города
вечером, а он спрашивает: магнитофон не надо? Сам бухой уже. А у меня как раз
были бабки - стипуха за лето. Ну, я и взял.
- Ничего аппарат, - говорит Миха. - Тем более что за двадцатник. - Он достает из
сумки кассету. - Вот послушайте, самый цимус. Группа "Ласковый май". Типа, как
"Мираж", только лучше.
Миха включает кассету. Пацан поет про белые розы - так, в общем, ничего, но и
ничего особенного. Батон разливает винище по стаканам и чашкам: два больших
стакана 0,2, одна синяя чашка с отбитым краем, одна красная, и еще одна белая с
цветочком. На закусон Батон нарезал сало, хлеб и помидоры.
- Ну, будем, - говорит Крюк.
- С днем рождения, Саня. - Миха лыбится.
Мы чокаемся и выпиваем.
- Надо тебя оттягать за уши, - говорит Крюк.
- Вы что, охуели? Если все оттягаете, то от ушей ничего не останется.
Но Крюк не слушает.
- Надо, Федя, надо. - Он поднимается, подходит к Батону и начинает тягать за уши
- сначала слабо, потом сильнее и сильнее. Мы все считаем. На "шестнадцать" Крюк
дергает так, что Батон чуть не усерается.
- Ну, кто следующий? - лахает Крюк.
- Пацаны, вы что? Ну не надо.
- Ладно, помни нашу доброту, - говорит Йоган. - Наливай лучше.
Батон разливает, выпиваем. Играет "Ласковый май". Миха качается под музыку,
подпевает, потом спрашивает:
- А вы знаете, что это поет человек, который три года сидел на зоне?
- Откуда ты знаешь? - говорю я.
- Так, пацаны сказали.
- А они откуда знают? Пиздишь ты все.
- Да не, правда.
- Классные темы, - говорит Крюк. - Миха, продай кассету.
- За восемь возьмешь?
- Ты что? Своим пацанам - за восемь? Давай хоть за семь.
- Ладно, бери за семь.
Крюк отдает Михе два трояка и рубль.
- А вообще, пацаны, тут такое дело, - говорит Миха. - У меня есть кент знакомый
- в ларьке звукозаписи работает. Так что, если знаете, кому что записать надо,
то говорите - все сделаем на высшем уровне. А деньги на три части: треть мне,
треть ему и треть вам. У него все есть - любые группы, и наши, и ненаши. А если
не знают, какие группы, то пусть просто говорят, какие темы нравятся - наши или
ненаши или быстрые или медленные. А, пацаны?
Химик отпустил баб пораньше, а пацанов позвал в лаборантскую - хочет с нами
скентовать-ся. Сидим у него вчетвером: я, Антонов и Сухие. Я и химик курим его
"Космос". Химик у нас первый год, только после института. Ему двадцать два года,
и он весь кучерявый, как пудель.
- Вообще, пацаны, я тут посмотрел за эти две недели - как вы такое только
терпите? Учителя - сплошные старые идиоты, их не то что на пенсию, их на помойку
давно выкинуть пора.
Я лахаю, Антонов с Сухими тоже лыбятся, хоть сами учителей никогда не обосрут,
боятся за свои оценки и примерное поведение. Это мне все до жопы - тройки и так
поставят, а больше мне и не надо. Но химик зря понтуется - я сразу понял, что он
фраер. Были бы здесь свои пацаны, мы б ему быстро показали, где его место.
- Вообще, скажу вам, универ - это были пять лет кайфа. Нет, по правде. Лучшего
времени просто быть не может. Сами скоро убедитесь. Школа - это все не то:
учителя мозги пудрят, дисциплина, посещаемость и всякая прочая хрень. А в
универе на лекции можно не ходить - возьмешь потом у отличницы конспект, купишь
ей пару бутылок лимонада, а может, и так договоришься. А самое классное,
конечно, это наши пьянки в общаге. Портвейн "три семерки" - запомню на всю
жизнь. И девочек из общаги тоже на всю жизнь запомнил бы, если б мог -я их за
пять лет столько отымел, честно вам признаюсь, что они в голове уже все
перемешались.
Химик похабно лыбится, кидает бычок в пол-литровую банку - она у него вместо
пепельницы.
- Ничего, у вас еще все впереди, - говорит химик. - Вот закончите школу,
поступите в институты, и начнется веселая жизнь. Это мне - увы - придется еще
какое-то время поработать в одном коллективе с вашими любимыми учителя ми. Я же
сюда вроде как по распределению попал, чтобы не ехать в какую-нибудь глухую
деревню. Пришлось из двух зол выбрать меньшее.
Звенит звонок, начинается длинная, "подвижная" перемена.
- Ну, не смею вас больше задерживать. Успехов в учебе. - Химик лыбится.
Мы выходим из лаборантской, и я поворачиваю к спортзалу - попинать мячи.
Когда в школе только сделали радиоузел - я был классе в третьем - утром по нему
крутили зарядку, а на подвижной перемене - всякие дебильные песни. Малых
заставляли танцевать под них в классах, а пацанам с шестого по десятый давали в
спортзале баскетбольные и волейбольные мячи - пасоваться или кидать по кольцу. В
том году радиоузел накрылся, и ремонтировать не стали, а подвижная перемена в
спортзале осталась.
Как только физрук - Винни-Пух - сваливает, мячи начинают футболить ногами, и они
летают по всему залу с неслабой скоростью. Если даст баскетбольным в живот или
по яйцам - усцышься на месте.
В спортзале половина пацанов - в одном конце, половина - в другом. Мячи летают -
не надо баловаться. Я с ходу бью по баскетбольному - он уходит в лампу на
потолке, но ей ничего не станет, она под решеткой. Прилетают еще мячи, пацаны
чуть не бьются за них - каждый хочет отбить сам. Я выхватываю волейбольный мяч у
пацана с восьмого, бью. Ни в кого не попал, жалко.
В зал забегает Винни-Пух:
- Еб вашу мать, что вы делаете? Быстро собрать мячи! Жертвы аборта - вот вы кто!
Других слов с вами просто нет.
Пацаны ловят мячи, начинают пасоваться - типа, все нормально. Винни-Пух уходит в
свою каморку.
Сижу на остановке на Рабочем. Подваливает мужик: низкий, кучерявый, в красносиней
спортивной шмотке и старых советских кроссовках - колхозник самый
настоящий.
- Слушай, парень, где здесь живут цыгане?
- Там. - Я киваю головой в сторону Вторых Горок.
- А может, ты мне поможешь?
- А что надо?
- Вон ту хреновину донести до их дома. - Мужик показывает на здоровую картонную
коробку около столба. - Не, ты не думай, это не за спасибо. Я налью тебе - все
как положено.
- Ладно.
Я берусь за коробку с одной стороны, он - с другой. Она не тяжелая, но
здоровая, - одному волочь неудобняк. Я спрашиваю:
- А что в ней?
- Не могу тебе сказать. Секрет фирмы.
- А не возьмут за жопу? Тут ментовка рядом - опорный пункт.
- Не боись, все законно. Думаешь, - я что-то спиздил и волоку цыганам загонять?
Зачем мне таким заниматься? Я уже старый для этого.
Доносим коробку до цыганского дома, ставим перед калиткой.
- Дальше я сам. Ты меня на улице подожди.
Мужик заходит с коробкой в калитку.
Его нет минут десять. Я жду, курю, рассматриваю дом - двухэтажный, из белого
кирпича, с гаражом на две машины. На Горках такой дом только один.
Калитка открывается, мужик выходит с довольной рожей.
- Ну что, - дело сделано, можно теперь и от метить, да? У меня как раз есть
поллитра.
Мужик вытаскивает из сумки за горлышко бутылку водяры и прячет назад.
- Надо сначала жратвы купить.
Мы заходим в продовольственный, мужик берет полбулки черного хлеба и триста
грамм зельца. Потом перелазим через забор детского сада, садимся в беседке.
Мужик расстилает газету.
Пьем по очереди из горла. Ножа нет - хлеб ломаем, а зельц мужик покромсал на
газете своим ключом от квартиры.
После первой закуриваем.
- Давно пьешь? - спрашивает мужик.
- Ну, по-нормальному, не по-детски - года два.
- А попробовал давно?
- Водку - года три назад, а шампанское мне класса с третьего на Новый год
наливали. По чуть-чуть, само собой.
- А я - в первом классе попробовал. Даже не то что попробовал, а нормально так
вмазал. Я тогда со старыми своими в четырехквартирном жил, ну, в бараке, можно
сказать. И там соседка - девятиклассница - привела к себе подружек: Восьмое
марта отмечать. Вино купили, торт, хуе-мое. И меня позвала - я один дома сидел.
Налили мне грамм двести, как большому. Я ебанул, забалдел и что, ты думаешь,
стал делать?
- Не знаю.
- За цыцки их щупать.
- А они?
- А что они? Лахали.
- А с бабой когда первый раз?
- В седьмом классе. Тоже по пьяному делу и тоже с соседкой, только с другой -
той уже тогда не было, переехала. А в восьмом засадил бабе - ей сороковник уже
был, дочке - пятнадцать. Пока я ее в одной комнате драл, Санька, мой корефан, в
другой комнате дочке целку сломал. И главное, матка не хотела, чтоб дочка знала,
что она со мной, а дочка матке про Саньку ничего не сказала. Ну а ты во сколько
лет первый раз бабу отодрал?
- В пятнадцать.
- Тоже неплохо.
Мужик отпивает из бутылки, передает мне, а сам засовывает в рот хлеба и зельца,
жует. Я спрашиваю:
- А что ты вообще делаешь по жизни?
- Так, работаю на Кирова.
- На автозаводе?
- Ага.
- А кем?
- Слесарем.
- А это, ну, насчет цыган?
- А-а-а. Это - так, от случая к случаю, можно сказать.
- И не заебало тебя - на заводе? Я летом три недели отработал - думал, охуею.
- Ну а что делать - под пивбаром стоять, как синюги всякие?
- Не знаю. Но на заводе - ебал я в рот.
- Это ты сейчас так говоришь, а вот сходишь в армию, придешь...
- Не пойду я в армию. На хуй она мне усралась?
- Ну, не хочешь - не иди, если ты такой герой.
- На себя посмотри - чмо колхозное. Возишься целый день в мазуте, въебываешь,
как негритос, а ставишь себя, типа, деловой. Уебу - не подымешься.
- Еще посмотрим, кто кого.
- Пиздуй отсюда, ты понял? - Я хватаю его за воротник и накручиваю на кулак
около горла.
Мужик меньше меня и слабее, я его не боюсь. - Еще раз на Рабочем увижу - дам
пизды. И цыгане твои не помогут. Ты понял?
- Понял. Ладно, отпусти.
Я отпускаю воротник, беру пузырь - там водяры на два пальца - и допиваю.
- С ним по-хорошему - налил, как человеку, а он...
- Сделай фокус - скройся с глаз, понял?
- Понял.
Мужик забирает свою сумку и прет к остановке. Я остаюсь в беседке. Домой идти
неохота - опять родоки начнут ныть, что выпил.
Темнеет. Люди прутся с остановки - едут с регенератного и с завода Куйбышева,
волокут из сада детей, заходят в продовольственный за хлебом. Два пацана с
двадцать восьмой трясут у малых копейки. Я их знаю, но подходить лень. Я
вырубаюсь.
Открываю глаза - уже вообще темно. Смотрю на часы - пол-одиннадцатого.
Поднимаюсь и иду в автомат звонить Ленке.
У нас не было стрелок почти месяц - как бухнули винища перед первым сентября,
так и все: то у нее уроков много, то идет к подруге на день рождения, то с
родоками на даче.
Гудки, потом она берет трубку. Я говорю:
- Привет.
- Привет.
- Как дела?
- Нормально.
- Как школа?
- Как обычно - лажа.
- Давай, может, встретимся, а?
- Давай после выходных, во вторник.
- Около дома, как раньше?
- Нет, давай в центре, около входа в ГУМ.
- Около центрального или бокового?
- Около центрального. В семь. Ну, пока.
- Пока.
Стою около ГУМа. Уже пятнадцать восьмого, а Ленки нет. Тепло, как летом. По
Первомайской прут бабы в нормальных шмотках, с мелированием и начесами - на
стрелку или гулять. Я достаю из пачки "космосину" - последняя. Прикуриваю
зажигалкой, кидаю пачку в железную мусорку.
Иду к автомату, набираю номер. Короткие гудки. Сажусь на остановке на
"шестнадцатый" и еду к Ленке: надо конкретно поговорить, сколько можно
заниматься херней?
Поднимаюсь на пятый, звоню. Открывает мамаша - старая тетка малого роста, волосы
скручены в клубок, как у деревенской бабы.
- А Лена дома?
- Нет. А зачем она тебе?
- Так, поговорить надо.
- А откуда ты вообще ее знаешь? Ты не с ее класса - я тех всех знаю.
- Нет, не с ее. Так, знакомый.
Я поворачиваюсь и иду вниз по лестнице.
В беседке около дома никого нет, я сажусь на скамейку. Будет, конечно, херово,
если сейчас придут те гондоны, которые залупались около "Спорттоваров". Вдруг
они с этого дома или с соседнего?
Сижу, плюю под ноги. Минут через сорок или, может, через час, из-за угла выходит
Ленка с пацаном. Он малый, меньше ее, но крепкий. Я подхожу.
- Привет.
- Привет. А что ты здесь делаешь?
- Жду.
- Меня ждешь?
- Ага.
- И давно?
- Так, порядочно. А ты почему не пришла к ГУМу, как договаривались?
- Не смогла. Надо было к одной девчонке сходить, отдать кассету.
- Все ясно. А это кто такой?
- А какая тебе разница? Мой друг.
- И больше ты мне ничего не скажешь?
- А что тебе еще сказать? По-моему, ты сам все должен понять. Хотя бы сейчас.
- Ни хуя я не понимаю, ясно?
- Слушай, что ты к ней прицепился? - говорит пацан.
- А тебе слова не давали. Рот
...Закладка в соц.сетях
