Жанр: Драма
Школа
...ая кровать?
- У нас раньше моя двоюродная сестра жила - она здесь училась, в культпросвете,
кончила и уехала. Вот, ложись здесь.
- А туалет где?
- Выйдешь из комнаты - и направо.
Я нахожу туалет, сцу, смываю, возвращаюсь в комнату. Олька уже под одеялом. В
шмотках или нет - не видно.
Она говорит:
- Выключай свет.
Я жму на выключатель, снимаю рубашку, штаны и лезу под одеяло. На улице гремит
гром.
- Сейчас будет гроза, - говорит Олька. - Первый гром в этом году.
Окна не занавешены. Блестит молния, потом гремит еще. С шумом начинается дождь.
В комнате за стеной что-то падает. Скрипит дверь, слышно, как включается вода.
- Это папа. Наверно, его гроза разбудила. Блин, если пьяный, то будет сейчас
выступать.
- Еб твою мать, - говорит за стеной ее батька. - Дождь еще этот сраный. Олька,
ты дома?
- Дома!
- Хоть одна дома, еб твою мать. Одна проблядь где-то блядует, а другая дома,
наблядовалась уже. Теперь - да, теперь можно и дома посидеть, на всем готовом.
Я, блядь, работаю с утра до вечера, а они, суки, только блядовать умеют - кошки
драные.
- Хочешь, я пойду настучу ему по башке?
- Не надо. Он же пьяный - не соображает, что говорит.
- И часто он так?
- Концерты? Так, не очень. Когда напьется и не выспится. Его пьяного никогда
нельзя будить.
- Пробляди, суки вонючие! - орет он за стеной. - Я бы вас своими руками задушил,
на хер, да воспитание не позволяет. А эти - эти кто? Говно они, вот кто.
Пидарасы, бля, чмо сраное - и тоже туда, деловые все стали, просто еб твою мать.
- А что-нибудь можно сделать, чтобы он заткнулся? Он нам спать не даст.
- Бесполезно. Ничего не сделаешь. Не мен тов же на него вызывать?
Он еще бубнит минут пять, потом затыкается.
Я вырубаюсь, а когда просыпаюсь, - уже светло, в окно светит солнце. Я встаю,
натягиваю штаны и иду в туалет посцать. Потом - на кухню, пью холодную воду из
крана - и назад в Олькину комнату.
Она спит, волосы рассыпались по подушке, а под ними - мордочка, как у дитенка.
Вот бабу снял, называется: малолетка еще вообще.
Я беру сигарету, выхожу на балкон. Двор весь зеленый - одни деревья, из-за них и
домов толком не видно. Дворник метет тротуар, чирикают птицы. Небо синее,
чистое.
Я выкидываю бычок и иду назад в комнату. На столе в стопке тетрадей и книг -
Олькин дневник. Она правду сказала, что отличница: за третью четверть все
пятерки, а за вторую - одна четверка, по алгебре.
Семь часов, надо ехать на Рабочий - в школу. Сегодня придет фотограф снимать нас
на выпускной альбом.
Ольку не бужу - пусть спит. Выхожу из комнаты, обуваю "саламандеры". Замок на
двери точно такой, как у нас: черная круглая вертушка, крутится вправо.
На лестнице воняет горелым маслом. Я спускаюсь и выхожу из подъезда.
Фотограф - молодой и понтовый. Он в светлых летних "саламандерах", белых джинсах
и желтой тенниске "Лакоста".
Сначала фотографируемся в классе. Бабы все в белых передниках, накрашенные,
начесанные, пацаны - в белых рубашках. Я тоже одел свою - она у меня еще с того
года осталась.
Коноплева приносит из лаборантской модели по физике, и кто хочет,
фотографируется с ними. Потом фотограф щелкает нас за партами и около доски, с
классной.
- Это мой первый выпуск, - говорит классная фотографу. - В первый раз вот так
фотографируюсь с учениками.
- Все когда-нибудь бывает в первый раз, - говорит фотограф и подмигивает
бабам, - чтоб классная не видела. - Поначалу тяжело, а потом как понравится... -
Он лыбится. - Ну что, пойдем теперь на улицу, продолжим наш фоторепортаж.
Он щелкает нас около турников, потом на площадке - здесь, когда тепло, классы
собирают на линейки.
- Теперь давайте по два-три человека, кто с кем хочет, - говорит фотограф.
Я не хочу ни с кем, но чтоб особо не выделяться, фотографируюсь с Сухими и
Антоновым - типа, все пацаны класса. Потом подходит Князева, говорит:
- Давай с тобой сфотографируемся.
- Ну давай.
Я обнимаю ее сзади, она кладет мне руку на плечи. Фотограф прицеливается и
щелкает.
У меня стрелка с Олькой, идем с ней по "рентгену". Она злая, как черт. Я
спрашиваю:
- Ну что, куда пойдем?
- Не знаю. Куда хочешь, туда и иди, а я домой.
- Чего "домой"? В чем дело?
- Ни в чем. Я тебе сказала - хочу домой! Что тебе непонятно?
- Да мы только встретились пятнадцать минут назад...
- Ну и что, что пятнадцать? Хоть три минуты. Я тебе сказала, что не хочу никуда
идти, хочу ехать домой. Ты это понял или ты дурной?
- Понял.
Мы разворачиваемся, переходим дорогу и идем к остановке.
- Мне тебя проводить?
- Как хочешь.
- Ты скажи - да или нет?
- Я сказала - как хочешь.
Подходит "тринадцатый", мы садимся. Она становится в самый зад, я трусь рядом,
типа, даже и не пацан ее, а так, мудак какой-нибудь, который цепляется к бабе,
хочет познакомиться, а она посылает его в жопу.
- Хайль Гитлер! - орет на весь автобус мужик в голубой майке.
- Э, ты что? - К нему поворачивается другой, в пиджаке. - Тебе, может, за
Гитлера по ебалу на щелкать? Немец тут сраный нашелся.
- Не, ты меня не понял. Я не за Гитлера, я это - против врагов.
- А кто твои враги?
- Мои враги - жиды и цыгане. Душил бы гадов своими руками.
- Правильно, этих надо давить. Держи пять.
Автобус останавливается, мы выходим. Олька идет к своему дому, я - за ней. Не
знаю, что делать: идти до ее дома или вернуться на остановку и ехать домой?
- Если хочешь, пошли ко мне - чаю попьем, - говорит Олька.
- А батька дома?
- Нет. И мамы тоже нет. Никого.
На кухне я сажусь на табуретку. Олька ставит чайник. Стекло в двери выбито.
- Это - папа, - говорит она.
- А-а-а.
- У него бывают заходы. А когда трезвый, то всегда нормальный. Ему просто пить
не надо.
- А кем он работает?
- Инженером на лифтовом. И мама тоже там. Экономистом в отделе труда и зарплаты.
Олька наливает чай, достает из шкафчика сахарницу и блюдце с вареньем. В варенье
плавают крошки батона.
Пьем чай, потом идем в Олькину комнату. Я обнимаю ее, и мы сосемся. Я сую руку
под юбку, но она сразу ее убирает. Малая еще, а рука сильная.
Потом мы смотрим в большой комнате телевизор и курим.
Щелкает замок, Олька резко тушит сигарету, кидает бычок в пепельницу и берет со
стола жвачку - она жевала ее перед этим, потом вынула изо рта, скрутила в шарик
и прилепила к столу.
- Ты можешь курить, она тебе ничего не скажет, - говорит она.
Заходит мамаша - молодая еще, хиповая: накрашенная, в джинсах и белой кофте с
рисунком - такие привозят из Польши. Я говорю:
- Здравствуйте.
- Познакомься, мама. Это мой друг Сергей. Сергей, это моя мама.
- Очень приятно, - говорит мамаша.
Я бубню:
- Очень приятно.
Мамаша выходит из комнаты.
- Ну я, наверно, пойду?
- Посиди еще, ладно?
- Нет, пойду.
- Ну, как хсчешь.
Последний звонок. Все классы согнали на площадку во дворе школы. Директор
толкает речь. Я его не слушаю, думаю только про то, чтобы все скорее кончилось.
Несколько наших баб плачут, черная тушь растекается по щекам. Их в этой школе
имели во все дырки, ставили двойки, обзывали блядями, проститутками и умственно
отсталыми, а они еще и плачут. Не все, само собой: Князева не плачет. Я
спрашиваю:
- А ты почему такая спокойная? Смотри, как все рыдают.
- Что я - дура? Им нравится - пусть плачут.
- Ну, вообще да.
Мамаша Коноплевой приволокла фотоаппарат "ФЭД", и мы фотографируемся всем
классом в саду, под деревьями, потом расходимся по домам.
Я на ходу жру, переодеваюсь и еду в город: у меня стрелка с Олькой в два часа -
вечером она не может.
Встречаемся, как обычно, на остановке у Дома советов, и идем гулять по
Первомайской.
- Везет тебе, - говорит Олька. - Школу закончил. А мне еще три года мучиться.
- Какая это мука? Тем более, ты отличница.
- Ну так что, что отличница? Значит, я должна любить школу?
- Не знаю.
Навстречу идет лысый дядька. Дужка очков обмотана синей изолентой, на ногах -
стоптанные тапки, около уха держит транзистор. Слышно, как кто-то выступает и
ему хлопают.
Еще один мужик - в пиджаке, с галстуком - тоже прется по улице с приемником.
Я спрашиваю у Ольки:
- Что они все слушают?
- Ты что, не знаешь? Съезд народных депутатов.
- Не-а.
- Ну ты даешь. У нас дома только и разговоров, что про съезд. А твои что, про
это не говорят?
- Они вообще друг с другом почти не говорят, и я с ними тоже редко.
- А-а-а.
Подходим к молочному ларьку.
- Хочу мороженого, - говорит Олька.
- Пошли лучше в "Пингвин" - посидим, нормального мороженого схаваем - с сиропом,
а не это чмо.
- Не хочу в "Пингвин". Купи мне сливочное за тринадцать копеек.
- Давай лучше пломбир за двадцать.
- Не надо мне указывать, какое мороженое есть. Какое хочу, такое хочу.
- Ладно, не ори. Куплю за тринадцать.
- Все, поздно. Иди. До свидания.
- Что с тобой такое?
- Ничего. Сказала - иди.
Олька уходит по тротуару. Я догоняю ее.
- Что с тобой сегодня такое?
- Ничего. Что и всегда. Все надоело, все задрали.
Олька начинает плакать, прижимается ко мне. Я обнимаю ее.
- Знаешь, как они меня уже достали?
- Кто - они?
- Родители, кто еще? У мамы - любовник, папа пьет, а до меня им дела нет, я им
вообще не нужна. Им было бы лучше, если б меня вообще не было. Не надо было
вообще меня рожать.
- Ладно, успокойся. Положи ты на них.
- Дай мне сигарету.
Первый экзамен - математика. Пишем его в своем кабинете, в физике. Кроме нашей
математицы, в классе еще одна, Остроумова, - она вела у нас в восьмом классе, -
и, само собой, классная. Как только принесли из районо конверт с заданиями,
математица с Остроумовой сели и сделали их все под копирку. Теперь разносят по
рядам, а классная помогает: подбегает к каждому, спрашивает, какое задание
нужно, и приносит. Мне принесла четыре первых. Я их аккуратненько перекатал
сначала на черновик, потом на чистовик, потом переписал условия пятого - типа,
начинал решать. Теперь сижу, балдею, смотрю в окно. По двору носятся малые со
школьного лагеря.
Подходит математица, берет мои листки, смотрит.
- Некоторые за девятый и десятый класс так обленели и отупели, что даже готовое
переписать без ошибок не могут. А ты хоть переписал правильно - и то молодец. -
Она лыбится.
После экзамена все сдают свои листки и вываливают из класса, кроме Антонова и
Князевой, - их математица оставляет, чтобы они "оформили работы как следует".
Это значит, математица с Остроумовой будут проверять каждую цифру, каждый
плюсик, чтоб, не дай бог, не прицепились в районо, а то возьмут и перечеркнут
пятерки, исправят на четверки, и получат тогда Антонов с Князевой не золотые
медали, а серебряные.
Дома сбрасываю костюм, одеваю спортивные штаны и майку, беру учебник по физике,
покрывало и лезу на крышу загорать. Из четырех подъездов люк на крышу есть
только в нашем, но я не вылазил туда года три. Вчера на консультации наши бабы
говорили, что загорают на сто семидесятом доме, и я тоже захотел.
Поднимаюсь по железной лестнице, открываю люк, вылажу. Обзор неслабый. Деревья,
улицы, машины, пятиэтажки, школа, завод Куйбышева, регенератный, ремзавод,
трубы, дым.
Кругом валяются бычки и бутылки от "Мартовского". Видно, кто-то недавно вылазил.
Может, Андрей с первого этажа со своими корефанами?
Расстилаю покрывало, снимаю штаны с майкой и ложусь. Учить физику лень, и вообще
- куда мне спешить? До экзамена еще пять дней.
Внизу гудят машины, орут малые. Я достаю сигарету, закуриваю, смотрю на облака.
Лежим с Олькой на пляже на Днепре. Я - с учебником по физике, она - с книжкой
Чейза. В купальнике она смотрится классно: фигура - что надо. Издалека никогда
не скажешь, что малая.
Жарко, народу много - пацаны, бабы, мамаши с малыми, деды в "семейниках" по
колено и старухи с отвислыми грудями. А бабы есть ничего - одна лежит около нас,
в оранжевом купальнике, тоже читает книжку.
- Что ты на нее смотришь? - громко спрашивает Олька.
- Не смотрю я на нее.
- Нет, смотришь.
- Сказал - не смотрю, значит - не смотрю.
- Неправда, смотришь. Что, хочешь с ней по знакомиться?
- Ага, само собой.
- А хочешь - я подойду к ней и скажу: мой парень хочет с тобой познакомиться. Я
б, конечно, на твоем месте с такой крысой не знакоми лась, но тебе видней.
Баба закрывает книжку, глядит на нас и говорит колхозным голосом:
- Э, малая, это ты про меня?
- А если и про тебя - что тут такого?
- Следи за базаром, а то щас нащелкаю по еблу.
- Сама следи за базаром.
- Э, ты что, хочешь, чтоб я встала? Тогда ты ляжешь.
- Я и так лежу. И ты меня не пугай, коза сраная.
- Щас увидим, кто коза сраная.
- Э, ты поспокойнее там, - говорю я бабе. - Тебя еще здесь никто не трогал.
- Не хватало еще, чтоб меня трогали. Скажи своей малой, чтоб не брала много на
себя, а то ставится выше консервной банки.
- Ну, а дальше что?
- Ни хуя.
- Вот давно бы так.
Баба открывает свою книжку и читает дальше.
- Ладно, пошли купаться, - говорю я Ольке.
- Пошли.
Вода - ледяная. Олька заходит по колено, а дальше - боится.
Я ныряю - ну и холодина, - выныриваю и брызгаю на нее. Она пищит, брызгает на
меня. Я подплываю, хватаю ее за плечи.
- Сейчас утоплю.
- Еще кто кого утопит.
Мы кувыркаемся в воде, как малые, орем на весь пляж, брызгаемся.
Выходим из воды - течение снесло нас метров на сто в сторону от шмоток. Идем
вдоль берега назад, падаем на покрывало чуть живые. Олька одевает свои солнечные
очки. Классно так - накупаться, потом поваляться на солнце, погреться.
По Днепру плывет моторка. За ней расходятся волны, и малые прыгают на них, пищат
и хохочут.
Сижу на консультации по физике. Вопросов ни у кого нет: кто учил, тем понятно
все, остальным, вроде меня, - ничего. Все ждут, когда классная свалит, чтобы
можно было наметить билеты. Ясно, что она не зря оставила пачку билетов в своем
столе, в верхнем ящике - Коноплева перед консультацией залезла и нашла. Классная
знает, что мы наметим билеты, но притворяется, типа, все, как надо.
- Ну, ладно, ребята, успехов вам. И не волнуйтесь: все будет нормально, -
говорит она и выходит из кабинета.
Бабы идут к столу, достают билеты. Все толпятся около них, кроме Антонова,
Князевой и Сухих. Эти собираются уходить.
- Э, постойте, - говорит Коноплева. - Да, я понимаю, - вы, конечно, все знаете,
все выучили, и вам все равно какой билет отвечать. Ну а если вытянете чей-нибудь
намеченный?
- Не бойтесь, я буду тянуть из ненамеченных, - говорит Антонов.
- Ладно, смотри. И вы тоже, хорошо?
Отличники и Сухие уходят.
- Какой ты билет хочешь? - спрашивает меня Коноплева.
- Мне все равно. Любой. Скажите какой - и я выучу.
- Ты что, такая основа по физике, что любой билет выучишь?
- А что, на тройку можно и любой.
- Ну, не знаю. Ладно, билет номер семь.
- А что в нем?
- Нет времени, дома сам посмотришь - мы все билеты писали.
Я иду домой. На небе тучи, сейчас пойдет дождь. На качелях катается малая. Ей
лет двенадцать, приехала в гости к своей тетке, Людке со второго этажа, и
катается на качелях с утра до вечера. Мамаша говорит, что эта малая - шизанутая,
учится в школе для дурных.
Районо не разрешило на выпускном пить водку и вино. Можно только шампанское, и
то - строго по бокалу на человека.
Я, Антонов, Князева и Бочарович хотели раскрутить классную, но она уперлась. Вы,
типа, уйдете из школы - и все, а нам здесь еще работать и работать.
Тогда мы скинулись на три пузыря портвейна. Предлагали и Сухим, но эти, само
собой, отказались.
Первый раз бухаем в мужском туалете на первом этаже - пузырь на четверых, из
горла. Я и Антонов суем два других пузыря под пиджаки и берем с собой в
столовую.
Там за одним столом - наш класс и "а", за вторым - учителя и родоки. На столах -
торты, шампанское и лимонад.
Я беру бутылку шампанского, обрываю фольгу, раскручиваю проволоку. Пробка - в
потолок, бабы пищат, шампанское проливается, но немного. Я хватаю бокалы и
разливаю.
За вторым столом разливает директор. Потом он встает, берет бокал и говорит
тост:
- Мы рады поздравить вас, ребята, с окончанием школы и со вступлением во
взрослую жизнь. Нам и грустно, и радостно в этот день. Грустно, потому что вы
уходите из нашей школы навсегда, и радостно, потому что мы за вас спокойны и
верим в то, что вы сможете найти свою дорогу в жизни. За вас, ребята!
- Рыжий пиздит без бумажки - совсем, как Горбачев, - шепчу я Антонову.
Он лахает. Чокаемся, проливая "шампунь" на стол, пьем. Идет нормально, но
главное теперь - не останавливаться. Я открываю пузырь и разливаю под столом в
чашки. Пусть думают, что в чашках лимонад.
Родоки забирают остатки шампанского на свой стол: типа, вы по одной выпили - и
хватит, это вам районо больше на разрешает, а мы и еще можем. Но что нам ваш
"шампунь", когда есть винище?
Чокаемся чашками - нам уже все до лампочки. Бабы не все знают, что у нас налито,
суют чокаться чашки с лимонадом. Выпиваем, вылазим из-за стола и идем в актовый
зал танцевать. Последний пузырь чернила остается под столом.
Я подхожу к магнитофону, включаю его, не глядя, что за кассета. "Ласковый май" -
ну и пусть. Мне уже хорошо, и все до жопы. Нас пока только четверо на весь зал -
я, Антонов, Князева и Боча-рович. Остальные еще в столовой. В углу валяется куча
надутых шаров - типа, для украшения. Я подхожу, бью по ним ногой - шары
разлетаются, и мы футболим их по залу, как малые.
Заходят несколько наших баб и "а" класс. Пили они или нет - не знаю, не видел. Я
предлагаю:
- Пошли добьем винище.
- А не рано? - спрашивает Бочарович. - Что мы потом будем делать? До утра еще
времени - море.
- Найдем еще, не бойся. Пацаны принесут.
- А их пустят?
- Я сам пущу.
Все это, само собой, понты. Никакого бухла пацаны не принесут, наоборот, сами
захотят бухнуть на халяву, но меня это сейчас не волнует.
Родоки и учителя - еще за столом. Директор разливает водку. Ничего себе. Значит,
кто-то из родоков принес. А нам, значит, нельзя.
Классной стыдно, что мы их засекли, - вся покраснела, начинает заговаривать
зубы:
- А почему вы не танцуете, ребята?
- А мы уже потанцевали, сейчас вот лимонада попьем - и обратно, - говорит
Князева.
Я незаметно беру из-под стола пузырь, сую под пиджак.
Выпиваем винище в мужском туалете на втором - опять из горла. Я ставлю бутылку
за унитаз, вынимаю "Космос".
- Дай и мне, - говорит Князева.
Я сую ей сигарету, щелкаю зажигалкой, подкуриваю ей и себе.
- Ну, вы как хотите, а мы - танцевать, - говорит Бочарович. Они с Антоновым
уходят, мы с Князевой остаемся вдвоем.
- Решил уже, куда будешь поступать? - спрашивает она.
- В "машинку" скорее всего. А ты?
- В Москву, в эмгэу, на геофак. Там конкурс небольшой - может, поступлю. После
такой школы, как наша, особо никуда не поступишь. Я вот с репетитором занимаюсь,
только, наверно, уже поздно спохватилась.
Князева смотрится классно - в синем платье чуть ниже колена, в черных колготках,
накрашенная.
Я открываю окно, выкидываю бычок. Внизу - трое пацанов. Они на год меня младше,
в том году закончили восемь классов и ушли в учило.
- Здорово, Бурый! - орут они. - Открой дверь, пусти нас.
- Рано еще. Позже подходите. Сейчас вас сразу засекут и выгонят.
- Не пизди ты, мы тихо будем сидеть.
- Сказал - потом.
Закрываю окно. Князева кидает бычок в унитаз и смотрит на меня. Пусть смотрит,
сколько хочет, мне все равно.
Идем с ней в зал танцевать, влазим в чей-то круг. Смотрю - рядом классная,
математица, директор. Все танцуют - крутят жопами, трясут руками. Ничего себе.
Между песнями директор наклоняется мне к уху. От него неслабо тянет водкой.
- Сергей, ты должен знать, где здесь поблизости можно купить водки.
- Да, конечно.
- Вот держи. - Он вытаскивает из кармана пятидесятку. - На три бутылки хватит?
- Должно хватить. Обычно по пятнадцать.
- Вот и хорошо.
Я выхожу из зала, спускаюсь по лестнице, открываю щеколду. Человек пять пацанов
- тоже семьдесят третий год - толпятся на крыльце.
- Привет, Бурый. Мы пройдем, а?
- Ну проходите, только особо не светитесь, хорошо?
- Ладно, не сцы.
Иду на точку в своем подъезде, беру три пузыря. Сую их под ремень, забираю
пятерку сдачи. Уже темно - часов одиннадцать или больше.
Подхожу к школе - дверь закрыта. Про это и не подумал. Молочу в дверь - не
открывают. Иду за угол, к окнам столовой - может, оттуда кто увидит. Машу
руками, ору, потом опять иду к двери. Открывает почему-то мой батька.
- Привет. А я решил прогуляться по школе, слышу - кто-то стучит. Ты куда ходил?
- Директор за водкой посылал.
- А, водочка - святое дело. - Батька уже нормально датый. - Думаю, он не
обидится, если мы для начала понемножку с тобой - за твой выпускной, а?
- Само собой, не обидится.
Мы заходим в туалет, я достаю один пузырь, даю батьке. Он открывает.
- Ну, за твое окончание школы, сынуля.
Он отпивает из горла, потом - я.
- А теперь пошли туда, где все, - говорит батька. - Нехорошо в такой день
откалываться от коллектива.
Я нахожу директора, отдаю ему водяру и пятерку сдачи.
- Мы тут по чуть-чуть выпили с моим отцом...
- Ничего, все нормально. Пошли в столовую - еще понемножку.
За столом - директор, химик, военрук, Антонов и Князева. Директор разливает
водку:
- Ну, за вас, ребята. За наших лучших учеников.
Охереть надо - я тоже в лучшие затесался. Пьем, закусываем тортом.
Я вылезаю из-за стола и иду в актовый зал. Моргает цветомузыка, танцует толпа
всякого народа - пацаны с района, бабы, девятиклассники, чьи-то друзья и
подруги. Танцевать лень, да мне и так уже хорошо. Я сажусь на стул в углу.
Подходит мамаша.
- А, вот ты где. А я тебя ищу. Мы с отцом уходим. Мне завтра рано на работу, и
ему тоже не стоит здесь оставаться: кто-то принес водку. Смотри, чтобы все было
нормально.
- Да, обязательно.
Она уходит. Я вырубаюсь.
Открываю глаза - рядом на стуле спит Батон. Я не знал, что он придет. Народу
стало меньше - видно, уже поразбегались.
Выхожу в коридор, иду по третьему этажу. Темно. В классах ремонт, парты
выставили в коридор. Около "истории" на партах сидят Князева и Жора - он в том
году закончил восемь классов, учится в строительном технаре. Они сосутся. Я
поворачиваю назад.
В начале коридора высунулся в окно Антонов. Я хлопаю его по жопе.
- Ну, как?
Он поворачивается - морда вся белая. Видно, тошнил.
- Все в порядке.
- Ну и хорошо.
Подходит классная - бухая и веселая.
- Вы не представляете, как я волновалась, ребята. Это же мой первый выпуск. -
Она смотрит на Антонова, но не видит, что ему херово. - А вы встречать рассвет
идете?
- Да, идем, - говорю я.
Встречать рассвет идем к Днепру. Наш класс, кроме двух или трех баб, классная и
директор. "А" класс не идет.
У директора из кармана торчит бутылка водки, заткнутая салфеткой.
Бабы идут, взявшись за руки, поют "Белые розы". Мы с Антоновым - самые
последние. Ему уже лучше.
Проходим через Горки, спускаемся к Днепру, садимся на траву. Я подстилаю свой
пиджак, и мы усаживаемся на него вдвоем с Князевой. Сухие и Антонов тоже сажают
баб на свои пиджаки.
Директор достает пузырь и пластиковые стаканы. Наливает, мне, классной и
Антонову.
- Кто еще будет, ребята? Сегодня такой знаменательный день, что и выпить - не
грех. Больше никто не хочет.
- Ну, как знаете, - говорит директор. - За ваше светлое будущее. Я искренне
верю, что оно у вас будет светлым. В стране произошли перемены, у вас сейчас
намного больше возможностей.
Выпиваем, и директор сразу разливает остаток водяры. Получается по три капли.
Солнце только что взошло и висит над Днепром, над микрорайонами на том берегу,
над портом и новым мостом. Князева прижалась ко мне, я обнимаю ее за плечи.
- Наверно, уже пора по домам, ребята, - говорит классная. - Отоспитесь сегодня,
а завтра придете за документами. Я характеристики под готовлю.
Поднимаемся с Олькой по лестнице в моем подъезде. Она сама захотела приехать на
Рабочий.
Говорит - ты в институт готовишься, у тебя времени мало.
Родоки дома, поэтому ко мне не пошли, просто погуляли по району. Потом я ей
рассказал, что загорал на крыше, и она прицепилась: давай поднимемся с тобой,
хочу на крышу.
На пятом Сергеевна из сорок девятой расстилает перед дверью мокрый половик.
- Куда это вы собрались?
- На крышу, тетя Люда, на крышу. Хотим прыгнуть вниз - посмотреть, насмерть или
нет.
Людка качает головой: придурки, что с вас возьмешь? Олька улыбается. Она сегодня
похожа на совсем малую - в шортах и польской майке с Микки-маусом.
Я первый лезу по железной лестнице, открываю люк и помогаю подняться Ольке.
Уже темно. Торчат на фоне неба антенны, светятся красные огни на трубах завода
Куйбышева. Мы подходим к краю.
- Страшно, - говорит Олька и отступает назад.
Садимся около будки, в которой люк. У меня пузырь "Агдама" - я его взял в
батькином загашнике. Вырываю пробку перочинным ножом, передаю бутылку Ольке. Она
отпивает и отдает мне назад. Я тоже отпиваю. Достаю пачку "Столичных",
вытаскиваю по сигарете себе и ей, подкуриваю.
Внизу гудят троллейбусы, стучат по асфальту каблуки.
Я отпиваю еще.
- Как выпускной? - спрашивает Олька.
- Я ж тебе уже все рассказал.
- Нет, я вообще спрашиваю, - что ты сейчас про это думаешь? Вот ты вчера
закончил школу...
- Да ничего я особо не думаю. Закончил - и закончил.
Внизу чья-то мамаша орет:
- Саша! Саша! Быстро домой!
- Меня так тоже допекала мамаша, когда малый был, - говорю я.
- А меня и сейчас еще допекает, если хочет повыделываться.
Я выбрасываю бычок. Искры от него разлетаются по крыше. Придвигаюсь к Ольке, мы
сосемся. Потом я беру бутылку, делаю глоток и передаю ей.
май 2002 - декабрь 2002, Москва, Могилев
Закладка в соц.сетях
