Жанр: Драма
Школа
...В палате Григорович готовится отваливать - надел больничную робу, взял с вешалки
халат для улицы - темно-синий, фланелевый. Он спрашивает меня:
- Слышь, может, у тебя носки есть? А то так как-то, бля, несолидно.
Мне мамаша принесла две пары чистых носков, и я даю ему одну.
- Ну, давай.
- Давай.
Он скручивает халат, сует под пижаму, чтоб не видела сестра на посту, и выходит
из палаты - типа, в туалет.
Вечером на кресле сидит новая баба - молодая, лет семнадцать-восемнадцать. Я
подхожу и прислоняюсь рядом к стене. На морду она не очень - горбоносая,
прыщавая, - но побазарить все равно можно. Мало ли что?
- Привет. Что, новенькая?
- Да, вроде того.
- Сегодня положили?
- Ага.
- А откуда ты вообще, с какого района?
- Ну, допустим, с Ветров.
- А почему "допустим"?
- А это что, допрос?
- Нет, так просто. Интересно.
- А не засунул бы ты свой интерес знаешь куда?
Шизик просыпается и начинает реветь. Рядом с ним - уже другой амбал, не тот, что
был утром. Он подходит к посту и что-то говорит сестре.
- Что это было? - спрашивает баба.
- Так, пацан из дурдома. Проснулся вот.
- И что, он так просто здесь лежит?
- А ты что, раньше его не видела?
- Ну я же не знала, что он с дурдома.
- А откуда, по-твоему? Лежит на коридоре, с ним амбал этот.
- А ты здесь давно?
- Три дня.
- И что с тобой такое?
- Так, пописали. А у тебя?
- Аппендицит.
- Что, резать будут?
- Нет. Просто приступ. Таблетки дают, уколы.
- А-а-а.
- Ну, спасибо за разговор, я пошла в палату.
Я тоже прусь в палату, ложусь на кровать. Делать нечего. Читать надоело - читал
эту книгу на тихом часу: мужики страниц сто тянули рыбину - сорвалась.
Утром насчет Григоровича подняли хай - когда заметили, что свалил. Приехал
конвой, - а его нет. Ну и что они сделают? Побегали, покричали и заткнулись.
Перед обедом на его кровать положили нового пацана. У него язва, будут резать.
Он все время лежит и слушает плеер. Я спрашиваю:
- Что ты слушаешь?
- Группа "Кино". Смотрел кино "Асса"?
- Да, смотрел.
- Они там последнюю песню пели.
- Помню, ничего такая песня.
- Здесь ее нет, но есть другие, тоже классные. Хочешь послушать?
- Да.
Он дает мне плеер - добитую поцарапанную "Электронику". Я одеваю на голову
наушники, жму на кнопку. Пацан правильно сказал - песни классные.
Я прокручиваю кассету три раза, пока не садятся батарейки. Пацан лежит на своей
койке и смотрит в потолок.
- Э, слушай, у тебя еще батарейки есть?
- Не-а. Это последние были. Что, понравилось?
- Ага.
- Могу дать переписать.
- У меня нет магнитофона, не на чем слушать.
- А-а-а.
Несколько мужиков лежат на койках и читают, остальных в палате нет. На потолке
горят обмазанные побелкой лампы. В окне светится второй корпус больницы.
Утром на обходе врач говорит мне, что завтра выпишут.
После завтрака иду в процедурный на укол - сейчас я уже ходячий, надо везде
самому. Ложусь на кушетку, и медсестра делает укол - ногу сводит противная
судорога.
В палате одеваю халат для улицы и спрашиваю у пацана с плеером:
- Пойдешь на улицу?
- Не-а. Я лучше тут посижу, почитаю.
У него на тумбочке - целая стопка книг. Он лежит и с утра до вечера читает.
Посреди двора - фонтан. Труба ржавая, штукатурка обсыпалась. Работает он или нет
- не шаю, сейчас все равно бы не включали. Я обхожу вокруг него и прусь к
воротам. Выйду в город - не буду ж я здесь по двору ходить кругами, как старики
какие-нибудь и рахиты.
Шлепаю по мокрым грязным тротуарам. Холодно. По небу ползет дым из труб
"Химволокно". Бухнуть бы где-нибудь, только где ты бухнешь? Скорей бы выписаться
из этой сраной больницы. Заебала она уже. Все вообще заебало.
Мы с Луней премся в институт на подготовительные курсы. Оба бухие - выдули у
него дома две банки чернила. Луня тоже с Рабочего, только учится в двадцать
восьмой и живет в пятиэтажке около "стеклянного" магазина.
- Ой, блядь, в лужу стал! - вопит Луня. - Что за погода такая сраная?
- А что ты хочешь? Весна, март месяц. Да, это самое... Может, не пойдем на курсы,
а?
- Не, надо идти.
- Да ты все равно ничего не поймешь.
- Зато я все запишу.
- И на математику останешься?
- Не, не останусь. Ненавижу, когда она стоит над душой. "Вам все понятно? А что
вам объяснить?" Ну ее в жопу.
Проходим через двор магазина "Изумруд", в арку - и прямо к первому корпусу
"машинки", машиностроительного института.
- Бурый, а ты это... Знаешь, что здесь до войны было? В институте, в смысле?
- Не-а.
- Училище кагэбэ. Здание специально для этого построили. А во дворе тюрьму
сделали - теперь там вроде библиотека. Мне дядька рассказывал - он, когда здесь
уже институт стал, в нем учился, а во дворе еще тюрьма была, и в ней его друган
сидел. И он ему... это... передачки, записочки передавал через надзирателей.
- Херня какая-то. Такого быть не может, что бы институт, а во дворе - тюрьма.
Может, еще скажешь, у них дискотеки вместе были?
Я ржу, Луня тоже. Потом он говорит:
- Не, это правда было - только недолго. Потом тюрьму в другое место перенесли.
Тетка-вахтерша смотрит на нас через очки:
- Вы куда, ребята?
- На курсы.
- Хорошо, проходите.
Снимаем куртки, сдаем в гардероб и поднимаемся по широчущей каменной лестнице со
стертыми ступеньками. Физика в четыреста первой. Почти все уже на месте.
Большинство пацанов на курсах - недоделки и лохи. Кидаются друг в друга
бумажками, как малые. Разговоры - только про НЛО, фантастику и учебу. Я с ними
даже не здороваюсь. Есть пара нормальных - эти одеты классно, и вообще видно,
что ничего пацаны, но они редко приходят и ни с кем не базарят, только между
собой. Так что я только с Луней кентуюсь. Кроме пацанов, ходят еще несколько
чмошных очкастых баб. На этих и смотреть не хочу - хуже чем в своем классе.
А сегодня первый раз пришла одна нормальная. И одета классно, и на морду ничего.
Сидит и читает книжку - "Мастер и Маргарита", физика не слушает. Хотя его можно
и не слушать: он никогда никого не дергает, а если вызывает к доске решать, то
только по желанию.
Луня совсем окосел, поет мне в ухо песню:
Раздался треск - и целка лопнула,
И потекла по ляжкам кровь,
А пацаны смеялись здорово,
Вот вам и первая любовь.
Баба спереди - корявая, с прыщами на морде, - все слышит и поворачивается к нам:
- А потише можно?
Луня лыбится, я тоже. Баба фыркает и отворачивается назад.
Я читаю надписи на парте: "Если в эту субботу ты будешь пьян, приходи во вторую
общагу, комната 120. Там тебя ждет суперсексбомба Галина".
Показываю надпись Луне. Он лыбится:
- Заходишь ты в эту комнату, а там тебя встречает грузин - давай, типа,
подставляй жопу.
Физик смотрит на часы и говорит:
- Ну, на сегодня можем закончить, если у вас нет вопросов.
Все встают и вываливают в коридор. Мы с Луней откалываемся и идем вниз по
лестнице. Я спрашиваю:
- Бабу видел?
- Какую бабу?
- Ну, такая, с мелированием, недалеко от нас сидела, книжку читала. Первый раз
сегодня была.
- Не, не заметил. А ты что, ее снять хочешь? Тогда бери ее и поехали ко мне - у
меня хата свободная. Давай, а? Я не отвечаю.
Одеваемся, выходим на улицу. В темном дворе "Изумруда" стоят какие-то пацаны,
могут на нас залупнуться как нечего делать, - Пионеры все-таки, враги. А
постелить двух бухих пацанов с Рабочего - это как два пальца обосцать. Но им,
видно, сегодня не до нас.
При выходе со двора, под аркой, на стене написано баллончиком: "Бог любит тебя".
И тут же другим почерком: "Это Жора". А рядом: "Днепр-Могилев - чемпион".
- Скоро футбол начнется, да? - спрашивает Луня. - Чемпионат СССР - киевляне,
"Спартак"... Аты как думаешь, "Днепр" в этом году выйдет в первую лигу, а?
Я молчу - он меня уже задрал сегодня.
Идем с батькой на базар покупать мне "Аляску". В этом году мне она уже не нужна
- зима кончилась. Но мамаше дали на работе премию, и она говорит:
- Надо Сереже купить хорошую куртку. Может, все-таки поступит, студентом станет,
так надо будет поприличнее одеваться. Школьник - это одно, а студент - совсем
другое.
Той зимой, в девятом классе, я еще часто ходил в телогрейке - и в школу, и
гулять, а в восьмом вообще носил ее на постоянке. Тогда на Рабочем мода была
такая: телогрейка и шерстяная шапка, как с помпончиком, только помпончики все
отрывали - "основы" решили, что по Рабочему с помпончиками ходить нельзя. И не
только своим пацанам обрывали, а всем вообще - и лохам тоже. И хлястики на
телогрейках обрывали. А некоторые пацаны набили на спине белой краской
трафареты: "АС/ DC", "Accept" или "HMR". Я тоже сначала хотел, а потом что-то
забил на это дело.
Батька с утра трезвый и потому без настроения. В троллейбусе мы всю дорогу
молчим.
Барахолка - на Быховском базаре, около старого моста через Днепр. Там, в
основном, продают всякую жратву и меховые шапки, а в углу, за туалетом, есть
пятачок, где толпятся фарцовщики. Эти продают нормальные шмотки: куртки, вареные
джинсы и еще много такого, чего в магазинах нет, а можно достать только по блату
через базу. У моих родоков на базах блата нет, а в магазинах "алясок" и вообще
нормальных курток не бывает.
Я родокам говорил: дайте мне деньги, я попрошу пацанов - достанут нормальную
"аляску", чтоб и размер, и цвет какой надо. А они тусанулись, что я бабки пропью
или кому-нибудь отдам, и не будет ни денег, ни куртки.
С крыш капает, все тает, ноги мокрые. Идем по рядам с медом, солеными огурцами,
капустой и шапками. На толкучке - человек тридцать продавцов, а вокруг них
крутится, может, сотни две таких, как мы с батькой. "Аляска" есть у низенького
лысого мужика. Цвет не очень, конечно, - зеленый, - но ладно, сойдет для
сельской местности. Я спрашиваю:
- Сколько?
- Триста.
- А размер?
- Как раз на тебя. Померь.
Я снимаю свою старую зимнюю куртку на меху, даю батьке подержать и мерю
"аляску". Вроде ничего. Рукава чуть-чуть коротковаты, но это ерунда.
- Говорю же - самый раз на тебя. Ну что, берете?
- А дешевле не будет? - спрашивает батька. - Триста - это дороговато.
Вообще, он не любит торговаться, но мамаша будет его пилить, что дорого, скажет,
типа, надо было торговаться, - вот он и спросил.
- Ну, пятерку могу скинуть, но не больше. Нормальная финская "аляска". Эта у
меня последняя, а к следующей зиме она уже, знаешь, сколько будет стоить? Четыре
сотни, не меньше. Это только что сейчас не сезон, а деньги нужны, так отдаю за
триста. А то бы придержал до следующей зимы.
- Ну что, пап, берем?
- Если нравится, то берем.
Снимаю "аляску", отдаю мужику. Он скручивает ее, помогает всунуть в батькину
сетку. Батька отдает ему деньги, мужик пересчитывает их и сует в карман.
- Ну, все правильно. Носи на здоровье.
- Спасибо.
Мы вылазим из толкучки. Батька спрашивает:
- Пива выпить не желаешь? Замочить покупку?
- Само собой.
Идем в пивбар - он тут рядом, у выхода с базара.
Еще рано, и народу внутри мало. За стойкой в углу мужик в очках чистит на газете
сухую рыбину. РяДом стоят два бокала пива. Через стойку от него двое алкашей
льют в пиво водяру.
Батька берет нам по пиву, мы становимся за стойку у окна. Батька одним глотком
выпивает треть бокала.
- Ну что, сын? Десятый класс кончается. Каковы будут наши дальнейшие планы?
- Не знаю.
- Плохо, что так говоришь. Говорить "не знаю" - это признак инфантилизма.
- А по-русски можно?
- Можно, конечно, но это не так просто. Я имею в виду - объяснить тебе это
понятие, да так, чтоб ты еще и не обиделся.
- Ладно, не обижусь.
- Ну, тот, кто так говорит, получается вроде как недостаточно взрослый,
недостаточно самостоя тельный.
- Может быть.
- Я же не говорю, что ты такой, просто, если так говорить, то подумают, что ты
не взрослый и не самостоятельный.
- Может быть.
- Ну вот... Уже злишься. А зря. Поводов никаких нет. Весна вот началась. И пиво
еще не успели разбавить - вполне приличное для такого за ведения.
Он допивает свое пиво.
- Маме скажем, что куртка триста двадцать, ладно?
- Ладно.
Батька лезет в карман, вытаскивает пятерку и дает мне. Я прячу ее. Он говорит:
- Ну, я по второй. А ты как?
- У меня еще есть.
Он приносит себе еще бокал, ставит на стойку и смотрит на меня. Ему уже дало.
- Кстати, здесь недалеко, на Дубровенке, раньше был публичный дом - подпольный,
само собой. И содержал его Карла - кличка у него такая была. Ну так вот, Карла
этот любил и сам своих девочек время от времени... ну, ты понимаешь, о чем я.
Отсюда и поговорка - "работает, как Карла".
- А что с ним потом стало?
- С Карлой?
- Ну, с Карлой и с публичным домом?
- Публичный дом закрылся. Или менты закрыли, или сам Карла решил свернуть это
дело, - не знаю. Говорят, у него было столько денег, что он их на стены клеил
вместо обоев. И две машины - "волги" двадцать первые, тогда еще двадцать
четвертых не было. Но сгорели обе вместе с гаражом, - кто-то поджег, само собой.
Наши люди не любят, когда кто-то богато живет, им бы - чтоб у всех все
одинаково.
- Ага.
На курсах, на физике - опять эта баба. Опять читает какую-то книжку. Луни нет, я
сижу один, слушаю физика, стараюсь записывать все, что он говорит.
На курсы с нами ходит один старый мужик - лет сорок или больше. Всегда сидит за
первым столом, все записывает за физиком, но пишет медленно, не успевает, все
время просит повторить. Физик его подколол на первом занятии:
- Вы уже третий год ходите ко мне на курсы. Когда вы, наконец, поступите? Что,
не получается?
- Знаний не хватает, по знаниям не прохожу, - сказал мужик.
Он весь чмошный, всегда в одном и том же пиджаке и с саквояжем - видно, сразу с
работы.
В перерыве вытаскивает из саквояжа бутылку кефира и батон и жрет.
- Мужику просто не хуй дома делать, так он сюда ходит, - говорит про него
Луня. - Бабы у такого быть не может, - ему ни одна баба не даст. Дома сидеть
неохота, вот он и ходит на курсы.
После физики баба с книжкой поднимается и выходит, я - за ней. Мы одновременно
подходим к гардеробу. Гардеробщица - молодая нерусская девка - забирает оба наши
номерка, приносит куртки.
Я подаю ей ее куртку - серебристого цвета, из кармана торчит зеленый шарф. Она
улыбается и кивает. Гардеробщица открывает журнал "Комсомольская жизнь".
- Я тебя раньше на курсах не видел, - говорю я.
- Да, я болела, да и не особенно хотела сюда идти. Я и сейчас не хочу - ты
видишь, чем я здесь занимаюсь.
- А зачем тогда вообще ходить?
- Чтоб доставить родителям радость. - Она улыбается.
Я одеваю куртку, она - свою, потом идет к зеркалу, завязывает шарф, возится с
ним, поправляет. Я сегодня без шарфа - днем было тепло. Она поворачивается и
смотрит на меня.
- Ну что, пошли?
- Пошли.
Мы спускаемся вниз, к высокой входной двери. Я придерживаю дверь и пропускаю ее
вперед.
На улице не холодно, снега тоже почти нет - где растаял, а где уже убрали. Она
говорит:
- В этом году такая весна ранняя.
- Ага.
- Я помню, раньше, когда я в первом, во втором классе была, еще в начале
весенних каникул лежал снег. А сейчас вон только начало марта - и тепло, и
тротуары скоро будут сухие.
Мы идем через дворы к ГУМу.
- Ты поступать сюда будешь? - спрашивает она.
- Не знаю. Наверно.
- А на какую специальность?
- Не знаю. Мне все равно.
- Что, никакая не нравится?
- Не-а. Чтоб только в армию не идти.
- А-а-а. А я вот точно знаю, что в "машинку" поступать не буду. У меня есть
планы, но я проних пока никому не говорю. А на курсы - так, чтоб родители
видели, что я не бездельничаю, занимаюсь чем-то полезным. Кстати, а как тебя
зовут?
- Сергей. А тебя?
- Инна.
- Ага.
- Что "ага"? В таких случаях говорят "очень приятно", а ты - "ага". - Она
хохочет. - Нет, ты не обижайся, все нормально. Я сама не люблю всю эту
вежливость, которая только для того, что так надо. Ты же еще не можешь знать,
приятно тебе или нет, ты знаешь меня всего несколько минут. Ну, я имею в виду -
мы разговариваем всего несколько минут.
Выходим на Первомайскую. Я спрашиваю:
- Ты где живешь?
- Здесь, недалеко. В доме, где "Пингвин". А ты?
- На Рабочем.
- А-а-а.
- Можно тебя проводить?
- Конечно.
Она улыбается. Красивая баба, классная. Не то что в школе или на районе - или
колхозные, или дикие - не подкатишься. А с этой все нормально, по-простому.
- Наверно, хорошо жить около "Пингвина", - говорю я. - Захотела мороженого с
сиропом - пошла, купила, и ехать никуда не надо.
- Да. - Она улыбается. - Мы с родителями так часто делаем: пойдет кто-нибудь с
банкой, купит сразу грамм пятьсот с сиропом, потом разложим по тарелкам, оно еще
подтает немножко - вообще вкуснятина.
- А ты в какой школе учишься, в первой?
- Ага. С физико-математическим уклоном. Вот она, моя школа - через дорогу.
Видеть ее не могу - так достала. Мне по району, вообще, положено было в третьей
учиться, но родители не захотели меня в нее отдавать, потому что сами там
работают. Мама химию ведет, папа - английский.
- Так ты можешь туда поступать, где химия нужна или английский. Они б с тобой
занимались...
- Не хочу. Химию я с детства ненавижу, сколько мама ни старалась. А английский
я, наоборот, хорошо знаю, - много читала разных журналов иностранных, папа
приносил. И я не хочу заниматься языком, который мне нравится, по принуждению.
Мы идем мимо ДК швейников - "Дунькино-го клуба". Там тоже по средам и субботам
дискотеки. Пацаны с Рабочего ездят, но редко: обычно все в "тресте" - в ДК
девятого стройтреста, на Советской площади.
За "дунькой" на тротуаре начинаются скамейки. Около каждой - целая куча пацанов
и баб. Потеплело - вот все и вывалили в центр. Базарят, хохочут, курят. Когда
пацаны не одни, а с бабами, другие районы на них не залупляются: это западло -
залупляться на пацана с бабой.
- Знаешь, как это место называется? - спрашивает Инна.
- Ну, центр, Первомайская.
- Нет, это "рентген" - от ДК швейников до драмтеатра. Потому что здесь всегда
молодежь тусуется, и все видно - кто и с кем, как на рентгене.
- Ясно.
Навстречу прут пацаны с бабами, и я тоже иду с красивой бабой, не как лох какойнибудь.
Может, у нас с ней стрелка, и мы идем в "Пингвин". Хотя нет, "Пингвин"
уже закрыт. Ну, значит, просто гуляем.
Вверху, над крышей дома, где "Пингвин", надпись: "Слава КПСС!" Раньше она
вечером светилась, а потом лампочки перегорели.
Инна останавливается:
- Все, дальше не надо. Спасибо, что проводил. Пока.
- Пока.
Она сворачивает в арку, а я прохожу закрытый "Пингвин", пункт проката, аптеку,
магазин "Подарки", Вечный огонь на Советской площади, и - вниз по ступенькам,
чтобы сесть у Быховского базара на "двойку".
Интересно, есть у нее пацан или нет? Может, и есть, но какой-нибудь лох вроде
Антонова - у такого и отбить можно.
Подъезжает троллейбус, я захожу в заднюю. Там стоит Куля. Здороваемся. Он
спрашивает:
- Соткудова ты?
- Так, в город ездил. - Я не говорю про курсы пацанам, кроме Батона, Йогана и
Крюка.
- Не пизди, что просто так,- видно, бабу снять хотел. В кино, наверно, сходил,
погулял, поцеплял баб. Или уже на стрелу? А я тут одну снял недавно, с девяносто
восьмой хабзы. Нормальная баба: и на морду, и на фигуру ничего. Щас вот съездил
- две палки поставил. Но больше не поеду, ну ее на хуй, - еще привяжется, что
мне с ней тогда делать?
Куля ржет, и я с ним за компанию. Наржавшись, он спрашивает:
- Что там с Крюком? Пацаны говорили - завтра суд, да?
- Ага, завтра.
- А что там точно было? Ты ж его, типа, корефан, - расскажи, а то один одно
говорит, другой - другое, хуй просцышь.
- Короче, ехал он вечером один в тралике, бухой, и доколупался до мужика с
бабой. Или они до него - сам он говорит, что они первые на него залупнулись, но
ты ж его знаешь. Ну, он и начал пиздить мужика - по печени ему насовал, нос
сломал, а баба выскочила на остановке - и в опорный. Менты Крюка и повязали, а
мужик с бабой накатали заяву.
- Ну, Крюк, конечно, дурак. Детство еще в жопе играет. А что его матка? Чтонибудь
делала?
- Ничего. Они с Крюком думали - мужик с бабой заяву заберут, сосцут на пацана со
своего района рыпаться. А они вообще не с Рабочего, а со Шмидта. Если б Крюка
мамаша пошла понормальному, коньяка пару пузырей поставила, еще что-нибудь, они
б заяву и забрали. Зачем им это надо - по судам тягаться?
- И что теперь?
- Говорят, два года светит.
- Не, меньше. Он должен по малолетке пойти.
- Ни хуя подобного. Ему в том месяце восемнадцать было - мы еще бухали. Крюк в
первом классе два года сидел.
- А-а-а. Ну тогда все, жопа Крюку, два года без баб и без водяры - это охуеть
надо, да?
- Ага. Ты где выходишь?
- На Моторном.
- Ладно, я до Рабочего. Давай.
- Давай.
Родоков дома нет. Говорили, что пойдут в гости-и хорошо. Включаю магнитофон -
родоки мне купили "Электронику-302", типа, ко дню рождения, хоть до дня рождения
еще две недели. Кассет у меня пока почти нет, записал только в ларьке
звукозаписи около ГУМа два альбома "Кино": первый и второй. Кассеты - дефицит,
так я, чтоб не брать у Белого "ТэДэКа" по пятнадцать, когда госцена восемь,
отдал в запись те, которые продавались с магнитофоном. На них было какое-то
говно записано.
Врубаю магнитофон на всю громкость, чтоб было слышно из кухни, и иду жрать. Хоть
он у меня всего неделю, соседи уже ныли мамаше, что громко. Я мамаше сказал, что
буду слушать тише, и при родоках особо громко не включаю, зато, когда один -
громкость до конца.
В холодильнике, в большой зеленой кастрюле - борщ. Мамаша в ней все время варит
борщ, сколько себя помню. Снимаю крышку - в нем плавают капли застывшего жира.
Зажигаю газ, наливаю борща в железную миску, ставлю на газ. В кастрюле почти
ничего не осталось, только торчит в капусте большая картошина. Ненавижу картошку
в борще, но мамаша говорит, что без нее он будет кислый.
Иду в туалет посцать. Возвращаюсь - борщ кипит. В комнате магнитофон орет:
Группа крови на рукаве,
Мой порядковый номер на рукаве,
Пожелай мне удачи в бою, пожелай мне...
Я отрезаю хлеба от буханки кирпичиком. Тарелку борща на голодный желудок - за
счастье.
Скоро Восьмое марта, бабы с пацанами с класса хотят собраться. А седьмого -
первая игра чемпионата по футболу. Нормально. И баба эта с курсов, Инна, тоже
ничего. Вот бы ее раскрутить.
Я представляю себе, как раздеваю ее, - расстегиваю и снимаю джинсы. У меня
встает, и я дрочу.
Родоки приходят в одиннадцать. Батька - бухой в жопу, мамаша - злая как черт.
- Я больше с тобой никуда не пойду! - орет она в прихожей. - Ты меня позоришь!
Как ты себя вел в конце?! Набросился на торт и съел, наверно, половину! А об
остальных ты подумал?! - Батька молча лыбится - ему давно все до жопы.
- Зачем ты ему все это говоришь? - спрашиваю я. - Он же пьяный. Ему сейчас что
говори, что не говори - бесполезно.
- А что, я должна терпеть все эти его выходки и молчать? Это ты мне предлагаешь?
Ты мне его не защищай, лучше подумай, как самому таким не стать.
- Я его не защищаю, просто говорю, что это бесполезно.
Батька проходит в комнату, снимает штаны и садится на диван. На нем красные
трусы в цветочек и серые носки - почти до колена. Мамаша берет с батареи халат и
идет в ванную переодеваться.
- Все о кей, сынуля, - говорит батька. - Все о кей.
- Да, само собой.
- Ты, знаешь, что... поставь музыку, ладно?
Я ставлю "Группу крови". Батька вихляется на диване в такт, дергает сухими
волосатыми ногами. Мне неприятно. Я жму на "стоп".
- Не то ты сделал, - говорит батька. Голова его болтается, он сейчас заснет.
Я отпросился с уроков на суд над Крюком. Мог бы не отпрашиваться, просто
засимулять, но хотелось повыделываться перед классной. Она минут пять почитала
мне морали - типа, надо правильно выбирать друзей, и всякое такое, - потом
отпустила.
Подхожу к остановке - Батон и Йоган уже там. Больше никто из пацанов не пришел,
хоть и обещали. Когда узнали про залет Крюка, все орали - бабок соберем, на суд
придем. А как пришлось - не то что бабок, даже на суд не пошли своего пацана
поддержать.
Молча жмем руки, закуриваем. Нечего тут базарить - настроение говняное. Погода
тоже херовая - солнца нет, все серое, мокрое.
Подходит троллейбус, мы заходим и садимся на сиденья в конце, лицом к заднему
стеклу, смотрим в окно.
На Менжинке пацаны с одиннадцатой школы убирают улицу. Они швыряют снег на
дорогу, стараются попасть по машинам. Их классная орет, а они только лахают.
В суде ходим по коридорам, ищем, в какой комнате будут судить Крюка. Заглядываем
в один кабинет - там сидит за печатной машинкой молодая баба с большими грудями.
Я спрашиваю:
- А где будет суд над Крюковым?
Она смотрит у себя в бумагах и говорит:
- Зал номер три.
В зале еще никого, только толстая тетка в норковой шапке и с большой брошкой.
- Вы кто такие?
- Мы друзья Крюкова.
- Подождите в коридоре, его еще не привезли.
Садимся на стулья. Подходит мамаша Крюка.
Мы говорим:
- Здрасьте.
Она не отвечает, садится рядом.
Минут через десять два мента приводят Крюка. Он в наручниках, небритый - вся
морда в черной щетине. Почти как старый пацан или даже мужик. Мы хотим зайти за
ними, но мент говорит:
- Подождите.
Ждем минут пять, заходим. В углу - железная клетка. В ней сидит Крюк. В другом
углу - стол, за ним - три кресла. В них садятся тетка в шапке, еще одна, с
пуховым платком на шее, и сухой лысый дядька. Сбоку - пять рядов скамеек. Мы
садимся на последний, мамаша Крюка - перед нами.
Входят чмошные мужик с бабой - потерпевшие. Оглядываются по сторонам, смотрят на
нас, на Крюка, садятся на первый ряд.
- Встать, суд идет, - говорит баба без шапки.
Мы встаем.
После перерыва объявляют приговор. Два года общего режима. Крюк смотрит себе под
ноги - типа, ему все до жопы. Его мамаша поднимается со скамейки и орет:
- Что ж гэта такое? Еб жа вашу мать, суки вы, блядь.
Мент хватает ее за воротник и тянет по проходу к двери. Она орет и цепляется за
спинки стульев.
Мы выходим на крыльцо. Мамаша Крюка плачет, бурчит себе под нос:
- Бляди вы все, суки. Няма у жызни прауды, адно блядство, еб вашу мать.
Мы закуриваем.
Из дверей выходят мужик с бабой, идут мимо нас к воротам
...Закладка в соц.сетях
