Жанр: Драма
Остаток дня
...еперь стал прямо
кожа да кости, весь скособочился, волосы до поры побелели, лицо утомленное и
осунувшееся. Он
посидел, глядя в окна на дальние известняковые холмы, и повторил:
- Ужасно, и вправду ужасно. Но понимаете, Стивенс, мистер Спенсер должен был
кое-что
доказать сэру Леонарду. Вообще-то, если это послужит для вас хоть каким-то
утешением, вы вчера
помогли наглядно доказать одно чрезвычайно важное положение. Сэр Леонард
наговорил кучу
старомодных глупостей. Про то, что воля народа - самый лучший судья, и так
далее. Правда,
Стивенс?
- Разумеется, сэр.
- Когда чему-то выходит срок, мы, англичане, это понимаем с большим
опозданием. Другие
великие нации прекрасно осознают, что встретить вызов каждой новой эпохи можно,
лишь отбросив
старые, подчас дорогие сердцу порядки. Но только не мы, не британцы. Многие из
нас все еще
рассуждают, как вчера рассуждал сэр Леонард. Вот почему мистеру Спенсеру
понадобилось на
наглядном примере продемонстрировать свою точку зрения. И еще я вам, Стивенс,
скажу - если
таких людей, как сэр Леонард, удастся разбудить да заставить немного подумать,
тогда, поверьте
мне, вчерашнее испытание вы претерпели не зря.
- Разумеется, сэр.
Лорд Дарлингтон снова вздохнул.
- И всегда-то мы плетемся в хвосте, Стивенс. Всегда до последнего цепляемся
за отжившие
системы. Но рано или поздно нам придется взглянуть в лицо фактам. Демократия
была хороша для
ушедшей эпохи. А теперь мир слишком сложен, чтобы в нем оставалось место для
всеобщего
избирательного права и тому подобных вещей. Для бесконечных дебатов в
парламенте, после
которых дело застывает на мертвой точке. Все это, возможно, и было прекрасно еще
несколько лет
тому назад, но в наши дни? Как там вчера сказал мистер Спенсер? У него эго
удачно получилось.
- Если не ошибаюсь, сэр, он сравнил нынешнюю парламентскую систему с
руководством
Союза матерей, пытающимся разработать план военной кампании.
- Вот именно, Стивенс. Если уж говорить откровенно, то мы здесь отстаем от
времени. И
крайне необходимо, чтобы все дальновидные люди внушили это таким, как сэр
Леонард.
- Разумеется, сэр.
- Хочу спросить вас, Стивенс. Мы здесь в самом разгаре бесконечного кризиса.
Я видел это
собственными глазами, когда ездил с мистером Уиттакером по северным графствам.
Люди страдают.
Простой достойный рабочий люд неимоверно страдает. Германия с Италией взялись за
дело и навели
у себя порядок. Как, предполагаю, и эти мерзавцы большевики - на свой
собственный лад. Даже
президент Рузвельт, посмотрите, и то не боится пойти ради своего народа на
решительные меры. А
полюбуйтесь на нас, Стивенс. Годы проходят, а лучше не становится. Мы только тем
и заняты, что
спорим, обсуждаем да откладываем в долгий ящик. Любой приличный проект так
обрастает
поправками, пройдя всего через половину разных комиссий и комитетов, которые ему
положено
пройти, что уже никуда не годится. Тех немногих, кто способен со знанием дела
разобраться, что к
чему, до одурения заговаривают невежды. Что, по-вашему, из этого следует?
- Нация, по всей видимости, находится в плачевном состоянии, сэр.
- Именно. Посмотрите на Германию с Италией, Стивенс. Посмотрите, на что
способно сильное
руководство, если ему не мешают действовать. Им не до такой чепухи, как всеобщее
избирательное
право. Когда дом горит, никому не придет в голову созывать домочадцев и целый
час обсуждать в
гостиной различные способы тушения пожара, верно? Когда-то все это, может, и
было прекрасно, но
мир с тех пор стал сложнее. Нельзя требовать от обычного рядового человека,
чтобы он разбирался в
политике, экономике, мировой торговле и прочих материях. Да и с какой стати?
Вчера, Стивенс, вы и
в самом деле дали блестящий ответ. Как это вы сказали? Что-то в том духе, что
это не входит в вашу
сферу? И правильно, с какой стати должно входить?
Приводя здесь эти слова, я, конечно, понимаю, что многие идеи лорда
Дарлингтона покажутся
сегодня несколько странными и даже отчасти непривлекательными. Но, с другой
стороны,
невозможно отрицать, что в соображениях, которыми он поделился со мной тогда в
бильярдной,
было немало правды. Разумеется, глупо ожидать от дворецкого, что тот сумеет с
пониманием дела
ответить на такие вопросы, какие мне задавал мистер Спенсер, и утверждение
мистера Гарри Смита и
ему подобных, будто "достоинство" человека зависит от его способности
разбираться в этих
материях, оборачивается очевидной бессмыслицей. Давайте раз и навсегда
договоримся: долг
дворецкого - образцово служить, а не соваться в дела государственной важности.
Ведь это же факт,
что столь великие дела всегда будут выше нашего с вами разумения, и тем из нас,
кто хочет оставить
след в жизни, нужно понять, что лучший способ добиться этого - сосредоточиться
на собственной
деятельности, то есть отдавать все силы наилучшему обслуживанию тех благородных
джентльменов,
от которых по-настоящему зависят судьбы цивилизации. Казалось бы, это
самоочевидно, но сразу
приходят на память многочисленные примеры, когда дворецкие, по крайней мере
какое-то время,
думали совсем по-другому. Вот и сегодняшние высказывания мистера Гарри Смита
очень созвучны
для меня с теми идеалистическими заблуждениями, которые охватили значительные
слои нашего
поколения в двадцатые и тридцатые годы. Я имею в виду бытовавшее среди лиц нашей
профессии
частное мнение о том, что всякому дворецкому с серьезными устремлениями следует
вменить себе в
обязанность все время переоценивать хозяина, критически изучая побудительные
мотивы его
действий и вникая в скрытый смысл его взглядов. Только так, согласно этой
теории, дворецкий
обретает уверенность, что его профессиональные способности служат достойной
цели. Хотя
идеализм, содержащийся в такой аргументации, и вызывает определенное сочувствие,
не приходится
сомневаться в том, что она, как и нынешние суждения мистера Гарри Смита, есть
прямое следствие
неверного хода мысли. Стоит обратиться к примеру тех дворецких, которые
попытались воплотить в
жизнь эти рекомендации, и мы увидим, что профессионально - а некоторых из них
ожидала весьма
многообещающая карьера, - они так и не выросли, и только по этой самой причине.
Я лично знавал,
по крайней мере, двух из числа таких - люди отнюдь не бездарные, они меняли
одного хозяина за
другим, в каждом разочаровывались, ни у кого не задерживались - и в конце концов
след их пропал.
Удивляться этому не приходится. Ибо в реальной жизни критическое отношение к
хозяину и
образцовая служба просто несовместимы. Тут сложность даже не в том, что на нашем
высоком
уровне невозможно соответствовать многообразным служебным требованиям, если все
время
отвлекаешься на такие наблюдения; важнее другое - дворецкий, постоянно
стремящийся
выработать собственные "твердые взгляды" на дела своего хозяина, непременно
утрачивает одно
принципиальное качество, необходимое каждому стоящему профессионалу:
преданность. Прошу
понять меня правильно - я не имею и виду ту бессмысленную "преданность", на
отсутствие коей
любят пенять бездарные хозяева, когда не способны удержать на службе
профессионала высокого
класса. Больше того, я последним стану защищать неразборчивую преданность в
отношении всякой
дамы или всякого джентльмена, к которым доводится временно поступить в
услужение. Тем не
менее, если дворецкий хочет представлять собой хоть какую-то ценность, не важно,
для кого или для
чего, обязательно наступает время, когда он должен остановиться и сказать самому
себе: "Этот
хозяин олицетворяет все, что я считаю благородным и достойным восхищения. Отныне
я всего себя
отдаю ему в услужение". Такова разумная преданность. Так что же в ней
"недостойного"? Простонапросто,
признаешь истину, которую нельзя не признать: таким, как мы с вами,
никогда не постичь
огромных проблем современного мира, а поэтому лучше всего безоглядно положиться
на такого
хозяина, которого мы считаем достойным и мудрым, и честно и беззаветно служить
ему по мере сил.
Возьмем, скажем, мистера Маршалла или мистера Лейна - без сомнения, двух
крупнейших
представителей нашей профессии. Разве можно вообразить мистера Маршалла
вступившим в
пререкания с лордом Кемберли по поводу содержания последней депеши его светлости
в
Министерство иностранных дел? Или наше восхищение мистером Лейном становится
меньше, если
мы узнаём, что у него нет привычки оспаривать взгляды сэра Леонарда Грея перед
каждым
выступлением оного в Палате общин? Да ни в коем случае. Так что же
"недостойного" в такой
позиции? Что тут заслуживает хоть малейшего порицания? И чем, собственно,
виноват дворецкий,
если, допустим, с ходом времени выясняется, что поступками лорда Дарлингтона
двигали
заблуждения, а то и недомыслие? Все годы, что я служил у него, он, и только он,
взвешивал факты и
решал, что следует поступить так, а не иначе; я же, как мне и было положено,
ограничивался тем, что
входило в сферу моей профессиональной деятельности. Если уж речь зашла обо мне,
то я исполнял
свои обязанности по мере сил и на таком уровне, какой многие могут счесть
"первоклассным". И
вряд ли именно я виноват в том, что жизнь и труды его светлости, как
представляется ныне, в лучшем
случае, увы, пошли прахом; у меня же, со своей стороны, нет решительно никаких
оснований о чемто
жалеть или чего-то стыдиться.
ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ - ПОСЛЕ ПОЛУДНЯ
Литтл Комптон, Корнуолл
Я наконец добрался до Литтл Комптона и в эту минуту сижу в ресторане
гостиницы "Розовый
сад", только что покончив с ленчем. На улице льет как из ведра.
"Розовый сад" хотя и не роскошная гостиница, но в ней по-домашнему уютно,
так что не жаль
было немного переплатить, чтобы снять тут номер. Этот очаровательный, увитый
плющом особняк,
где могут разместиться, как я прикинул, около тридцати постояльцев, удобно
расположен на углу
деревенской площади. "Ресторан", где я сейчас нахожусь, - современная пристройка
к главному
зданию, прямое длинное помещение с рядами огромных окон по боковым стенам. С
одной стороны
открывается вид на деревенскую площадь; с другой - на сад за домом, по которому
гостиница,
вероятно, и получила свое название. В саду, который, похоже, хорошо защищен от
ветра,
расставлены столики; я представляю, как приятно за ними обедать или просто
закусывать в
солнечную погоду. Кстати, некоторые постояльцы чуть раньше как раз уселись в
саду за ленч, но их
прогнали зловещие грозовые облака. Когда примерно с час назад меня провели в
ресторан,
официанты лихорадочно убирали в саду со столиков, а только что сидевшие за ними
клиенты, в том
числе один джентльмен с заправленной за ворот салфеткой, топтались рядом с
довольно потерянным
видом. Тут вскоре полило с такой силой, что едоки все как один оторвались от
тарелок и уставились в
окна.
Мой столик стоит у выходящего на площадь окна, и я вот уже час как в
основном созерцаю струи
дождя, которые льются на землю, на "форд" и на стоящие рядом машины. Дождь,
кажется, чуть
поутих, но все еще слишком сильный, чтобы возникло желание выйти на улицу и
погулять по
деревне. Я, конечно, уже подумал - а не отправиться ли прямо сейчас к мисс
Кентон? Однако я
написал ей, что приду в три часа, поэтому, видимо, не стоит спешить, а то еще
застану ее врасплох,
явившись раньше положенного. Поэтому вполне вероятно, что, если дождь вскоре не
прекратится, я
просижу здесь, попивая чай, пока не наступит пора выходить. Я разузнал у
девушки, подававшей мне
ленч, что до дома, где в настоящее время проживает мисс Кентон, идти с четверть
часа; значит, в
моем распоряжении еще по меньшей мере сорок минут.
Должен, кстати, заметить, что у меня хватило ума подготовиться к
разочарованию. Ведь мисс
Кентон так и не написала, что рада будет со мной встретиться. Я, однако, хорошо
знаю мисс Кентон
и склонен думать, что отсутствие ответного письма следует расценить как
согласие; если бы встреча
оказалась по каким-то причинам для нее нежелательной, она бы, я уверен, сразу
поставила меня об
этом в известность. Больше того, в своем письме я указал, что остановлюсь именно
в этой гостинице
и по этому адресу мне можно сообщить, если в последнюю минуту что-то разладится.
На мое имя,
однако, не поступало никаких сообщений, и это тоже, как мне кажется, дает
основания считать, что
все в порядке.
Непонятно, откуда вдруг взялся ливень, - утром на небе светило яркое солнце,
- мой
постоянный и благодатный спутник с той минуты, как я покинул Дарлингтон-холл. И
вообще день
для меня начинался удачно: миссис Тейлор приготовила мне на завтрак свежие
деревенские яйца и
гренки, доктор Карлейль, как обещал, приехал ровно в половине восьмого, и я
поспешил откланяться
- Тейлоры по-прежнему не желали и слышать ни о каких деньгах, - пока не возникла
угроза нового
неприятного разговора вроде вчерашнего.
- Я привез вам канистру бензина, - объявил доктор Карлейль, предложив мне
занять в своем
"ровере" место на заднем сиденье. Я поблагодарил его за заботу и предложил
возместить расходы, но
он, как выяснилось, тоже не хотел об этом слышать.
- Пустяки, старина. Я раскопал канистру у себя в гараже, в ней и бензина-то
кот наплакал, но до
Кросби Гейта хватит, а там уж зальете полный бак.
В ярком утреннем свете центр деревеньки предстал предо мной в виде
нескольких магазинчиков,
сбившихся вокруг церкви, чей шпиль я вчера вечером заметил с холма. Однако мне
не удалось
разглядеть деревню получше - доктор Карлейль внезапно свернул на проселок к
какой-то ферме.
- Тут мы немного срежем, - объяснил он. Мы миновали амбары и неподвижные
сельскохозяйственные машины. Я не увидел ни одной живой души. Когда мы подъехали
к закрытым
воротам, доктор сказал:
- Виноват, старина, вы не будете добры?
Я вылез и пошел открыть ворота. В одном из ближайших сараев в несколько
глоток остервенело
залились псы, так что я с облегчением вернулся к доктору Карлейлю и захлопнул за
собой дверцу
"ровера".
Пока автомобиль полз вверх по узкой дороге между рядами высоких деревьев, мы
обменивались
любезностями. Он осведомился, как мне спалось у Тейлоров и еще о чем-то в этом
роде, а потом
вдруг сказал:
- Послушайте, надеюсь, вы не сочтете это за грубость, но вы ведь из слуг,
верно?
Должен признаться, у меня от его слов будто камень с души свалился.
- Действительно, сэр. Я и в самом деле служу дворецким в Дарлингтон-холле,
неподалеку от
Оксфорда.
- Так я и думал. А то эти встречи с Уинстоном Черчиллем и все такое прочее.
Я про себя
подумал: ну и ну, либо этот тип наврал с три короба, либо... тут мне и пришло в
голову самое простое
объяснение.
Доктор Карлейль повернулся ко мне с улыбкой, продолжая в то же время вести
машину по
петляющей крутой дороге. Я сказал:
- Я никого не хотел обманывать, сэр. Но так получилось...
- Не нужно объяснять, старина, мне и так понятно, как это вышло. Я хочу
сказать, внешность у
вас весьма представительная. Наши местные непременно должны были принять вас по
меньшей мере
за лорда или за герцога. - Доктор весело рассмеялся: - Должно быть, неплохо,
когда тебя время от
времени принимают за лорда.
Несколько минут мы молчали. Затем доктор Карлейль, заметил:
- Что ж, надеюсь, вам было приятно немного у нас погостить.
- Очень приятно, благодарю вас, сэр.
- Интересно, что вы скажете о гражданах Москома? Не такая уж плохая
компания, а?
- Очень симпатичная, сэр. Мистер и миссис Тейлор были ко мне чрезвычайно
добры.
- Пожалуйста, не говорите мне "сэр" через каждое слово, мистер Стивенс. Да,
не такая уж
плохая компания подобралась в наших местах. Лично я с радостью проживу здесь до
самой смерти.
В том, как доктор Карлейль это сказал, мне послышалась какая-то странная
интонация. Уловил я
в его голосе и какую-то нарочитую резкость, когда он снова ко мне обратился:
- Значит, по-вашему, компания симпатичная, а?
- Да, доктор. В высшей степени подходящая.
- И что же они вам вчера вечером нарассказывали? Надеюсь, не задурили голову
разными
деревенскими сплетнями?
- Отнюдь, доктор. Разговор и вправду велся в довольно откровенных тонах,
было высказано
несколько весьма интересных точек зрения.
- А, вы это про Гарри Смита, - рассмеялся доктор. - Не нужно принимать его
слишком
всерьез. Его забавно послушать, но, честно говоря, в голове у него дикая каша.
Иной раз уже
подумаешь, что он без пяти минут коммунист, а он вдруг да ляпнет такое, что
впору настоящему
махровому тори. В голове у него дикая каша, это уж точно.
- Весьма интересно.
- Про что он вчера читал лекцию? Про Империю? Национальную службу
здравоохранения?
- Мистер Смит ограничился более общими темами.
- Вот как? Какими же?
Я откашлялся.
- Мистер Смит поделился своими соображениями о сущности достоинства.
- Ну и ну. Для Гарри Смита это что-то слишком абстрактно. Какого черта его
занесло в
философию?
- По-моему, мистер Смит хотел подчеркнуть значение своей агитационной работы
в деревне.
- Вот как?
- Он меня убеждал, что у жителей Москома твердые взгляды на различные
проблемы
огромнейшей важности.
- Ага, понятно. Это на него похоже. Вы, вероятно, догадались, что все это
чушь. Гарри только
тем и занят, что пытается каждого перетянуть на свою сторону. Но дело в том, что
людям живется
лучше, если их оставить в покое.
Мы снова помолчали. Наконец я сказал:
- Простите за вопрос, сэр, но следует ли понимать вас так, что к мистеру
Смиту относятся как к
фигуре в некотором смысле комической?
- Хм-м. Да нет, это, пожалуй, будет уж слишком. У здешнего люда есть
известные
политические убеждения. Они считают, что обязаны иметь твёрдые взгляды на то да
на это, как
призывает их Гарри. Но, в сущности, они ничем не отличаются от других и так же
хотят спокойной
жизни. У Гарри полно идей, как изменить и это, и то, но на самом деле
радикальные перемены
никому в деревне не нужны, даже если жителям и будет от них какая-то польза.
Местные хотят,
чтобы их оставили в покое, позволили жить себе тихо и мирно. Не хотят они, чтобы
к ним
приставали со всякими проблемами.
К вящему моему удивлению, я уловил в голосе доктора нотки отвращения. Но он
тут же взял
себя в руки, коротко рассмеялся и произнес:
- Поглядите, с вашей стороны красивый вид на деревню.
Действительно, внизу под нами открылась деревня. Под утренним солнцем она,
понятно,
смотрелась совсем по-другому, но в остальном панорама очень напоминала ту,
которую я впервые
обозрел накануне в вечерних сумерках; из этого я заключил, что мы приближаемся к
месту, где я
оставил "форд".
- Мистер Смит, видимо, полагает, - заметил я, - что достоинство личности
заключается
именно в этом - в твердых взглядах и всем остальном.
- Ах да, достоинство. Я уже и забыл. Значит, Гарри попробовал заняться
философскими
определениями. Однако. Как я понимаю, он понес жуткую чушь.
- Его выводы не всегда убеждали слушателя в полной мере, сэр.
Доктор Карлейль кивнул, но, как мне показалось, ушел в свои мысли.
- А знаете, мистер Стивенс, - произнес он наконец, - ведь я приехал сюда
ярым социалистом.
Верил в лучшее медицинское обслуживание для всего народа и прочее в том же роде.
Было это в
сорок девятом. Социализм обеспечит людям достойную жизнь. Вот во что я верил,
когда здесь
появился. Впрочем, виноват, вам-то к чему выслушивать весь этот вздор? - И
весело спросил:
- Ну, а как вы, старина?
- Прошу прощения, сэр?
- Как вы думаете, что такое достоинство?
Должен признаться, что прямо поставленный вопрос застал меня врасплох.
- Это довольно сложно изложить в немногих словах, сэр, - ответил я. - Но мне
кажется, оно
сводится к тому, чтобы не раздеваться на глазах у других.
- Виноват, что сводится?
- Достоинство, сэр.
- Ага, - кивнул доктор, однако с немного озадаченным видом; затем он сказал:
- Ну вот, эта
дорога должна быть вам знакома. Вероятно, при дневном свете у нее несколько
другой вид.
Постойте, постойте, что это там? Уж не ваш ли автомобиль? Господи, ну и
красавец!
Доктор Карлейль остановился у "форда", вылез и повторил:
- Господи, ну и красавец.
Он тут же извлек воронку с канистрой и весьма любезно помог мне перелить
бензин в бак
"форда". Все мои страхи, что с "фордом" случилось что-то серьезное, мигом
развеялись, когда я
включил зажигание и услышал знакомое урчание мотора. Я поблагодарил доктора
Карлейля, и мы
распрощались, хотя мне пришлось еще с милю тащиться по извилистой дороге за его
"ровером",
пока наши пути не разошлись.
Около девяти я пересек границу Корнуолла. Дождь пошел часа через три, а
тогда облака были
все еще ослепительно белые. И вообще ландшафты, что открывались моему взору
нынче утром, были
из самых очаровательных, какие мне доводилось видеть. К несчастью, однако, я не
мог уделить им
внимания, которого они заслуживали, поскольку, не стану скрывать, мысли мои в
основном были
заняты тем, что еще до наступления вечера - если, понятно, не случится ничего
непредвиденного -
я снова увижу мисс Кентон. И вот, проезжая меж привольно раскинувшихся полей,
где на многие
мили вокруг не было видно ни человека, ни автомобиля, или осторожно пробираясь
через чудесные
деревеньки, многие из которых представляли собой всего лишь горстку каменных
домиков, я
незаметно опять улетел мыслями в прошлое. И сейчас, здесь, в Литтл Комптоне,
когда я сижу в
ресторане этой славной гостиницы, смотрю, как за окном по булыжникам деревенской
площади
пляшет дождь, и у меня остается еще немного времени, я против воли думаю все о
том же.
Все утро меня преследует одно воспоминание, вернее, осколок воспоминания,
мгновение,
которое по какой-то непонятной причине живо в моей памяти. Я стою один в
служебном коридоре
перед закрытой дверью гостиной мисс Кентон; стою не лицом к двери, но
вполоборота, застыв в
нерешительности - постучаться или нет? - ибо, помнится, в этот миг мне
подумалось, что за этой
самой дверью, в каких-нибудь нескольких ярдах, мисс Кентон сидит и плачет. Как я
сказал, это
мгновенье крепко засело у меня в голове, а с ним и память о непонятном чувстве,
которое поднялось
во мне, пока я там стоял. Мне сдается, что когда я раньше на этих страницах
пытался собрать
подобные воспоминания воедино, то отнес этот эпизод к тому часу, когда мисс
Кентон получила
известие о смерти тетушки. Точнее, к тем минутам, когда я удалился, оставив ее
наедине с ее горем,
но в коридоре сообразил, что не принес ей своих соболезнований. Но теперь, снова
об этом подумав,
я боюсь, не вкралась ли в мои воспоминания маленькая неточность, а именно: не
относится ли в
действительности сей эпизод к событиям, имевшим место вечером через несколько
месяцев после
тетушкиной кончины, то есть к тому самому вечеру, когда в Дарлингтон-холл
несколько неожиданно
нагрянул молодой мистер Кардинал.
Отец мистера Кардинала, сэр Дэвид Кардинал, многие годы был самым близким
другом и
единомышленником его светлости, но за три или четыре года до описываемых событий
трагически
погиб, упав с лошади. Тем временем молодой мистер Кардинал приобрел некоторую
известность как
автор остроумных комментариев на международные темы. Эти заметки, видимо, редко
вызывали
одобрение со стороны лорда Дарлингтона - я помню, как его светлость не раз,
отрывая взгляд от
газеты, произносил что-нибудь вроде "Этот мальчишка Регги опять порет чушь.
Хорошо, что его
отец не сможет все это прочесть". Комментарии, однако, не мешали мистеру
Кардиналу быть в доме
частым гостем; его светлость никогда не забывал о том, что молодой человек - его
крестник, и
относился к нему как к родному. Мистер Кардинал, со своей стороны, никогда не
являлся к обеду, не
предупредив о своем приезде заранее; вот почему я слегка опешил, когда, открыв
на звонок, увидел
его на крыльце с прижатым к груди портфелем.
- Привет, Стивенс, как поживаете? - сказал он. - Тут вышло недоразумение,
так, может, лорд
Дарлингтон хоть пустит переночевать.
- Приятно снова видеть вас, сэр. Я сообщу его светлости о вашем приезде.
- Я собирался погостить у мистера Роланда, но, вероятно, получилась накладка
и они куда-то
уехали. Надеюсь, я не очень тут помешаю? То есть нынче вечером ничего такого не
ожидается?
- Если не ошибаюсь, сэр, после обеда к его светлости прибывают какие-то
джентльмены.
- Вот не повезло! Похоже, я не вовремя явился. Ну, постараюсь не
высовываться. Как бы там ни
было, у меня с собой несколько заготовок, так что есть чем заняться, - сказал
мистер Кардинал,
тряхнув портфелем.
- Я сообщу его светлости о вашем приезде. Во всяком случае, вы как раз
подоспели, чтобы с
ним отобедать.
- Прекрасно, я, грешным делом, на это надеялся. Боюсь, впрочем, что мое
присутствие не
доставит миссис Мортимер особенной радости.
Я провел мистера Кардинала в гостиную, а сам направился в кабинет, где
застал его светлость
склонившимся над какими-то бумагами с видом глубокой сосредоточенности. Когда я
сообщил ему о
приезде мистера Кардинала, на лице у лорда Дарлингтона отразились удивление и
досада. Он
откинулся на спинку кресла и задумался, словно пытался решить головоломку.
- Передайте мистеру Кардиналу, что я сейчас выйду, - произнес он наконец. -
Пусть пока
чем-нибудь займется.
Я возвратился к мистеру Кардиналу и обнаружил, что тот беспокойно
расхаживает по гостиной,
разглядывая вещицы, которые, верно, уже сотни раз попадались ему на глаза. Я
передал ему
поручение его светлости и спросил, не принести ли чего подкрепиться.
- Разве что чаю, Стивенс. Кого, кстати, ждет нынче его светлость?
- Весьма сожалею, сэр, но, боюсь, мне об этом ничего не известно.
- Так-таки ничего?
- Весьма сожалею, сэр.
- Хм-м, странно. Ну да ладно. Лучше мне сегодня не высовываться.
Помнится, после этого я отправился в гостиную мисс Кентон. Она сидела за
столом, хотя на
столе ничего не лежало, да и в руках у нее ничего не было, и вообще что-то в ее
позе подсказывало,
что она сидит так уже не одну минуту.
- Приехал мистер Кардинал, мисс Кентон, - сообщил я. - Он займет свою
обычную комнату.
- Хорошо, мистер Стивенс. Я распоряжусь перед уходом.
- Понятно. Вы уходите вечером, мисс Кентон?
- Несомненно, мистер Стивенс.
У меня, вероятно, был слегка удивл
...Закладка в соц.сетях
