Жанр: Драма
Остаток дня
...ее противостоять мисс Кентон. Так или иначе, я в конце
концов уступил,
хотя и сказал при этом:
- Надеюсь, мисс Кентон, вы понимаете, что вся ответственность за наем этой
девушки целиком
и полностью ложится на вас. Лично у меня нет никаких сомнений, что в настоящий
момент она
далеко не отвечает тем требованиям, которые мы с вами предъявляем к слугам. Если
я и соглашаюсь
ее принять, то лишь с условием, что вы лично станете надзирать за ее
профессиональным ростом.
- Девушка проявит себя с хорошей стороны, мистер Стивенс. Сами еще
убедитесь.
К вящему моему удивлению, за сравнительно короткое время девушка и вправду
добилась
замечательных успехов. Она держалась все лучше день ото дня, и даже ее походка,
которая в первые
дни отличалась такой небрежностью, что я невольно отводил глаза, решительно
выправилась.
Неделя шла за неделей, девушка каким-то чудом превратилась в расторопную
горничную, и мисс
Кентон откровенно торжествовала. Она словно получала особое удовольствие, давая
Лизе то или
иное с каждым разом все более ответственное задание, и всем своим видом
показывала мне, как я
ошибался. Пикировка, что однажды вечером произошла между нами за чашкой какао в
гостиной
мисс Кентон, довольно характерна для наших тогдашних разговоров о Лизе.
- Мистер Стивенс, - обратилась она ко мне, - вы наверняка крайне огорчитесь,
узнав, что
Лиза пока не допустила ни одного мало-мальски серьезного промаха.
- Я отнюдь не огорчен, мисс Кентон, напротив - рад и за вас, и за нас всех.
Готов признать, что
с этой девушкой у вас до сих пор все продвигается с известным успехом.
- С известным успехом! Полюбовались бы лучше на собственную ухмылку, мистер
Стивенс.
Она всегда появляется у вас на лице, стоит мне заговорить о Лизе, и это уже само
по себе выдает вас
с головой. Вот именно, с головой.
- Ну, мисс Кентон, так уж и с головой. А позвольте спросить, в чем именно
выдает?
- Весьма любопытно, мистер Стивенс. Весьма любопытно, что вы почему-то не
ждете от нее
ничего хорошего. А почему? Конечно же, потому, что Лиза - хорошенькая девушка. Я
заметила -
вам отчего-то не нравится, чтобы в доме работали хорошенькие девушки.
- Мисс Кентон, вы и сами знаете, что болтаете чепуху.
- Но я же заметила, мистер Стивенс. Вам не нравится, чтобы в доме работали
хорошенькие
девушки. Неужто наш мистер Стивенс так боится отвлечься? Неужто наш мистер
Стивенс и впрямь
создан из плоти и крови и поэтому не может полностью на себя положиться?
- Однако же, мисс Кентон. Если б я считал, что в ваших словах есть хоть
крупица здравого
смысла, может, я еще и поспорил бы на эту тему. А так я, пожалуй, буду думать
себе о чем-нибудь
постороннем, пока вы не кончите болтать чепуху.
- Да, но почему тогда, мистер Стивенс, вы все еще виновато ухмыляетесь?
- И вовсе не виновато, мисс Кентон. Просто меня слегка забавляет ваша
поразительная
способность болтать чушь, только и всего.
- Нет, мистер Стивенс, ухмылка-то у вас виноватая. И я заметила, что на Лизу
вы едва
смотрите. Теперь-то мне понятно, почему вы так упорно против нее возражали.
- Мои возражения, как вам, мисс Кентон, прекрасно известно, имели под собой
весьма крепкие
основания. Когда девушка к нам пришла, она совершенно никуда не годилась.
Вам, конечно, понятно, что мы ни в коем случае не позволяли себе беседовать
в таком тоне, если
слуги могли нас услышать. Но в эту пору наши вечерние разговоры за чашкой какао,
сохраняя в
целом свой профессиональный характер, стали частенько перемежаться невинной
болтовней в таком
вот духе, которая, следует заметить, немало помогала расслабиться после
многотрудного рабочего
дня.
Лиза прослужила у нас месяцев восемь или девять, и я уже почти забыл о ее
существовании,
когда в один прекрасный день она сбежала со вторым лакеем. Разумеется, подобные
происшествия -
элементарная бытовая неизбежность из тех, с какими приходится иметь дело любому
дворецкому,
когда в доме много прислуги. Они сильно досаждают, но с ними приучаешься
мириться. И если уж
говорить о таких вот исчезновениях "под покровом ночи", то Лизин случай еще был
одним из самых
пристойных. Не считая еды, парочка ничего не прихватила из дома, больше того - и
он, и она
оставили записки. Второй лакей, я уже забыл его имя, адресовал мне коротенькое
послание примерно
в таком духе: "Пожалуйста, не осуждайте нас слишком сурово. Мы любим друг друга
и собираемся
пожениться". Лиза написала куда больше, и с этим-то письмом, адресованным
"Экономке", мисс
Кентон и явилась ко мне в буфетную наутро после их бегства. Письмо, насколько я
помню,
изобиловало безграмотными в орфографическом и стилистическом отношении фразами о
том, как
эти двое любят друг друга, что за чудесный человек второй лакей и какая
удивительная совместная
жизнь их ожидает. Одна фраза, если не ошибаюсь, была примерно такая: "У нас нету
денег ну и
пусть мы любим и чево еще нужно у меня есть он у него есть я и нечево нам
другово желать". Хотя
письмо занимало целых три страницы, в нем не было ни слова благодарности мисс
Кентон за ее
великую заботу о девушке, не прозвучало и сожаления о том, что они всех нас
подвели.
Мисс Кентон была явно расстроена. Пока я проглядывал письмо, она сидела
напротив меня за
столом, пристально рассматривая сложенные на коленях руки. Странно, но я и
вправду не припомню,
когда еще видел ее такой потерянной, как в то утро.
- Итак, мистер Стивенс, похоже, вы были правы, а я ошибалась.
- Да не расстраивайтесь вы, мисс Кентон, - ответил я. - Такие вещи
случаются, и
предотвратить их не в наших силах.
- Я заблуждалась, мистер Стивенс. Я признаю. Как всегда, вы кругом были
правы, а я
ошибалась.
- Никак не могу согласиться с вами, мисс Кентон. С этой девушкой вы добились
чуда, и то, чем
она стала с вашей помощью, многократно доказывает, что не прав был как раз я.
Честное слово, мисс
Кентон, такая накладка могла случиться с любым из слуг. Вы прекрасно над ней
поработали. У вас
все основания считать, что это она подвела вас, но решительно никаких -
возлагать на себя
ответственность за случившееся.
Мисс Кентон по-прежнему выглядела очень подавленной. Она тихо произнесла:
- Спасибо на добром слове, мистер Стивене. Я вам очень признательна. -
Устало вздохнула и
прибавила: - Какая глупенькая. Ведь могла бы по-настоящему преуспеть.
Способностей ей было не
занимать. Сколько молодых женщин, таких, как она, отказываются от прекрасных
возможностей - и
ради чего?
Мы оба посмотрели на листки, лежавшие на столе между нами; мисс Кентон,
досадливо
поморщившись, отвела взгляд.
- Ваша правда, - заметил я. - Сама себя погубила.
- Так глупо. И он ее обязательно бросит. А ведь ее ожидала хорошая жизнь,
сумей она
продержаться. Я бы так ее натаскала, что через год-другой она могла бы занять
место экономки в
каком-нибудь маленьком доме. Вам, мистер Стивенс, вероятно, покажется, что я
преувеличиваю, но
вспомните, чем она у меня стала всего за несколько месяцев. Теперь для нее все
это потеряно. Все
впустую.
- Действительно, весьма неразумно с ее стороны.
Я принялся собирать со стола листки почтовой бумаги, решив сохранить их на
тот случай, если
придется давать рекомендации. Но тут на меня напали сомнения - хочет ли мисс
Кентон, чтобы я
хранил письмо, или собирается держать его у себя, - и я положил листки на стол,
где они лежали
раньше. Однако мисс Кентон, кажется, думала совсем о другом.
- Он ее обязательно бросит, - повторила она. - Как глупо.
Но я вижу, что слишком уж углубился в воспоминания о давно прошедшем. Это
отнюдь не
входило в мои намерения, но, вероятно, все к лучшему, потому что я, по крайней
мере, отвлекся от
неприятных мыслей о событиях нынешнего вечера, которые, надеюсь, подошли к
концу. Несколько
последних часов, нужно сказать, были для меня довольно мучительными.
Сейчас я сижу в мансарде маленького коттеджа, принадлежащего мистеру и
миссис Тейлор. То
есть в частном доме. А комнату, где Тейлоры столь любезно предложили мне
заночевать, раньше
занимал их старший сын, который давно уже взрослый и живет в Эксетере. Над
головой нависают
стропила и балки, на голых половицах нет ни коврика, ни половика, однако в этой
комнате
чувствуешь себя удивительно уютно. Ясно, что миссис Тейлор не только перестелила
постель, но
прибрала и вытерла пыль: у самых стропил осталось несколько паутинок, а так не
скажешь, что
комната много лет пустовала. Мистер и миссис Тейлор, как я выяснил, еще с
двадцатых годов
держали в Эксетере зеленную лавку, пока не ушли на покой три года тому назад.
Они очень добрые
люди, и хотя я нынче вечером неоднократно предлагал заплатить за гостеприимство,
они не хотели
об этом и слышать.
То, что я сейчас здесь и что мистер и миссис Тейлор, в сущности, просто меня
пожалели и
великодушно предоставили мне ночлег в своем доме, - все это объясняется
идиотской, до обиды
элементарной оплошностью с моей стороны: я не заметил, как в баке иссяк бензин.
Если добавить к
этому вчерашнее мое упущение с водой в радиаторе, то легко прийти к выводу,
будто
неорганизованность вообще свойственна мне от природы. Можно, разумеется,
возразить, что по
части дальних автомобильных поездок я в известном смысле новичок и таких
элементарных
оплошностей от меня естественно было ожидать. И все же, если вспомнить о том,
что надлежащая
организованность и предусмотрительность - качества, составляющие саму суть нашей
профессии,
трудно избавиться от чувства, что я снова оплошал.
Правда, в последний час перед тем, как кончиться бензину, у меня хватало
других забот. Я
наметил заночевать в городке Тависток, куда и приехал к восьми вечера. В главной
гостинице,
однако, извинились, сказали, что все комнаты заняты приехавшими на местную
сельскохозяйственную ярмарку, и предложили попытать счастья в нескольких других
заведениях.
Так я и сделал, но везде было то же самое. Наконец хозяйка пансионата на окраине
города
посоветовала отправиться за несколько миль в придорожную гостиницу, которую
содержит кто-то из
ее родни, заверив, что там обязательно будут свободные комнаты, потому что от
Тавистока
далековато и ярмарочные туда просто не доберутся.
Она подробнейшим образом объяснила мне, как доехать, и тогда все вроде было
понятно, так что
теперь невозможно установить, по чьей вине я не обнаружил указанного
придорожного заведения.
Вместо этого примерно через четверть часа я очутился на длинной дороге, вьющейся
по унылой
плоской вересковой пустоши. По обеим сторонам тянулись заболоченные, по всей
видимости, луга,
дорогу постепенно заволакивало туманом. Слева догорал закат. На фоне вечернего
неба по ту
сторону лугов здесь и там виднелись силуэты амбаров, хлевов и фермерских
домиков, в остальном же
складывалось впечатление, что я полностью оторван от цивилизации.
Я, помнится, развернулся и поехал назад, высматривая встретившийся до этого
поворот. Я его
отыскал, но новая дорога если чем и отличалась от старой, так только еще большей
запущенностью.
Какое-то время я ехал в полутьме между высоких живых изгородей, затем
почувствовал, что дорога
пошла круто в гору. Я уже распрощался с надеждой найти придорожную гостиницу и
решил никуда
не сворачивать, пока не доберусь до какого-нибудь города или деревни, где буду
искать ночлег. А
утром, убеждал я себя, первым делом выеду на старый маршрут, это будет несложно.
Вот тогда-то,
посредине подъема, двигатель захлебнулся, и я впервые заметил, что бензин
кончился.
"Форд" прополз еще несколько ярдов и стал. Я вылез из машины разведать
обстановку и понял,
что минут через десять стемнеет. Я стоял на крутой дороге, с обеих сторон
окаймленной деревьями и
живыми изгородями; впереди, чуть выше, изгороди расступались и на фоне неба
вырисовывались
широкие ворота, запертые на перекладину. Я пошел к ним, рассчитывая, что
открывшийся за
воротами вид подскажет, где я нахожусь. Вид и вправду открылся, но изрядно меня
разочаровал.
Поле за воротами шло круто вниз и пропадало всего в каких-то двадцати ярдах. За
гребнем холма,
довольно далеко - по прямой, пожалуй, с добрую милю - виднелась деревенька.
Сквозь дымку я
разглядел церковный шпиль и вокруг него - скопления крытых темным шифером крыш;
здесь и там
над трубами поднимались столбики белого дыма. В ту минуту, должен признаться,
зрелище это
привело меня в некоторое уныние. Конечно, положение мое ни в коем случае нельзя
было назвать
безнадежным; с "фордом" ничего не случилось, просто горючее кончилось.
Спуститься в деревню я
мог бы за полчаса, а уж там бы, конечно, нашел и ночлег, и канистру бензина. И
все-таки мало
радости было стоять на одиноком холме у закрытых ворот, когда свет дня вот-вот
иссякнет, а туман
на глазах густеет, и видеть, как в далекой деревне зажигаются огоньки.
Но что толку впадать в уныние? В любом случае глупо было бы не использовать
остатки
дневного света. Я вернулся к "форду", уложил в портфель кое-что из предметов
первой
необходимости и, вооружившись велосипедным фонариком, который давал неожиданно
яркий луч,
пошел искать ведущую вниз к деревне тропинку. Никакой тропинки, однако, не
обнаружилось, хотя я
поднялся довольно высоко, оставив позади закрытые ворота. Тут до меня дошло, что
подъем
кончился и дорога пошла вниз, плавно заворачивая в сторону, противоположную от
деревни, - а ее
огоньки я время от времени различал сквозь листву, - и я снова потерял
присутствие духа. Честно
говоря, я уже подумывал возвратиться к "форду", залезть в машину и ждать, не
проедет ли кто по
дороге. Но вот-вот должно было совсем стемнеть, и я сообразил, что если попробую
в таких
обстоятельствах остановить проходящий транспорт, то меня скорее всего примут за
дорожного
грабителя или еще кого похуже в том же роде. А кроме того, с тех пор, как я
вылез из "форда", не
проехало ни одного автомобиля; да и вообще я что-то не помнил, чтобы после
Тавистока мне
попадались на дороге машины. Тогда я решил вернуться к воротам и оттуда
спускаться полем, по
возможности держа курс прямо на деревенские огоньки, а уж найдется там тропинка
или нет - не
имеет значения.
В конечном счете спуск оказался не такой уж и трудный. Несколько пастбищ,
вытянувшись в
цепочку, сбегали вниз прямо к деревне, и, двигаясь по краю одного пастбища за
другим, можно было
спуститься без особых усилий. Только раз, уже у самой деревни, я не сумел найти
проход на соседнее
пастбище, как ни водил фонариком по преградившей мне путь живой изгороди.
Наконец я обнаружил
в ней небольшую брешь, сквозь которую умудрился протиснуться, правда, не без
ущерба для рукава
куртки и брючных манжет. Хуже того, несколько последних пастбищ оказались
грязнее некуда;
чтобы лишний раз не расстраиваться, я сознательно не светил себе на ботинки и
брюки.
Постепенно я выбрался на мощеную дорожку, что вела в деревню, и, спускаясь
по ней,
повстречал мистера Тейлора, ставшего в тот вечер моим благодетелем. Он вышел
впереди из-за
поворота, любезно подождал, пока я с ним поравняюсь, и лишь тогда, тронув рукой
кепку,
осведомился, не может ли он чем мне помочь. Я в нескольких словах обрисовал свои
трудности,
добавив, что буду весьма обязан, если он укажет, где тут хорошая гостиница. В
ответ мистер Тейлор
покачал головой и сказал:
- Боюсь, сэр, у нас в деревне гостиницы вообще нету. Обычно Джон Хамфрис
устраивает
проезжих у себя в "Скрещенных ключах", но сейчас там ремонтируют крышу. - Не
успел я, однако,
проникнуться этой неутешительной новостью, как мистер Тейлор добавил: - Если вы
не против
переночевать без удобств, сэр, мы бы предложили вам комнату и постель. Ничего
такого, но жена уж
приглядит, чтобы в комнате было чисто и все что надо.
По-моему, я забормотал в ответ что-то малоубедительное в том духе, что не
смею причинять им
такие хлопоты, на что мистер Тейлор ответил:
- Скажу вам, сэр, мы почтем за честь вас принять. Такие люди, как вы, не
часто оказываются
проездом в Москоме. И, честное слово, сэр, не представляю, куда вам деться в
этот-то час. Жена
никогда не простит, если я отпущу вас ночью на все четыре стороны.
Вот так и случилось, что я воспользовался сердечным гостеприимством мистера
и миссис
Тейлор. Но когда я раньше назвал события этого вечера "мучительными", я имел в
виду не только
оплошность с бензином и вынужденный спуск в деревню по бездорожью. Ибо то, что
случилось
после, - поворот событий за ужином, который я разделил с мистером и миссис
Тейлор и их
соседями, - на свой лад оказалось испытанием куда более тяжким, нежели
неудобства
преимущественно физического порядка, с какими я столкнулся незадолго до того.
Уверяю вас, я
почувствовал огромное облегчение, когда смог наконец подняться в эту комнату и
предаться
воспоминаниям о Дарлингтон-холле тех давних лет.
Последнее время я вообще все чаще обращаюсь к подобным воспоминаниям. А с
той минуты,
как несколько недель тому назад впервые обозначилась возможность снова увидеться
с мисс Кентон,
я, кажется, стал подолгу задумываться над тем, как и почему наши с ней отношения
претерпели столь
серьезные изменения. Ибо другим словом не назовешь то, что произошло в 1935 или
1936 году, после
многих лет, на протяжении которых мы упорно шли - и пришли - к полному рабочему
взаимопониманию. А кончилось все это тем, что мы отказались даже от ежевечерних
встреч за
чашкой какао. Но что именно вызвало эти изменения, какие конкретно события к ним
привели -
этого мне так и не удалось понять.
Когда возвращаешься к событиям задним числом, представляется вероятным, что
решающим,
поворотным пунктом стала из ряда вон выходящая сцена, случившаяся в тот вечер,
когда мисс
Кентон вошла без приглашения ко мне в буфетную. Почему и зачем, сейчас уже точно
не помню.
Что-то подсказывает, что она могла принести вазу с цветами "оживить покои" но,
возможно, я
путаю, и это произошло значительно раньше, в самом начале нашего знакомства. Я
твердо помню,
что за все эти годы она пыталась поставить у меня в буфетной цветы по меньшей
мере три раза, но,
возможно, ошибаюсь, полагая, что именно цветы послужили в тот вечер предлогом
для ее прихода.
Должен, во всяком случае, подчеркнуть, что, несмотря на наши многолетние
прекрасные рабочие
отношения, я никогда не позволял им доходить до такой степени, чтобы экономка
появлялась в моей
буфетной когда ей заблагорассудится. Для меня лично буфетная дворецкого -
ключевой пост,
сердцевина, к которой сходятся нити всех домашних процессов, как к генеральскому
штабу - нити
боевых операций; все в ней обязано пребывать - и оставаться - именно в том
порядке, который
устанавливаю я сам. Я не из той породы дворецких, кто позволяет всем кому не
лень толочься в
буфетной со всякими вопросами и жалобами. Само собой разумеется, что в интересах
спокойного и
согласованного руководства домашними процессами буфетная дворецкого должна быть
единственным местом в доме, надежно огражденным от любых вторжений извне.
Случилось так, что в тот вечер мисс Кентон застала меня совсем не за
профессиональным
занятием. Приближался к концу рабочий день спокойной недели, и я воспользовался
свободным
часом, который редко мне выпадал. Как было сказано, я не ручаюсь, что мисс
Кентон вошла с вазой
цветов, но прекрасно помню, что она заметила:
- Мистер Стивенс, вечером ваша комната выглядит еще неуютней, чем днем. У
лампочки
слишком слабый накал, ну разве можно читать при таком свете!
- Меня вполне устраивает, благодарю, мисс Кентон.
- Честное слово, мистер Стивенс, эта комната похожа на тюремную камеру.
Поставить в углу
узкую койку - и можно поверить, что приговоренные проводят тут последние часы
перед казнью.
Возможно, я что-то ей возразил, сейчас не припомню. Во всяком случае, глаз
от книги я так и не
поднял, надеясь, что мисс Кентон извинится и выйдет. Прошло несколько секунд, и
снова раздался ее
голос:
- Интересно, что вы тут читаете, мистер Стивенс?
- Читаю книгу, мисс Кентон.
- Это я и сама вижу, мистер Стивенс. Но мне интересно, что за книгу.
Я поднял взгляд и увидел, что мисс Кентон ко мне приближается. Я закрыл
книгу, прижал к
груди и поднялся.
- Право же, мисс Кентон, - заметил я, - приходится попросить вас считаться с
моим
желанием побыть одному.
- Но почему вы так вцепились в книгу, мистер Стивенс? Можно подумать, это
нечто
фривольное.
- Абсолютно исключено, мисс Кентон, чтобы "фривольному", как вы это
именуете, нашлось
место на книжных полках его светлости.
- Мне говорили, что во многих ученых книгах встречаются весьма пикантные
места, но самой
не хватало смелости поглядеть. Ну-ка, мистер Стивенс, пожалуйста, покажите, что
вы читаете.
- Мисс Кентон, я должен просить вас оставить меня в покое. Просто
невероятно, что вы так
упорно пристаете ко мне, когда у меня выдалось несколько свободных минут.
Но мисс Кентон подходила все ближе, и, должен признаться, я немного
растерялся, не зная, как
надлежит вести себя в подобной ситуации. Меня подмывало бросить книгу в ящик
конторки и
закрыть на ключ, но это отдавало нелепой театральщиной. Я попятился, все еще
прижимая книгу к
груди.
- Ну, мистер Стивенс, ну, пожалуйста, покажите книгу, - повторила мисс
Кентон, продолжая
на меня надвигаться, - и я уйду, а вы читайте себе дальше на здоровье. Что же
это за книга такая,
если вы никак не даете на нее посмотреть?
- Мисс Кентон, увидите вы или нет название этой книги, само по себе ни в
малейшей степени
меня не волнует. Но я в принципе возражаю против того, чтобы вы вот так
появлялись и вторгались
ко мне в минуты уединения.
- Интересно, нет ли в этой книге чего неприличного, мистер Стивенс, и уж не
оберегаете ли вы
меня часом от ее гадкого влияния?
Мы оказались лицом к лицу, и вдруг вся обстановка странным образом
изменилась - как если
бы нас двоих внезапно выбросило в какое-то совершенно иное измерение бытия.
Боюсь, нелегко дать
вам ясное представление о том, что я имею в виду. Могу лишь сказать, что все
вокруг нас вдруг
застыло; мне показалось, что и с мисс Кентон тоже произошла внезапная перемена -
лицо у нее
стало непривычно серьезным, и меня поразило чуть ли не испуганное его выражение.
- Прошу вас, мистер Стивенс, дайте глянуть на книгу.
Она протянула руку и принялась осторожно высвобождать книгу из моих
судорожно сжатых
пальцев. Я почел за благо отвернуться, пока она этим занималась, но мы стояли
так близко, почти
вплотную друг к другу, что сделать это я мог только одним способом - задрав
голову вверх и вбок
под довольно неестественным углом. Мисс Кентон продолжала очень осторожно
вытягивать книгу,
по очереди разжимая мои пальцы. Как мне показалось, это продолжалось очень
долго, - а я все
время простоял в той же позе, - но наконец я услышал ее голос:
- Боже правый, мистер Стивенс, да в этой книге совсем нет ничего такого.
Обычный
сентиментальный любовный роман.
Вот тут-то, думаю, и пришел конец моему терпении. Не помню, что именно я
сказал тогда мисс
Кентон, но помню, что твердой рукой указал ей на дверь буфетной, положив тем
самым конец всему
эпизоду.
Здесь, видимо, следует сказать несколько слов о самой книге, вокруг которой
разгорелись такие
страсти. Книга и вправду представляла собой то, что можно назвать
"душещипательным романом",
- они имелись в библиотеке и лежали в некоторых гостевых спальнях для
развлечения
приезжающих дам. К штудированию таких сочинений я пристрастился по другой
простой причине -
они успешно помогали избегать просторечья и совершенствоваться во владении
английским языком.
Я считаю - не знаю, согласитесь ли вы со мной, - что, если речь идет о нашем
поколении, слишком
большой упор делается на том, чтобы дворецкий говорил грамотно и с хорошим
произношением. Эти
частности порой даже раздуваются в ущерб более важным профессиональным
качествам. Тем не
менее я всегда полагал, что хорошее произношение и грамотность - вещи
привлекательные, и
неизменно почитал своим долгом по возможности совершенствоваться в том и в
другом. Тут одна из
простейших методик - читать по нескольку страниц какой-нибудь хорошо написанной
книги всякий
раз, как выпадает свободная минута. К тому времени я уже не первый год следовал
этому правилу и
частенько брал в руки книжки вроде той, за чтением которой меня застала тогда
мисс Кентон, - брал
всего лишь потому, что они, как правило, написаны хорошим языком и изобилуют
изящными
диалогами, из которых можно почерпнуть немало профессионально полезного. Книги
посерьезнее,
скажем, ученые исследования, хотя и способны расширять кругозор, однако, как
правило, изобилуют
выражениями, не столь широко применяемыми в ходе профессионального общения с
дамами и
джентльменами.
У меня редко бывает время и желание читать эти романы от корки до корки, но,
насколько могу
судить, их сюжеты всегда нелепы, действительно "душещипательны", и я бы не брал
подобные
книги в руки, если б не извлекал из них вышеуказанной пользы. Сказав об этом, я,
однако, готов
сегодня признать - и не вижу в том ничего постыдного, - что подчас их чтение
доставляло мне
своеобразное удовольствие. Тогда, возможно, я и сам еще этого не сознавал, но
повторю - чего тут
стыдиться? Почему бы и не получать удовольствие от легковесных повествований про
дам и
джентльменов, которые друг в друга влюбляются и говорят о своих чувствах в самых
изысканных
выражениях?
Этим я вовсе не хочу сказать, что занятая мной в тот вечер по поводу книги
позиция в чем-то
была неоправданной. Вы должны понять - тогда речь шла о деле принципиальной
важности. Суть в
том, что перед появлением мисс Кентон в буфетной я позволил себе "расслабиться".
А всякий
дворецкий, гордящийся своей профессией, всякий дворецкий, хоть сколько-нибудь
стремящийся
обладать, как некогда сформулировало Общество Хейса, "достоинством, отвечающим
занимаемому
им положению", разумеется, не может позволить себе "расслабиться" в присутствии
других лиц. Не
важно, в сущности, что тогда ко мне вошла именно мисс Кентон: на ее месте мог
быть и совершенно
незнакомый человек. Всякий мало-мальски серьезный дворецкий обязан на людях жить
в своей
роли, жить целиком и полностью, он не может на
...Закладка в соц.сетях
