Жанр: Драма
Остаток дня
...фашистов, - это гнусные
измышления,
которые способно породить только полное незнание того, каким человеком был его
светлость. Лорд
Дарлингтон научился питать ненависть к антисемитизму; я лично слышал, как в ряде
случаев он
выказывал отвращение, сталкиваясь с антисемитскими настроениями. Заявления,
будто его светлость
евреев не пускал на порог или не брал еврейской прислуги, абсолютно голословны -
за
исключением, может быть, одного ничтожного случая, относящегося к тридцатым
годам, который
впоследствии был неимоверно раздут. Что касается Британского союза фашистов,
могу сказать лишь
одно: любые попытки связать его светлость с этими господами попросту
смехотворны. Сэр Освальд
Мосли, джентльмен, который возглавил "чернорубашечников", был в Дарлингтонхолле,
я думаю, от
силы три раза, и все три приезда имели место в самом начале деятельности этой
организации, когда
она еще не обнаружила своей истинной сути. Как только движение
"чернорубашечников"
проявилось во всей своей мерзости - на что, надобно заметить, его светлость
обратил внимание
раньше многих других, - лорд Дарлингтон сразу же прекратил связи с этими типами.
Во всяком случае, подобные организации никоим образом не определяли
политической жизни в
нашей стране. Лорд Дарлингтон, прошу вас понять, был из таких джентльменов, кто
любит
находиться в центре событий, и люди, которых он на протяжении тех лет объединил
своими
усилиями, невообразимо далеко отстояли от гнусных экстремистских группировок
подобного толка.
Это были не только в высшей степени достойные люди, но и по-настоящему
влиятельные в
британской жизни фигуры: политики, дипломаты, военные, духовенство. Более того,
некоторые из
них были евреями, что уже само по себе доказывает, насколько бессмысленны многие
утверждения
относительно его светлости.
Впрочем, я отвлекся. Рассуждал-то я о столовом серебре и о том, какое
впечатление оно
произвело на лорда Галифакса в тот вечер, когда он встретился в Дарлингтон-холле
с герром
Риббентропом. Позвольте со всей определенностью заявить, что я ни в малейшей
степени не
намекаю, будто вечер, который поначалу не обещал оправдать надежды его
светлости, завершился
столь успешно только из-за столового серебра. Но, с другой стороны, как я
упоминал, лорд
Дарлингтон сам высказался в том духе, что оно могло тогда сыграть свою скромную
роль в перемене
настроения гостя, так что, возможно, не столь уж нелепо вспоминать о таких
случаях с чувством
удовлетворения.
Отдельные представители нашей профессии считают в конечном итоге
малосущественным,
какому именно хозяину служить; по их мнению, распространенный в нашем поколении
вид
идеализма, то есть убеждение, что дворецкие должны стремиться служить тем
великим людям, кто
работает на благо человечества, - всего лишь высокопарная болтовня, далекая от
реальной жизни.
Примечательно, что лица, высказывающиеся в этом скептическом духе, неизменно
оказываются
самыми заурядными в профессиональном отношении; это те, кто понимает: им самим
не дано
дослужиться до видного положения, и поэтому стремится низвести других до своего
уровня. Стало
быть, едва ли возникнет желание принимать их взгляды всерьез. Однако же все
равно приятно, когда
можешь, опираясь на собственный опыт, привести примеры, ярко высвечивающие всю
глубину их
заблуждения. Разумеется, хозяину стремишься исправно служить все время, и
ценность такой
службы не может быть сведена к веренице конкретных случаев вроде имевшего место
в связи с
лордом Галифаксом. Но я хочу сказать, что именно подобные случаи со временем
начинают
неопровержимо свидетельствовать о том, что дворецкому выпала честь исполнять
свои
профессиональные обязанности там, где вершились великие дела. И тогда, как мне
кажется, можно
испытывать законное удовлетворение, недоступное тем, кто согласен служить
заурядным хозяевам,
- удовлетворение от того, что можешь с известным правом сказать: твои труды
явились пусть
весьма скромным, но все же вкладом в движение исторического процесса.
Впрочем, не нужно так часто предаваться воспоминаниям. В конце концов
впереди еще многие
годы службы. Мистер Фаррадей не только превосходный хозяин, он еще и
американский
джентльмен, в отношении которого, конечно же, у меня особая обязанность -
продемонстрировать
все лучшее, на что способен английский слуга. Поэтому так важно сосредоточиться
на настоящем и
не допускать никаких проявлений самодовольства по поводу достигнутых в прошлом
успехов. Ибо
приходится признать, что последние месяцы дела в Дарлингтон-холле шли не совсем
так, как могли
бы идти. Совсем недавно вскрылись кое-какие мелкие погрешности, включая инцидент
с серебром в
апреле месяце. К великому счастью, у мистера Фаррадея в тот раз никто не гостил,
но мне все равно
пришлось пережить несколько по-настоящему неприятных минут.
Случилось это как-то утром за завтраком, и мистер Фаррадей - то ли по
доброте душевной, то
ли потому, что, будучи американцем, не сумел осознать масштаб упущения, - ни
единым словом не
выразил своего недовольства. Усевшись за стол, он всего-навсего взял в руку
вилку, повертел,
посмотрел, потрогал пальцем зубья и снова уткнулся в утреннюю газету. Все это он
проделал как-то
рассеянно, но я, понятно, успел углядеть и был тут как тут, чтобы убрать
злополучный предмет
сервировки. Быть может, я, находясь в сильном волнении, подскочил к столу
слишком поспешно,
потому что мистер Фаррадей слегка вздрогнул и пробормотал:
- А, Стивенс.
Я столь же поспешно вышел из комнаты и, не мешкая, вернулся с приемлемой
вилкой.
Приблизившись к столу - а мистер Фаррадей, казалось, ушел с головой в газету, -
я подумал, что
можно было бы тихо и незаметно положить вилку на скатерть, дабы не отвлекать
хозяина от чтения.
Мне, однако, уже приходило в голову, что мистер Фаррадей только прикидывается
безразличным,
чтобы не смущать меня, а потому возвращение вилки украдкой может быть
истолковано как попытка
с моей стороны приуменьшить или, что еще хуже, покрыть упущение. Вот почему я
счел уместным
демонстративно положить новую вилку на стол, так что хозяин опять вздрогнул,
поднял глаза от
газеты и пробормотал:
- А, Стивенс.
Подобные упущения, случавшиеся на протяжении нескольких последних месяцев,
болезненно
били по самолюбию, что вполне естественно, однако нет никаких оснований считать
их следствием
чего-то более серьезного, чем нехватка прислуги. Нехватка прислуги - само по
себе дело, конечно,
нешуточное, но если бы мисс Кентон и в самом деле вернулась в Дарлингтон-холл,
то такие мелкие
погрешности, уверен, сразу бы отошли в прошлое. Разумеется, не следует забывать
о том, что в
письме мисс Кентон - я как раз перечитывал его вчера вечером у себя в номере
перед сном - нет
точных формулировок, которые бы недвусмысленно говорили о ее желании вернуться
на старое
место. Больше того, вполне вероятно, что при первом прочтении - возможно, по
чисто
профессиональной привычке принимать желаемое за действительное - я преувеличил
намеки на
такое желание с ее стороны, если они вообще содержались в письме. Вчера вечером,
должен
признаться, я был несколько обескуражен тем, что в ее письме фактически нигде
впрямую не
говорится о желании вернуться.
Но опять же вряд ли имеет смысл ломать голову над этой проблемой, когда
знаешь, что через
двое суток сможешь, по всей вероятности, лично поговорить с мисс Кентон. И все
же, должен
сказать, я снова и снова мысленно возвращался к соответствующим местам письма
прошлой ночью,
когда лежал в темноте, прислушиваясь, как хозяин с хозяйкой наводят внизу
порядок перед отходом
ко сну.
ДЕНЬ ТРЕТИЙ - ВЕЧЕР
Моском, близ Тавистока, Девон
Стоит, пожалуй, на минутку вернуться к вопросу об отношении его светлости к
лицам еврейской
национальности, поскольку, как я понимаю, проблема антисемитизма приобрела в
наши дни
довольно острый характер. В частности, позволю себе разъяснить, как в
действительности обстояло
дело с будто бы существовавшим запретом нанимать евреев на службу в Дарлингтонхолл.
Поскольку подобные домыслы имеют непосредственное отношение к сфере моей
деятельности, я
способен их опровергнуть с фактами в руках. На протяжении долгих лет службы у
его светлости в
моем подчинении перебывало много слуг еврейской национальности, причем,
позвольте заметить, их
никто никогда и никоим образом не третировал из-за расовой принадлежности.
Невозможно понять,
откуда взялись эти нелепые обвинения, разве что - смешно сказать - начало им
положил тот
короткий и совершенно несущественный период в начале тридцатых годов, когда его
светлость
несколько недель находился под необыкновенно сильным влиянием миссис Кэролин
Барнет.
Миссис Барнет, вдове мистера Чарльза Барнета, было тогда за сорок; это была
очень красивая, а
по мнению многих, и пленительная дама. Она слыла жутко умной, и в те дни часто
доводилось
слышать о том, как за обедом она посрамила того или иного ученого джентльмена в
споре на какуюнибудь
важную современную тему. Летом 1932 года она постоянно гостила в
Дарлингтон-холле и
проводила долгие часы с его светлостью в беседах большей частью социальнополитического
характера. Помнится, именно она устраивала его светлости "инспекционные поездки"
в беднейшие
районы лондонского Ист-Энда, во время которых его светлость посещал дома, где
множество семей
влачило жалкое существование в страшных условиях тех лет. Другими словами,
миссис Барнет,
скорее всего, в известной мере способствовала усилению озабоченности лорда
Дарлингтона
отчаянным положением бедных в нашей стране, и с этой точки зрения ее влияние
нельзя считать
целиком отрицательным. Но, с другой стороны, она состояла в организации
"чернорубашечников"
сэра Освальда Мосли, и весьма непродолжительные контакты его светлости с сэром
Освальдом
имели место как раз в упомянутые несколько летних недель. Тогда же в Дарлингтонхолле
случились
и те в высшей степени нетипичные происшествия, каковые, видимо, и послужили
шатким
основанием для нелепых обвинений в антисемитизме.
Я называю их "происшествиями", хотя некоторые из них не заслуживают даже
упоминания.
Например, однажды вечером во время обеда зашел разговор о какой-то газете, и я,
помнится,
услышал, как его светлость заметил: "А, вы имеете в виду этот пропагандистский
еврейский листок".
В другой раз, но тоже об эту пору, он дал мне распоряжение прекратить
пожертвования одной
местной благотворительной организации, которая регулярно обращалась за помощью,
сказав, что в ее
руководстве "более или менее сплошные евреи". Эти замечания запали мне в память,
потому что и в
самом деле сильно меня тогда удивили: до тех пор его светлость ни разу не
выказывал ни малейшей
неприязни к лицам еврейской национальности.
Ну, а потом, конечно, наступил день, когда его светлость вызвал меня к себе
в кабинет. Вначале
он повел разговор на общие темы, спросив, все ли в доме в порядке и тому
подобное. Затем произнес:
- Я тут подумал как следует, Стивенс. Подумал как следует. И пришел к
определенному
выводу. Здесь, в Дарлингтон-холле, мы не можем держать на службе евреев.
- Сэр?
- Для пользы дома, Стивенс. В интересах тех, кто приезжает к нам погостить.
Я все тщательно
взвесил, Стивенс, и ставлю вас об этом в известность.
- Да, сэр.
- Скажите-ка, Стивенс, у нас ведь сейчас есть несколько человек среди
прислуги? Евреев,
понятно.
- Полагаю, что двое из нынешнего персонала подпадают под эту категорию, сэр.
- Ага. - Его светлость помолчал, глядя в окно. - Разумеется, вам придется их
рассчитать.
- Прошу прощения, сэр?
- Как ни печально, Стивенс, но выбора у нас нет. Следует подумать о
безопасности и
благополучии моих гостей. Смею уверить, что я все взвесил и тщательно обдумал.
Это в наших
общих жизненных интересах.
"Двое" из персонала, о которых шла речь, в действительности были "две" -
горничные.
Приступать к действиям, не поставив мисс Кентон в известность о сложившемся
положении, было бы
неподобающе с моей стороны. Я решил сделать это в тот вечер за чашкой какао у
нее в гостиной.
Здесь, вероятно, следует сказать несколько слов об этих наших ежевечерних
встречах в гостиной у
мисс Кентон. Они, позволю заметить, в подавляющем большинстве были посвящены
сугубо рабочим
вопросам, хотя время от времени мы, естественно, могли поговорить и на
неофициальные темы.
Вводя практику таких встреч, мы исходили из элементарных соображений: как
показала жизнь, мы
были настолько заняты каждый, что, случалось, по нескольку дней друг друга не
видели и не имели
возможности обменяться даже наиболее существенной информацией. Мы осознали, что
подобное
положение чревато серьезной опасностью для налаженного управления домашним
хозяйством, и
решили, что простейший выход из затруднения - встречаться в конце каждого
рабочего дня на
четверть часа в гостиной у мисс Кентон, чтобы спокойно поговорить с глазу на
глаз. Должен еще раз
подчеркнуть - эти встречи носили по преимуществу чисто рабочий характер; мы, к
примеру,
согласовывали наши планы в связи с каким-нибудь предстоящим событием или
обсуждали, как
обвыкает новая прислуга.
Во всяком случае, возвращаясь к прерванному рассказу, скажу: как вы
понимаете, необходимость
сообщить мисс Кентон о том, что я собираюсь рассчитать двух ее девушек, отнюдь
не приводила
меня в восторг. К тому же обе горничные не вызывали решительно никаких
нареканий, и - заодно
уж скажу и об этом, раз еврейский вопрос приобрел в последнее время столь острый
характер, - все
во мне противилось мысли об их увольнении. Тем не менее мой долг в данном случае
был
совершенно ясен, и, как я понимал, я бы ровным счетом ничего не добился,
безответственно выказав
личное свое осуждение. Задача была трудная, и в силу этого ее надлежало
исполнить с достоинством.
Вот почему я, подняв в тот вечер под занавес эту тему, ограничился по
возможности сухим и сжатым
ее изложением и закончил словами:
- Я сам поговорю со служанками у себя в буфетной завтра утром в половине
одиннадцатого.
Буду вам очень обязан, мисс Кентон, если вы их пришлете. А поставить ли их
заблаговременно в
известность, о чем пойдет разговор, - это я оставляю целиком на ваше усмотрение.
В эту минуту у мисс Кентон, похоже, не нашлось что ответить, поэтому я
продолжал:
- Что ж, мисс Кентон, благодарю за какао. Пора бы мне уже и откланяться.
Завтра еще один
трудный день.
Вот тут мисс Кентон и сказала:
- Мистер Стивенс, я не верю собственным ушам. Руфь и Сара состоят у меня в
штате вот уже
шесть с лишним лег. Я полностью им доверяю, как и они мне. До сих пор они
отлично справлялись
со своими обязанностями в этом доме.
- Не сомневаюсь, мисс Кентон. Однако нельзя позволять чувствам влиять на
наши суждения. А
сейчас я и вправду должен пожелать вам спокойной ночи...
- Мистер Стивенс, меня просто бесит, что вы способны сидеть здесь и говорить
то, что сказали,
с таким видом, словно речь идет о заказе для кладовой. Я отказываюсь этому
верить. Значит, повашему,
Руфи и Саре следует дать расчет, потому что они еврейки?
- Мисс Кентон, я ведь только что подробно вам все объяснил. Это решение его
светлости, так
что нам с вами тут нечего обсуждать.
- А вам не приходит в голову, мистер Стивенс, что увольнять Руфь и Сару на
таком основании
было бы просто... дурно? Я не желаю с этим мириться. Я не останусь в доме, где
происходят
подобные вещи.
- Мисс Кентон, прошу вас, сохраняйте спокойствие и ведите себя, как подобает
в вашем
положении. Все предельно просто. Раз его светлость требует, чтобы именно эти
контракты были
расторгнуты, о чем тут еще говорить!
- Предупреждаю вас, мистер Стивенс, я в таком доме служить не останусь. Если
уволят моих
девочек, я тоже уйду.
- Мисс Кентон, меня поражает ваша реакция. Должен ли я напоминать вам, что
наш служебный
долг состоит не в потакании собственным настроениям и капризам, а в исполнении
приказов
хозяина?
- А я заявляю вам, мистер Стивенс, если завтра вы уволите моих девочек, это
будет дурно,
самый что ни на есть настоящий грех, и я в таком доме служить не останусь.
- Позвольте вам заметить, мисс Кентон, что по своему положению вы едва ли
способны судить
о столь высоких и великих материях. Дело в том, что современный мир очень сложен
и ненадежен.
Есть много такого, что просто выше нашего с вами разумения, скажем, природа
еврейства, тогда как
его светлости в его положении, рискну утверждать, несколько удобней судить, что
к лучшему. А
теперь, мисс Кентон, мне действительно пора уходить. Еще раз благодарю за какао.
Итак, завтра в
половине одиннадцатого. Пришлите, пожалуйста, обеих упомянутых служанок.
Едва горничные вошли ко мне в буфетную, как стало ясно, что мисс Кентон
успела с ними
поговорить, - они обе рыдали. Я в двух словах объяснил им происходящее,
подчеркнув, что бывал
неизменно удовлетворен их работой и, следовательно, они получат хорошие
рекомендации.
Насколько я помню, ни та ни другая не сказали ничего примечательного за все
время разговора,
который продолжался минуты три-четыре, и вышли в слезах, как и вошли.
Несколько дней после увольнения служанок мисс Кентон была со мной крайне
нелюбезна.
Больше того, временами она мне просто грубила, даже в присутствии слуг. И хотя
мы продолжали
наши ежевечерние встречи за чашкой какао, сами встречи становились все короче и
тягостней. Когда
по прошествии двух недель в ее поведении не обозначилось перемены к лучшему, я,
как вы можете
понять, начал терять терпение. Поэтому однажды, когда мы сидели за чашкой какао,
я не сдержался.
- Мисс Кентон, а я-то думал, что к нынешнему дню вы уже подадите уведомление
об уходе, -
заметил я, придав голосу иронический оттенок и сопроводив сказанное легким
смешком. Я, вероятно,
рассчитывал, что она в конце концов смягчится и скажет в ответ что-нибудь
примирительное, тем
самым дав нам возможность раз и навсегда забыть об этом неприятном случае.
Однако мисс Кентон
лишь угрюмо на меня посмотрела и ответила:
- Я по-прежнему намерена подать уведомление, мистер Стивенс. Просто
навалилось столько
дел, что руки не доходили.
Должен признаться, ее ответ на какое-то время посеял во мне опасения, что
она не шутит и
исполнит свою угрозу. Однако проходили недели, и стало ясно, что она не
собирается покидать
Дарлингтон-холл; наши отношения помаленьку оттаивали, но я, кажется, иной раз
позволял себе
поддразнить ее, напоминая об угрозе уйти. Например, когда мы обсуждали какоенибудь
большое
мероприятие, имеющее произойти в доме, я мог ввернуть:
- То есть понятно, мисс Кентон, если вы к тому времени все еще будете с
нами.
Даже через много месяцев после этого происшествия подобные реплики
заставляли мисс Кентон
замолкать, хотя теперь, как мне кажется, не столько от гнева, сколько от
смущения.
В конце концов, разумеется, об этом деле забыли. Но я помню, как оно всплыло
через год с
лишним после увольнения двух горничных.
Его светлость сам вспомнил о нем, когда я в один прекрасный день подавал ему
чай в гостиную.
Тогда влиянию миссис Кэролин Барнет на его светлость давно пришел конец, больше
того, и сама эта
дама совершенно перестала бывать в Дарлингтон-холле. Стоит также отметить и то,
что его светлость
к тому времени порвал все связи с "чернорубашечниками", узрев подлинную мерзкую
сущность этой
организации.
- Кстати, Стивенс, - заметил он. - Давно собирался вам сказать. Об этом
прошлогоднем деле.
О горничных-еврейках. Вы помните?
- Разумеется, сэр.
- Думаю, теперь их уже не найти, а? Дурно тогда вышло, хотелось бы как-то им
компенсировать.
- Непременно наведу справки, сэр. Боюсь, однако, вам обещать, что удастся
установить их
местонахождение в настоящее время.
- Выясните, что можно сделать. Дурно тогда получилось.
Полагав, что мисс Кентон будет небезынтересно узнать про этот разговор с его
светлостью, я
решил, справедливости ради, ей о нем сообщить - даже с риском снова разбудить ее
гнев. Так я и
сделал в тот туманный день, когда неожиданно застал ее в беседке, но, как
показало дальнейшее, это
привело к непредвиденным последствиям.
Помнится, когда я в тот день шел напрямик по лужайке, туман уже опускался. Я
направлялся в
беседку за посудой после чая, которым чуть раньше его светлость угощал там
гостей. Вспоминаю, я
еще издали - задолго до каменных ступеней, где когда-то свалился отец, - заметил
мисс Кентон,
которая сновала в беседке. Когда я вошел, она сидела в одном из плетеных кресел,
расставленных
здесь и там, и, очевидно, занималась шитьем. Приглядевшись, я увидел, что она
штопает подушечку.
Я принялся собирать чашки и блюдца, оставленные среди горшков с зеленью и на
плетеных
сиденьях, и между делом, кажется, перебросился с ней парой шутливых реплик, а
может быть,
обсудил один-два рабочих вопроса. Откровенно говоря, было крайне приятно
выбраться в беседку на
свежий воздух после многих безвылазных дней в доме, и ни я, ни она не спешили
закончить и уйти.
И хотя наползающий туман скрадывал вид, а день быстро угасал, клонясь к вечеру,
так что мисс
Кентон приходилось подносить подушечку к самым глазам, мы, помнится, частенько
отвлекались от
своих дел и просто глядели на то, что открывалось взору. Я как раз смотрел на
дальний край
лужайки, где вокруг тополей вдоль проселка сгущался туман, когда наконец решил
заговорить о
прошлогодних увольнениях. Начал я, как нетрудно догадаться, с напоминания:
- Я вот подумал тут, мисс Кентон. Теперь вспоминать об этом довольно
забавно, но помните, -
всего год назад в это же время вы все еще настойчиво повторяли, что откажетесь
от места. Теперь-то,
конечно, смешно вспоминать. - Я рассмеялся, но мисс Кентон - я стоял к ней
спиной - ничего не
сказала; я помолчал, повернулся и посмотрел на нее: взгляд ее был устремлен к
застекленному окну
беседки, за которым расстилался туман.
- Вы, мистер Стивенс, вероятно, и не догадываетесь, - произнесла она после
долгого
молчания, - насколько серьезно я и в самом деле хотела уйти из этого дома. Я так
сильно
переживала случившееся. Да заслуживай моя особа хоть капельку уважения, уверяю
вас, меня бы
давно уже не было в Дарлингтон-холле. - Она замолчала, а я опять поглядел на
дальние тополя;
затем она продолжала усталым голосом: - Трусость, мистер Стивенс. Самая обычная
трусость. Куда
мне было идти? Семьи у меня нет, одна только тетя. Я ее нежно люблю, но стоит
мне пробыть с нею
день, как я чувствую, что вся моя жизнь пропадает впустую. Конечно же, я внушала
себе, что скоро
подыщу какое-нибудь новое место. Но мне было так страшно, мистер Стивенс. Всякий
раз, как я
надумывала уйти, я представляла себе - вот, ушла, и нет никого, кто бы знал меня
или принял во
мне участие. Вот вам и все мои высокие принципы. Мне так стыдно. Но я просто не
могла уйти,
мистер Стивенс. Не могла заставить себя уйти.
Мисс Кентон снова замолкла и, видимо, глубоко задумалась. Я решил, что
теперь самое время
пересказать ей, по возможности дословно, то, что утром говорил мне лорд
Дарлингтон. Так я и
сделал, а в заключение добавил:
- Сделанного не воротишь. Но немалое утешение уже то, что его светлость
недвусмысленно
назвал тот случай ужасным недоразумением. Мне показалось, мисс Кентон, что вам
будет интересно
об этом узнать, - вы ведь тогда, помнится, огорчались не меньше моего.
- Простите, мистер Стивенс, - совсем другим голосом, словно очнувшись от
сна, отозвалась
мисс Кентон у меня за спиной, - я вас не понимаю. - Я повернулся к ней, и она
продолжала: -
Насколько я помню, вы тогда сочли очень правильным и разумным, что Руфь с Сарой
выставляют за
дверь, и исполнили свою миссию с большой охотой.
- Ну уж нет, мисс Кентон, это совершенно неверно и несправедливо. Вся эта
история меня тогда
очень, очень встревожила. Чтобы в этом доме случилось такое - увольте, тут
радоваться нечему.
- Так почему, мистер Стивенс, вы мне тогда так прямо и не сказали?
Я рассмеялся, однако не нашелся с ответом. Пока я попытался собраться с
мыслями, мисс Кентон
отложила подушечку и молвила:
- Вы хоть понимаете, мистер Стивенс, как могли бы тогда меня поддержать,
если б поделились
своими чувствами? Вы ведь знали, что увольнение девочек меня страшно расстроило.
Вы хоть
понимаете, как бы это мне помогло? Ну почему, мистер Стивенс, почему, почему,
почему вы всегда
должны притворяться?!
Я опять рассмеялся - разговор вдруг принял какой-то нелепый оборот.
- Право же, мисс Кентон, я вас что-то не понимаю. Притворяться? Вот уж
действительно...
- Я страшно переживала уход Руфи и Сары, и тем горше, что думала - я одна
так к этому
отношусь.
- Нет, право же, мисс Кентон... - Я взялся за поднос с посудой. -
Естественно, тогдашний
прискорбный инцидент не мог не вызвать осуждения. Казалось бы, это само собой
разумеется.
Она ничего не сказала, и я, уходя, оглянулся. Она снова смотрела в окно, но
к этому часу в
беседке стало темно, и я различал только профиль на фоне белесой пустоты за
стеклом. Сославшись
на дела, я оставил ее одну.
Теперь, когда я восстановил историю с увольнением служанок-евреек, мне
приходит на память
то, что я бы назвал непредсказуемым последствием, а конкретнее - появление в
доме новой
горничной, по имени Лиза. Иными словами, нам понадобились две новые девушки на
освободившиеся места, и одной из них оказалась Лиза.
Эта молодая женщина представила весьма сомнительные рекомендации, из которых
любой
опытный дворецкий мог заключить, что обстоятельства ее ухода с предыдущего места
были отнюдь
не безоблачными. Больше того, когда мы с мисс Кентон устроили ей собеседование,
стало ясно, что
она нигде не задерживалась дольше нескольких недель. В общем, все в ней говорило
о том, что к
службе в Дарлингтон-холле она совершенно не пригодна. Однако, к моему удивлению,
мисс Кентон
после собеседования принялась настаивать, чтобы мы ее приняли.
- Я вижу в этой девушке большие возможности, - повторяла она в ответ на все
мои
возражения. - Я с нее глаз не спущу, она еще у меня станет прекрасной горничной.
Помнится, мы пререкались довольно долго, и, не будь история с увольнением
свежа в памяти, я
бы, вероятно, сумел успешн
...Закладка в соц.сетях
