Жанр: Драма
Остаток дня
...ли духом, и я тут же сделал им знак
разойтись по своим
местам.
Не знаю, что произошло в банкетной зале после моего ухода, но сейчас гости
пребывали в
откровенно праздничном настроении. Джентльмены разбились на кучки по всей
курительной,
смеялись, хлопали друг друга по плечу. Мистер Льюис, вероятно, удалился к себе -
я его не видел.
Я поставил на поднос бутылку портвейна и принялся обносить гостей, протискиваясь
сквозь толпу; я
только что наполнил бокал какого-то джентльмена, когда сзади послышалось:
- А, Стивенс, так вы, кажется, интересуетесь рыбами?
Я обернулся и встретил лучезарную улыбку юного мистера Кардинала.
Улыбнувшись в ответ, я
осведомился:
- Рыбами, сэр?
- В детстве у меня был аквариум с тропическими рыбками разных пород. Прямо
маленький
комнатный бассейн. Послушайте, Стивенс, у вас все в порядке?
Я снова улыбнулся:
- В полном порядке, сэр, благодарю вас.
- Как вы верно заметили, мне надо бы приехать сюда весной. Весной в
Дарлингтон-холле,
должно быть, очень красиво. В прошлый раз я, помнится, тоже приезжал зимой. Нет,
правда,
Стивенс, у вас действительно все в порядке?
- В абсолютном порядке, сэр, благодарю вас.
- И чувствуете вы себя нормально?
- Совершенно нормально, сэр. Прошу прощения.
Я принялся наполнять бокал другому гостю. Сзади раздался взрыв громкого
смеха, бельгийский
священник воскликнул:
- Да это же настоящая ересь! Чистейшей воды! - и сам рассмеялся.
Я почувствовал, как меня тронули за локоть, и, обернувшись, увидел лорда
Дарлингтона.
- Стивенс, у вас все в порядке?
- Да, сэр. В полном порядке.
- У вас такой вид, словно вы плачете.
Я рассмеялся, извлек носовой платок и поспешно вытер лицо.
- Прошу прощения, сэр. Сказывается тяжелый день.
- Да, крепко пришлось поработать.
Кто-то обратился к его светлости, тот повернулся ко мне спиной, чтобы
ответить. Я собирался
продолжить обход, но заметил мисс Кентон, которая из холла подавала мне знаки. Я
начал
продвигаться к выходу, но дойти до дверей не успел - мсье Дюпон поймал меня за
руку.
- Дворецкий, - сказал он, - не могли бы вы достать свежих бинтов, а то ноги
у меня опять
разболелись.
- Слушаюсь, сэр.
Направившись к дверям, я понял, что мсье Дюпон идет следом. Я повернулся и
сказал:
- Я вернусь и разыщу вас, сэр, как только достану бинты.
- Пожалуйста, побыстрее, дворецкий. Просто сил нет терпеть.
- Слушаюсь, сэр. Весьма сожалею, сэр.
Мисс Кентон стояла в холле на том же месте, где я заметил ее из курительной.
Когда я вышел,
она медленно направилась к лестнице, и непривычно было, что она никуда не
торопится. Потом она
обернулась и произнесла:
- Мне очень жаль, мистер Стивенс. Ваш отец скончался четыре минуты назад.
- Понятно.
Она поглядела сперва на свои руки, потом на меня.
- Мне очень жаль, мистер Стивенс, - повторила она и добавила: - Не знаю, что
и сказать вам
в утешение.
- Не нужно ничего говорить, мисс Кентон.
- Доктор Мередит так пока и не приехал.
Она опустила голову, всхлипнула, но сразу взяла себя в руки и спросила
твердым голосом:
- Вы подниметесь на него поглядеть?
- Как раз сейчас у меня дел по горло, мисс Кентон. Может, немного попозже.
- В таком случае, мистер Стивенс, разрешите, я закрою ему глаза?
- Буду вам очень признателен, мисс Кентон.
Она стала подниматься по лестнице, но я ее задержал, окликнув:
- Мисс Кентон, пожалуйста, не считайте меня таким уж бесчувственным, раз
сейчас я не пошел
попрощаться с отцом на смертном одре. Понимаете, я знаю, что, будь отец жив, он
не захотел бы
отрывать меня сейчас от исполнения обязанностей.
- Конечно, мистер Стивенс.
- Мне кажется, сделай я по-другому, я бы его подвел.
- Конечно, мистер Стивенс.
Я повернулся и все с тем же подносом, на котором стояла бутылка портвейна,
возвратился в
курительную - сравнительно небольшую комнату, где в сигарном дыму перемешались
черные
смокинги и седые головы. Я медленно обходил гостей, поглядывая, у кого опустели
бокалы. Мсье
Дюпон похлопал меня по плечу и спросил:
- Дворецкий, вы распорядились, о чем я просил?
- Весьма сожалею, сэр, но на данный момент помощь еще не подоспела.
- Что вы хотите сказать, дворецкий? У вас что, иссякли запасы простейших
перевязочных
средств?
- Дело в том, сэр, что ожидается прибытие доктора.
- Ага, очень хорошо. Значит, вызвали врача?
- Да, сэр.
- Прекрасно, прекрасно.
Мсье Дюпон вернулся к прерванному разговору, и я продолжал обход. Помню, как
расступилась
группа джентльменов и передо мной вдруг возникла немецкая графиня; я даже не
успел предложить
ей портвейна - она схватила с подноса бутылку и сама себе налила.
- Похвалите повара от моего имени, Стивенс, - сказала она.
- Непременно, мадам. Благодарю вас, мадам.
- Вы со своими ребятами тоже хорошо поработали.
- Благодарю вас, мадам.
- Один раз во время обеда я готова была поклясться, что здесь не один, а по
меньшей мере три
Стивенса, - сказала она и рассмеялась.
Я тоже поспешил рассмеяться и ответил:
- Рад быть к услугам мадам.
Через секунду я заметил юного мистера Кардинала; он по-прежнему стоял в
одиночестве, и мне
подумалось, что собрание столь высоких гостей, возможно, внушает молодому
джентльмену нечто
вроде благоговейного ужаса. Во всяком случае, бокал у него был пуст, так что я
направился в его
сторону. Мое появление, видимо, очень его воодушевило, и он протянул мне бокал.
- По-моему, это просто замечательно, Стивенс, что вы любите природу, -
сказал он, пока я ему
наливал. - Ей-богу, лорду Дарлингтону здорово повезло, что у него есть кому со
знанием дела
приглядеть за садовником.
- Простите, сэр?
- Природа, Стивенс. Вчера мы с вами говорили о чудесах мира природы.
Полностью с вами
согласен, все мы слишком самодовольны и не ценим великих чудес, которые нас
окружают.
- Совершенно верно, сэр.
- Мы ведь об этом и говорили. Договоры и границы, репарации и оккупации. А
МатушкаПрирода
знай занимается себе своим милым делом. Как-то странно вот так о ней
думать, правда?
- Истинная правда, сэр.
- Я вот думаю, а не лучше ли было бы, если бы Всемогущий сотворил нас всех в
виде... ну... как
бы растений? Понимаете, крепко укорененных в земле. Тогда бы с самого начала не
было всего этого
вздора с войнами и границами.
Молодой человек, видимо, счел эту мысль очень забавной. Он рассмеялся,
немного подумал и
опять рассмеялся. Я к нему присоединился. Тут он подтолкнул меня в бок, сказал:
- Представляете, Стивенс? - и еще раз рассмеялся.
- Да уж, сэр, - ответил я со смехом, - весьма любопытная получилась бы
картина.
- Но молодцы вроде вас все так же сновали бы между нами с поручениями,
приносили чай и все
прочее. В противном случае мы бы оказались совсем беспомощными. Представляете,
Стивенс? Все
мы - укорененные в землю. Каково, а?
В эту минуту сзади подошел лакей и сказал:
- Мисс Кентон хотела бы вас на два слова, сэр.
Я извинился перед мистером Кардиналом и пошел к дверям.
Мсье Дюпон решил, видимо, их охранять - стоило мне подойти, он спросил:
- Дворецкий, доктор приехал?
- Именно это я и собираюсь выяснить, сэр. Это не займет и минуты.
- У меня болит.
- Весьма сожалею, сэр. Доктор должен сейчас приехать.
На этот раз мсье Дюпон вышел за мной в холл. Мисс Кентон стояла на том же
самом месте.
- Мистер Стивенс, - сказала она, - доктор Меридит прибыл и прошел наверх.
Она говорила очень тихо, но стоявший у меня за спиной мсье Дюпон сразу
воскликнул:
- Ну, прекрасно!
Я повернулся к нему и предложил:
- Благоволите следовать за мной, сэр.
Я провел его в бильярдную и зажег в камине огонь; тем временем он устроился
в одном из
кожаных кресел и принялся стаскивать ботинки.
- Сожалею, что здесь немного прохладно, сэр. Доктор сейчас придет.
- Спасибо, дворецкий, я вами доволен.
Мисс Кентон все так же ждала меня в холле, мы молча поднялись наверх. В
отцовской комнате
доктор Мередит что-то записывал, а миссис Мортимер горько рыдала. На ней попрежнему
был
фартук, которым она, видимо, утирала слезы; из-за этого по всему лицу у нее
пошли жирные
разводы, что делало ее похожей на хористку, загримированную под негритянку. Я
ожидал, что в
комнате будет стоять запах смерти, но из-за миссис Мортимер - или ее фартука - в
комнате пахло
кухонным чадом.
Доктор Мередит поднялся и произнес:
- Примите мои соболезнования, Стивенс. У него было обширное кровоизлияние.
Если вам от
этого будет легче, скажу, что особой боли он не должен был испытать. Спасти его
не могло ничего на
свете.
- Благодарю вас, сэр.
- А сейчас мне пора. Вы тут сами распорядитесь?
- Да, сэр. Однако, с вашего позволения, один очень важный джентльмен
дожидается внизу
вашей помощи.
- Это срочно?
- Он выразил настоятельное желание встретиться с вами.
Я спустился с доктором Мередитом, провел его в бильярдную, а сам поторопился
вернуться в
курительную, где все было без перемен, разве что стало веселее.
Не мне, понятно, намекать на то, что я достоин стать в один ряд с "великими"
дворецкими моего
поколения, такими, как мистер Маршалл или мистер Лейн, хотя, должен заметить,
есть люди,
которые, возможно, из ложно понятого великодушия, склонны считать именно так.
Позвольте
разъяснить: когда я говорю, что конференция 1923 года и в особенности описанные
вечер явились
поворотным пунктом в моем профессиональном развитии, то исхожу в основном из
собственных,
более скромных требований. Но и в этом случае, принимая во внимание груз
непредвиденных
обстоятельств, обрушившихся на меня в тот вечер, вы, может быть, согласитесь -
не так уж я сильно
и обольщаюсь, позволяя себе предположить, что перед лицом всего этого
продемонстрировал, пусть
в скромной степени, "достоинство", которое пристало бы и самому мистеру Маршаллу
или, если на
то пошло, моему отцу. В самом деле, почему я должен это отрицать? При всех
прискорбных для меня
событиях того вечера, я обнаруживаю, что теперь вспоминаю его с чувством
законной гордости.
ДЕНЬ ВТОРОЙ - ПОСЛЕ ПОЛУДНЯ
Мортимеров пруд, Дорсет
Кажется, у вопроса "что такое "великий дворецкий?" имеется еще одно обширное
измерение,
которому я до сих пор не уделял должного внимания. Последнее, признаюсь, мне
довольно досадно,
поскольку речь идет о проблеме, которую я принимаю так близко к сердцу и над
которой к тому же
столько размышлял на протяжении многих лет. Но мне приходит в голову, что я,
возможно,
несколько поторопился закончить обсуждение требований, предъявляемых Обществом
Хейса к
вступающим в его ряды, и опустил некоторые существенные стороны этих требований.
Прошу
понять меня правильно, я вовсе не собираюсь пересматривать свои соображения
касательно
"достоинства" как неотъемлемой предпосылки "величия". Но я еще немного
поразмышлял о другом
заявлении, сделанном Обществом Хейса, а именно - о том, что необходимое
предварительное
условие членства - "служба соискателя в выдающемся доме". Я считал и продолжаю
считать, что со
стороны Общества Хейса это было проявлением бездумного снобизма. Мне, однако же,
представляется, что возражения тут вызывает не столько сам общий принцип,
сколько, в частности,
устаревшее понимание того, что такое "выдающийся дом". Сейчас, когда я
возвращаюсь к этому
заявлению, мне кажется, что в нем есть своя правда: "служба в выдающемся доме" и
в самом деле
необходимое предварительное условие величия дворецкого - но только если в данном
контексте
наделить термин "выдающийся" более глубоким смыслом, чем вкладывало в него
Общество Хейса.
Действительно, сравнение моей интерпретации понятия "выдающийся дом" с тем,
что
подразумевало под ним Общество Хейса, наглядно, как мне кажется, демонстрирует
коренное
различие между ценностями, исповедуемыми дворецкими нынешнего и предшествующего
поколений. Утверждая это, я не просто обращаю ваше внимание на тот факт, что мое
поколение с
меньшим снобизмом воспринимает статус хозяев, не вникая, у кого они из
потомственного
земельного, а у кого их "промышленного" дворянства. Я пытаюсь сказать другое - и
думаю, в моем
толковании нет ничего несправедливого, - а именно: мы были куда большими
идеалистами. Там,
где наших отцов заботило, есть ли у хозяина титул и ведет ли он род от одной из
"старых" фамилий,
мы куда больше склонны были интересоваться нравственным обликом нанимателя. Я
отнюдь не
имею в виду, будто нас интересовала их личная жизнь. Я хочу подчеркнуть, что у
нас было
честолюбивое желание, не свойственное предыдущему поколению, служить
джентльменам, которые,
если можно так выразиться, способствуют прогрессу человечества. Для нас,
например, было бы куда
заманчивее служить такому джентльмену, как мистер Джордж Кеттеридж, который хоть
и вышел из
низов, но внес неоспоримый вклад в будущее процветание Империи, чем какомунибудь
джентльмену, пусть самого родовитого происхождения, который попусту тратит время
в клубах или
на площадках для гольфа.
На самом деле, конечно, многие джентльмены из самых благородных семейств
имеют
склонность отдавать свои силы решению важнейших проблем современности, так что
на
поверхностный взгляд может показаться, будто честолюбивые помыслы нашего
поколения мало чем
отличаются от помыслов предшественников. Но я готов поручиться, что коренное
различие в
жизненных установках было и находило отражение не только в суждениях, которыми
обменивались
собратья по профессии, но и в том, как и почему многие из способнейших
представителей нашего
поколения меняли хозяев. Такие решения диктовались уже не одними соображениями
жалованья,
числом подчиненных слуг или блеском родового имени; для нашего поколения
профессиональный
престиж, считаю я нужным заметить в интересах справедливости, был прежде всего
связан с
моральными достоинствами хозяина.
Мне, пожалуй, удастся наилучшим образом высветить разницу между поколениями,
прибегнув к
сравнению. Дворецкие из отцовского поколения, сказал бы я, взирали на мир, как
на лестницу, где на
верхних ступенях располагались особы королевской крови, герцоги и лорды из
древнейших родов,
пониже - дворяне из "новоденежных" и так далее, пока не доходило до уровня, на
котором
иерархия определяется всего лишь богатством или отсутствием такового. Любой
честолюбивый
дворецкий просто-напросто карабкался по этой лестнице вверх, насколько хватало
сил, и, в общем и
целом, чем выше он забирался, тем выше становился и его профессиональный
престиж. Именно эти
ценности и воплощались в представлениях Общества Хейса о "выдающемся доме", и
тот факт, что
оно даже в 1929 году выступало с подобными самонадеянными заявлениями, ясно
показывает,
почему конец Общества был неминуем, а то и должен был наступить много раньше.
Ибо к тому
времени этот образ мыслей шел вразрез с настроениями достойнейших мужей,
выдвинувшихся в
нашей профессии на передний план. Ибо не будет натяжкой сказать, что наше
поколение
воспринимало мир не как лестницу, а скорее как колесо. Я, пожалуй, разверну эту
метафору.
Мне кажется, наше поколение впервые осознало то, что ускользнуло от внимания
всех
предшествующих, а именно: великие решения, затрагивающие судьбы мира, в
действительности
принимаются отнюдь не в залах народных собраний и не за те несколько дней, какие
международная
конференция работает на глазах у публики и прессы. Скорее, настоящие споры
ведутся, а жизненно
важные решения принимаются за закрытыми дверями в тишине великих домов этой
страны. То, что
устраивают публично с такой помпой и церемониями, зачастую венчает собой или
всего лишь
ратифицирует договоренности, к которым неделями, если не месяцами приближались
за стенами
этих домов. Для нас, таким образом, мир был подобен вращающемуся колесу, а
великие дома - его
ступице, и их непререкаемые решения, исходя из центра, распространялись на всех,
равно на богатых
и бедных, что вокруг них вращались. Те из нас, кто не был лишен
профессионального честолюбия,
стремились по мере сил пробиться к этой ступице. Ибо наше поколение, как я уже
говорил, было
поколением идеалистов, для которых вопрос заключался не только в том, с каким
блеском, но и -
ради чего использовать свое мастерство. Каждый из нас в глубине души мечтал
внести и свою
скромную лепту в созидание лучшего мира и понимал, что с профессиональной точки
зрения самый
надежный способ добиться этого - служить великим людям современности, тем, кому
вверена
судьба цивилизации.
Все это, разумеется, - широкие обобщения, и я охотно допускаю, что в нашем
поколении
встречалось слишком много таких, у кого не хватало терпения разбираться в этих
тонких материях. С
другой стороны, я уверен, что многие из отцовского поколения подсознательно
исходили в своей
деятельности из этого "нравственного" измерения. Но в общем и целом, я полагаю,
эти обобщения
правильны, да и в моей собственной профессиональной судьбе вышеописанные
"идеалистические"
побуждения сыграли немалую роль. В первые годы службы я довольно часто менял
хозяев, когда
начинал понимать, что то или иное место не способно меня надолго удовлетворить,
пока наконец
судьба не послала мне награду - возможность поступить в услужение к лорду
Дарлингтону.
Странно, что до сего дня я никогда не подходил к предмету с этой точки
зрения. В самом деле, на
протяжении многих часов, которые мы с мистером Грэмом и нам подобными провели у
камина в
лакейской, обсуждая природу "величия", эта сторона дела ни разу не была
затронута. И хотя мне бы
не хотелось пересматривать сказанное ранее о признаках "достоинства", я должен
признать - в
рассуждении о том, что дворецкий, независимо от степени, в какой он обрел эти
признаки, едва ли
может надеяться стать "великим" в глазах коллег, если все его совершенства так и
не найдут
должного применения, - в этом рассуждении есть зерно истины. Безусловно,
привлекает внимание,
что такие личности, как мистер Маршалл и мистер Лейн, находились в услужении
исключительно у
джентльменов неоспоримых моральных достоинств - лорда Уэйклинга, лорда Кемберли,
сэра
Леонарда Грея, - и невольно напрашивается вывод, что этим дворецким никогда бы
не пришло в
голову предлагать свои услуги менее достойным джентльменам. И верно, чем больше
об этом
думаешь, тем очевидней: служба в истинно великих домах - подлинно необходимое
предварительное условие "величия".
"Великим", конечно же, может быть лишь такой дворецкий, который, сославшись
на долгие годы
службы, имеет право сказать, что поставил свои способности на службу великому
человеку, а тем
самым - и человечеству.
Как уже говорилось, я ни разу не задумывался над проблемой именно в этом
плане; но, может
быть, и впрямь надо отправиться в такое вот путешествие, чтобы натолкнуться на
поразительные
новые подходы к предметам, о которых, казалось бы, все давно думано-передумано.
На подобные
мысли меня, несомненно, навело и пустячное происшествие, случившееся с час тому
назад и, должен
признаться, несколько меня огорчившее.
Утро выдалось великолепное, проехался я с удовольствием, вкусно поел в
сельском трактирчике
и вот уже пересек границу между графствами и оказался в Дорсете. Тут я ощутил,
что от двигателя
пахнет перегревом. Я, конечно, пришел в ужас, подумав, что ненароком испортил
хозяйский "форд",
и сразу остановился.
Выяснилось, что я нахожусь на узкой дороге, окаймленной по обеим сторонам
зеленью, сквозь
которую трудно что-нибудь разглядеть. Впереди обзор был тоже закрыт, так как
ярдах в двадцати
дорога круто сворачивала. Я сообразил, что здесь опасно надолго задерживаться -
встречная
машина вполне может выскочить из-за этого самого поворота и врезаться в
хозяйский "форд". Так
что я снова включил двигатель и с некоторым облегчением обнаружил, что пахнет,
кажется, не так
сильно, как раньше.
Я понимал, что мне лучше всего поискать гараж или какое-нибудь большое
частное поместье,
где скорее всего найдется шофер, который сумеет разобраться, в чем дело. Однако
дорога все вилась
и вилась, живые изгороди по сторонам тянулись все той же плотной стеной,
закрывая обзор, и я,
миновав несколько ворот - за некоторыми из них явно начинались подъездные
дорожки, - так и не
смог разглядеть самих домов. Это продолжалось еще примерно с полмили, причем
настораживающий запах усиливался с каждой минутой, и тут я наконец выехал на
прямой участок
дороги. Теперь передо мной открывался довольно приличный обзор и, главное,
впереди слева
виднелся высокий викторианский дом, а перед ним - внушительных размеров лужайка
и,
несомненно, подъездная дорожка, проложенная по старому проселку. Поравнявшись с
домом, я через
открытые двери пристроенного к нему гаража углядел "бентли", и это вселило в
меня надежду.
Ворота тоже стояли открытыми, поэтому я свернул на дорожку, подъехал поближе
к дому,
остановился, вылез и пошел к задней двери. Мне открыл мужчина в одной рубашке и
без галстука,
который, когда я спросил о шофере, жизнерадостно ответил, что я "сорвал банк с
первой попытки".
Узнав о моих затруднениях, он немедленно направился к "форду", поднял капот, за
несколько секунд
осмотрел двигатель и сказал:
- Вода, шеф. Нужно залить радиатор.
Случившееся его, видимо, позабавило, но малый он оказался любезный - сам
сходил в дом и
вернулся с кувшином воды и воронкой. Склонившись над радиатором, он стал
заливать воду и
одновременно затеял со мной дружескую болтовню. Узнав, что я предпринимаю
поездку по этим
местам, он посоветовал мне взглянуть на местную достопримечательность - некий
пруд меньше чем
в полумиле от дома.
Тем временем я воспользовался случаем и разглядел дом: в высоту он был
больше, чем в
ширину, - целых четыре этажа, разросшийся плющ закрывал основную часть фасада и
вился до
самой крыши. Но по окнам можно было понять, что, по крайней мере, половина
помещений на замке,
а мебель стоит в чехлах. Я поделился этим наблюдением с шофером, после того как
тот залил
радиатор и опустил капот.
- И правда обидно, - ответил он. - Замечательный старый дом. Честно говоря,
полковник
пытается сбыть его с рук. Такая громадина ему теперь без надобности.
Я не удержался - спросил, сколько в доме прислуги, и, пожалуй, совсем не
удивился, услыхав в
ответ, что только он сам да приходящая по вечерам кухарка. Сам он, судя по
всему, совмещал в
одном лице дворецкого, камердинера, шофера и уборщика. Он объяснил, что в войну
был у
полковника ординарцем; они вместе служили в Бельгии, когда туда вторглись немцы,
и вместе же
участвовали в высадке союзных войск во Франции. Потом он внимательно ко мне
пригляделся и
заметил:
- Теперь допер. Все никак не мог понять, кто вы будете, а теперь допер. Вы
из больших
дворецких, из тех, что служат в огромных шикарных домах.
Я ответил, что он почти угадал, а он продолжал:
- Вот только теперь допер. А то все, знаете, никак не мог понять, разговорто
у вас
джентльменский. Ну, почти. Да еще прикатили на этой старой красотке, - он указал
на машину, -
так я сперва и подумал: вот это шикарный старикан. Оно и верно, начальник. То
есть что вправду
шикарный. Сам-то я, понимаете, ничему такому не обучен. Простой старый ординарец
на гражданке.
Потом он спросил, где я служу, и, услышав ответ, озадаченно помотал головой.
- Дарлингтон-холл, - пробормотал он, - Дарлингтон-холл. Должно быть, и
вправду
шикарный дом, если даже такой кретин, как ваш покорный, что-то когда-то слыхал
про него.
Дарлингтон-холл. Постойте-ка, постойте-ка, уж не тот ли это Дарлингтон-холл, где
живет лорд
Дарлингтон?
- Лорд Дарлингтон пребывал в нем до своей смерти, случившейся три года
назад, - сообщил я.
- А сейчас там пребывает мистер Джон Фаррадей, джентльмен из Америки.
- Вы и впрямь из самых больших, раз служите в таком доме. Вас, должно быть,
уже мало на
свете осталось, а? - заметил он и спросил уже совсем другим тоном: - Вы что, и
вправду служили у
этого самого лорда Дарлингтона?
И снова на меня уставился. Я ответил:
- Нет, меня нанял мистер Джон Фаррадей, американский джентльмен, купивший
поместье у
наследников лорда Дарлингтона.
- Значит, самого этого лорда Дарлингтона не знали. А то меня просто интерес
разбирает, какой
он был. Что за тип.
Я сказал, что мне пора трогаться, и тепло поблагодарил за помощь. Малый он
оказался добрый,
помог мне выползти задним ходом за ворота, а на прощание наклонился к окошку и
еще раз
посоветовал съездить поглядеть на местный пруд, повторив, как туда проехать.
- Красивое местечко, - добавил он, - потом будете локти кусать, что не
завернули. Кстати,
полковник как раз сидит там сейчас с удочкой.
"Форд" как будто снова был в полном порядке, и, поскольку до указанного
пруда было легко
добраться, сделав совсем маленький крюк, я решил послушаться совета бывшего
ординарца. Его
указания казались достаточно ясными, но стоило мне им последовать и свернуть с
главной дороги,
как я заблудился среди узких извилистых проселков вроде того, где впервые уловил
тревожный
запах. Местами заросли по обе стороны становились такими густыми, что полностью
застили солнце,
и приходилось отчаянно напрягать зрение, чтобы разобраться в мешанине ярких
просветов и
глубоких теней. Однако, поплутав немного, я в конце концов выехал к столбу с
дощечкой
"Мортимеров пруд". Вот так я приехал сюда, на это самое место, немногим более
получаса назад.
Теперь я думаю, что оказался у ординарца в большом долгу, ибо, не говоря уж
о том, как он
выручил меня с "фордом", он открыл мне совершенно очаровательное местечко,
которого сам бы я
наверняка не нашел. Пруд невелик, может быть, с четверть мили по окружности, так
что с любого
пригорка на берегу его можно охватить одним взглядом. Здесь царит атмосфера
удивительного
покоя. Пруд весь обсажен деревьями как раз на таком расстоянии, чтобы берега
находились в
приятной тени, а из воды здесь и там поднимаются островки тростника и камыша,
раскалывая ясное
зеркало с отраженным в нем небом. Обувь не позволяет мне обойти пруд по
окружности - даже с
того места, где я сейчас сижу, на тропинке видны участки непролазной грязи, -
но, должен сказать,
прелесть этого уголка столь велика, что поначалу меня так и подмывало обойти
весь пруд целиком.
Только мысль о возможных бедах, какими чре
...Закладка в соц.сетях
