Жанр: Драма
Правила дома сидра
...ремя обуздает рвение
попечительского совета.
- Новая сестра решительным образом изменила ситуацию, - заявил д-р Гингрич. - Я
бы даже прибавил, это вообще освобождает нас от необходимости принятия
незамедлительных мер (как будто они и правда могли сию минуту принять какие-то
меры).
- Я бы все-таки предпочла видеть в приюте молодого врача, - высказалась миссис
Гудхолл. - Молодого врача и молодого администратора. Вы знаете, как я отношусь к
отчетности. Отчетность в приюте ужасно запущена. Но согласна, хам по себе факт
утешительный. Временно разряжает обстановку.
Услыхав ее, д-р Кедр сказал бы: "Подождите, милая леди, вы еще и не с этим
согласитесь".
В 195... году Уилбуру Кедру было уже за девяносто. Иногда лицо его во время
очередной эфирной отключки совсем замирало, и когда рука, держащая маску,
падала, как плеть, маска не соскакивала как раньше, сдуваемая его дыханием. Он
очень похудел. Глядя на себя в зеркало или паря в струях эфира, он сравнивал
себя с птицей. Одна сестра Каролина решалась пробирать д-ра Кедра за его
пристрастие.
- Вам, как никому, очевидна пагубность этой привычки, - говорила она.
- Как никому? - невинно переспрашивал он. Иногда ему даже нравилось подразнить
ее.
- Вы ведь невысокого мнения о религии, - заметила как-то Каролина.
- Положим, - осторожно отвечал он, отдавая себе отчет, что Каролина, молодая и
быстрая, слишком серьезный противник.
- Ну, а что такое ваше пристрастие, как не религия?
- Но я никому не запрещаю молиться, - отрезал д-р Кедр. - Молитва - сугубо
личное дело. Молиться или нет, человек решает сам. Молитесь, пожалуйста, кому и
чему угодно. А вот такие, как вы, рано или поздно сочиняют свод правил и требуют
их неукоснительного исполнения.
Говоря это, Уилбур Кедр чувствовал, однако, слабость своих позиций. Сестра
Каролина взяла его в оборот. Социализм его восхищал, но спорить с социалисткой -
все равно что спорить со служителем культа. Государство, запрещающее аборты,
вещала Каролина, узаконивает насилие над женщиной, запрещение абортов - особый
вид насилия, в основе которого лежит ханжество и самодовольство. Право на аборт
- это не просто право свободы выбора, это долг государства принять закон,
гарантирующий это право.
- Но стоит государству принять закон, оно тут же начинает диктовать правила, -
протестовал д-р Кедр.
Он говорил сейчас как истый янки, уроженец Мэна. А сестра Каролина только
улыбалась. Она опять вовлекла его в спор и заманила в очередную ловушку. Д-р
Кедр не был политик, приверженец системы. Он был просто хороший человек.
- В другом, лучшем мире... - начинала она терпеливо объяснять,
Д-р Кедр при этих словах взрывался.
- Я живу не в лучшем мире! - кричал он. - А в этом, в этом самом. Я принимаю его
как данность. Давайте говорить об этом мире!
Но эти споры очень утомляли его. И ему сразу же хотелось подышать эфиром. Чем
больше он горячился в споре, тем необходимее был эфир и тем сильнее он
чувствовал правоту сестры Каролины.
- Я не могу быть всегда прав, - устало говорил он.
- Да, я понимаю, - сочувственно кивала сестра Каролина. - Именно потому, что
даже очень хорошие люди не всегда правы, нужно общество, нужны некие правила.
Называются они приоритеты.
- Называйте, как хотите, - ворчливо отвечал д-р Кедр. - У меня нет времени для
философии, политики, религии. У меня уже вообще больше нет никакого времени.
И всегда где-то на задворках сознания ему слышался плач новорожденных. Даже
когда в приюте так же тихо, как в могиле, как в последних дотлевающих пустых
домах Сент-Облака, Уилбуру Кедру все равно слышался плач младенцев, и они
плакали, он это знал, не потому, что хотели родиться. А потому, что родились.
Тем летом мистер Роз написал Уолли, что они с дочерью приедут на день-другой
раньше всей команды; и надеется, что к его приезду все будет готово.
- Мы очень давно не видели его дочку, - сказал Уолли; все трое были в конторе
яблочного павильона.
Эверет Тафт смазывал машинным маслом инвалидное кресло, а Уолли сидел на столе,
свесив безжизненные ноги, обутые в безукоризненно начищенные мокасины, которым
было уже больше пятнадцати лет.
Кенди играла с калькулятором.
- Девочка, кажется, ровесница Анджелу, - сказала она.
- Точно, - ответил Гомер.
И получил от Уолли прямой удар в челюсть - единственный тип удара; который он
мог нанести в сидячем положении. Гомер стоял нагнувшись, а Уолли сидел на столе,
поэтому удар был неожиданно мощный и пришелся прямо в щеку. Потрясенная Кенди с
силой оттолкнула калькулятор, он проехался по столу и со стуком упал на пол.
Гомер тоже упал, но без стука. Просто рухнул всем телом. Приложил руку к щеке -
наверняка скоро вздуется синяк.
- Уолли! - сказала Кенди.
- Мне это, в конце концов, надоело! - крикнул Уолли. - Неужели у тебя нет других
слов?
- Боже мой, Уолли! - Кенди не находила слов.
- Все в порядке, - сидя на полу, сказал Гомер.
- Прости меня. Но что ты все заладил свое "точно". Мне это действует на нервы, -
сконфузившись, проговорил Уолли.
С этими словами он оперся руками о стол, чтобы спрыгнут (Уолли уже много лет не
делал этой ошибки), повинуясь естествен ному порыву помочь Гомеру встать на
ноги; на какой-то миг он забыл, что ноги у него не ходят. Если бы Кенди не
подхватила его и не прижала к груди, он бы упал на пол рядом с Гомером. Гомер
поднялся на ноги и помог Кенди посадить его обратно на стол
- Прости, старик, - сказал Уолли и прижался головой к его плечу. - Я не хотел
этого.
На этот раз Гомер удержался и не сказал "точно". Кенди пошла за полотенцем и
льдом, чтобы приложить к опухшей щеке Гомера.
- Все в порядке, Уолли, - повторил Гомер.
Уолли слегка подался вперед, Гомер наклонился к нему, и они потерлись лбами.
Вошедшая со льдом Кенди так и застала их.
Все эти пятнадцать лет Кенди с Гомером считали, что Уолли давно обо все
догадался, примирился со случившимся и расстраивает его только их боязнь
признаться. Но ведь для Уолли лучше, что они молчат. В каком неудобном,
непонятном положении он окажется, если они вдруг поведают ему правду! Главное,
чтобы Анджел ничего не знал. Не дай Бог, если в их тайну его посвятят
посторонние. Но Уолли, конечно, ему не скажет, даже если и знает.
Гомера удивляло одно, почему Уолли не ударил его раньше.
- Как ты это себе объясняешь? - спросила Гомера Кенди, когда они ночью сидели на
краю бассейна.
Какое-то крупное, судя по жужжанию, насекомое запуталось в защищающей от
листопада сетке, мало-помалу его трепыхание становилось все тише, тише...
- Наверное, эти мои "точно" и впрямь действуют на нервы.
- Уолли вес знает, - сказала Кенди.
- Ты это говоришь пятнадцать лет.
- Ты думаешь, он не знает?
- Я думаю, он любит тебя, а ты любишь его, - сказал Гомер. - Думаю, он знает,
что мы оба любим Анджела. И Уолли, наверное, тоже его любит.
- А как, по-твоему, он догадывается, что Анджел наш ребенок?
- Не знаю. Я знаю одно, когда-нибудь придется открыть Анджелу правду. По-моему,
Уолли знает, что я тебя люблю, - сказал он.
- А что я тебя люблю? - спросила Кенди. - Это он знает?
- Ты любишь меня изредка.
- Я говорю не о сексе.
- А я о сексе.
Они были очень осторожны и верили, что об их отношениях никто не догадывается. С
тех пор как Уолли вернулся с войны, они были близки всего двести семьдесят раз,
в среднем восемнадцать раз в год, полтора раза в месяц. Они были предельно
осторожны. На этом настаивала Кенди - ради Уолли, ради Анджела, ради того, что
Кенди называла их семьей. Не дай Бог, кто-нибудь застанет их вместе. Нельзя
никого ставить в неловкое положение. Если это случится, их отношениям придет
конец, и уже навсегда.
Вот потому они и не признавались Уолли. Конечно, Уолли мог бы их понять; ведь
они верили, что он погиб (как еще понимать "пропал без вести"?), они нуждались
друг в друге, хотели Анджела. Уолли бы понял, да и от факта никуда не денешься.
Но спроси он, как обстоит дело сейчас, что бы они ответили?
И еще одного они боялись, вдруг Кенди забеременеет. Зачать ребенка Уолли не мог,
и случись это, в чудо он не поверит. Энцефалит не влияет на детородную
способность, и Уолли только годы спустя понял, что бесплоден. Он вспомнил, каким
антисанитарным способом бирманские крестьяне опорожняли ему мочевой пузырь. Но
вспомнил не сразу. Память о днях, проведенных в Бирме, возвращалась к нему
постепенно. Узнав, что семяпроводящий канальчик у него зарос, он стал вспоминать
особенности бамбуковых катетеров, и ему даже казалось, что он помнит их все до
единого.
Оргазм он чувствовал, Уолли любил подчеркивать это в разговоре с Гомером;
впрочем, с кем еще он мог бы об этом пошутить. "Я все еще могу нацелить пистолет
и выстрелить, - говорил Уолли. - Только выстрел-то холостой".
Когда какой-нибудь бирманец спускал ему мочу (за что он всегда бывал
благодарен), крови было совсем мало, вспоминал Уолли, даже если побег был не
совсем гладкий; и кровь его казалась светлой по сравнению с кроваво-красными
плевками бетеля на палубе лодки.
Кенди заставила Гомера поклясться, что если она забеременеет, аборт в этот раз
сделает он. Поездка в Сент-Облако не обманет Уолли. Да она и не будет морочить
ему голову. Эта боязнь умеряла любовный пыл; к тому же они предавались любви в
самых неподходящих местах; отцы-основатели Новой Англии пристыдили бы их, и д-р
Кедр бы не похвалил.
Расписания интимных встреч у них не было, ни условленного места, ни дня, ни
часа. Чтобы не вызвать подозрений - как будто они без того не были под
подозрением. Зимой, когда Анджел вернувшись из школы, возил Уолли поплавать в
бассейн частной мужской школы, Кенди и Гомер могли бы урвать часок для любовных
утех. Но кровать, где спал Гомер, вызывала столько ассоциаций. На ней спала
Олив, а еще раньше умер Сениор; кровать Кенди и Уолли тоже имела свои табу.
Изредка им удавалось выкроить время на поездку. Был еще дом сидра, он годился
для тайных встреч в конце лета перед приездом сборщиков; но с тех пор как Анджел
научился водить, там стало небезопасно; ему доверили объезжать сады в одной из
фермерских машин при условии не выезжать на шоссе; с ним часто увязывался его
дружок, толстый коротышка Пит Хайд, и Гомер подозревал, что они попивают пивко в
доме сидра, если Эрб Фаулер снизойдет купить им его; а возможно, предаются
любимой, но запретной забаве подростков - курению. Ночью тоже не уединишься -
Анджел унаследовал-таки от отца бессонницу.
Гомер понимал, никаких оплошностей. С его познаниями в медицине не так трудно
уберечь Кенди от беременности; и конечно, они очень осторожны, назначая
свидания. Но это благоразумие, к огорчению Гомера, лишало их любовь того пыла
страсти, что они испытали в ту первую ночь, когда был зачат Анджел. Кенди
настаивала, чтобы Гомер попросил д-ра Кедра прислать инструменты на всякий
случай, вдруг понадобятся. Гомер не возражал, хотя в душе был уверен, что это
излишняя предосторожность, но письмо с просьбой отправил.
Все пятнадцать лет Гомер убеждал ее:
- Ты не забеременеешь! Этого просто не может быть.
- Ну а вдруг? У тебя есть все необходимое? - в сотый раз спрашивала Кенди.
- Да, - отвечал Гомер.
После того удара Уолли он стал воздерживаться от своего любимого словечка. И
если оно невзначай вырывалось, он непроизвольно закрывал глаза, ожидая, что
опять получит удар в челюсть, как будто его собеседник, кто бы он ни был,
реагировал на него как Уолли и обладал реакцией мистера Роза.
Уилбур Кедр по-своему истолковал просьбу Гомера об инструменте. Впрочем, эти
пятнадцать лет он только и делал, что по-своему толковал намерения Гомера.
Конечно, он незамедлительно послал ему прекрасный набор инструментов: большой и
средний расширители, зеркало Оварда, кюретку для биопсии, один маточный зонд,
двое абортных щипцов, набор острых кюреток и кюретку Рейнстейтера. Не забыл он и
ватные тампоны и дезинфицирующие препараты, словом, обеспечил Гомера всем
необходимым для абортов до конца столетия.
"Я не собираюсь открывать гинекологический кабинет!" - написал Гомер в ответном
письме. Но д-р Кедр был доволен и тем, что Гомер всем для этого обеспечен.
Гомер завернул инструменты в вату, потом в марлю, уложил в пластиковый пакет еще
из-под подгузников Анджела. И засунул его поглубже на полку стенного шкафа на
втором этаже вместе с тампонами и медикаментами. Эфир он хранил в сарае с
садовыми инструментами.
Это легковоспламеняющееся вещество лучше держать не дома.
При всем том эта близость с Кенди три раза в два месяца неизменно убеждала его,
что после пятнадцати лет их все еще страстно влечет друг к другу и что нынешние
встречи бледным повторением первой ночи не назовешь. Правда, у него сложилось
непоколебимое убеждение, что секс и любовь - разные вещи. Возможно, потому, что
первой женщиной у него была Мелони, а настоящий секс он знал всего одну зиму в
Сент-Облаке, когда у него, как ему верилось, была семья. Любовь у него
соединялась с нежностью и восхищением, которые чувствуешь в особые минуты. А он
столько лет не видел, как Кенди просыпается, как засыпает, не будил ее, не сидел
рядом, любуясь, как она спит.
Эту нежность он перенес на Анджела. Когда Анджел был младше, они с Кенди
сталкивались иногда у его постели в темноте его комнаты, и, бывало, вместе, как
все родители на земле, удивленно и с умилением взирали на своего спящего
отпрыска. Но обычно Гомер засыпал в пустой двуспальной кровати, рядом с которой
стояла кроватка сына, прислушиваясь к его сонному дыханию; ну что ж, Гомер все
детство засыпал в комнате, где дышало десятка полтора мальчишек.
Когда утром он будил Анджела, сердце его заходилось от нежности и чувства вины -
это и была настоящая любовь; а Кенди такие минуты (если они были) дарила Уолли,
думал Гомер. У сирот в Сент-Облаке удовольствия обусловлены местом, временем и
прочими обстоятельствами. Голод лучше ощущать по утрам - блинчиков дадут сколько
угодно. Для секса нужен ясный день и, разумеется, Мелони; потребность вандализма
и бесцельных прогулок опять же без Мелони не удовлетворишь, секс в одиночку и
раздумье требуют непогоды и, конечно, отсутствия Мелони. Гомеру страстно
хотелось иметь семью, но семья - понятие растяжимое, а этого ему в детстве не
объяснили.
Однажды в июле, в жаркий субботний полдень, располагающий к лени, Гомер плавал
на спине в бассейне. Все утро он мульчировал землю вокруг саженцев, вместе с ним
работал Анджел. Сейчас Анджел, еще мокрый, стоял на трамплинной доске и
перебрасывался бейсбольным мячом с Уолли, который сидел в своем кресле на
возвышении недалеко от бассейна. Они бросали мяч молча, сосредоточенно. Удар
Уолли отличался резкостью, неожиданной для сидящего человека. К перчаткам
Анджела мяч словно прилипал. Слышались сочные шлепки мяча по коже бейсбольных
перчаток.
Кенди вышла из конторы павильона и подошла к бассейну. Она была в джинсах,
ботинках, спортивной рубашке хаки с большими карманами и нашивками на плечах, на
голове бейсболка козырьком назад: Кенди прятала от солнца русые волосы -
выгорая, они казались седыми.
- Вот так. Мужчины в субботу кончают работу в полдень, а женщины не разгибаются
в павильоне до трех, - проговорила она раздраженно.
Гомер встал на дно бассейна, вода доставала ему до груди, и посмотрел на Кенди.
Уолли глянул на нее через плечо и послал мяч Анжелу, тот метнул его обратно.
- Перестаньте, пожалуйста, бросать мяч, когда с вами разговаривают, - сказала
Кенди.
- Мы тебя слушаем. - Уолли задержал мяч в руках.
- По-моему, по субботам, когда люди еще работают, от игр лучше бы воздержаться.
Все слышат, как вы тут резвитесь, это производит не самое лучшее впечатление.
- Чем мы тебе не потрафили? - спросил Анджел.
- Тем, что болтаетесь без дела, живете в "чудесном" доме, как говорят люди. А им
приходится и по субботам вкалывать.
- Пит тоже бездельничает, - сказал Анджел. - Он уже на пляже.
- Пит еще ребенок. Но мать его все еще в павильоне.
- А я что, не ребенок? - пошутил Анджел.
- Не о тебе речь. Что вы двое на это скажете? - Кенди обратилась к мужчинам.
- Я тоже ребенок, - сказал Уолли и бросил мяч Анджелу.
Анджел засмеялся, поймал мяч и послал обратно. Гомер же молча стоял в воде, не
спуская глаз с Кенди.
- Ты слышишь, что я говорю? - кипятилась Кенди. Гомер, не ответив, нырнул,
задержал на какое-то время дыхание, а когда вынырнул, Кенди уже исчезла в доме,
хлопнув дверью.
- Успокойся, мы все поняли, - примирительно крикнул ей вслед Уолли.
И тут Гомер произнес эти слова. Выплюнул изо рта воду и вдруг сказал Анджелу:
- Иди, скажи матери, пусть переоденется, поедем на пляж. Анджел пошел в дом, и
до Гомера вдруг дошло, что он брякнул.
- Пусть сменит гнев на милость, - прибавил Уолли, и, дождавшись, когда Анджел
войдет в кухню, сказал: - Я думаю, старик, он не обратил внимания на твои слова.
- Она для него мать. Я просто не могу думать о ней иначе.
- Да, это трудно, - согласился Уолли, - думать иначе, чем думается.
- Что? - не понял Гомер.
- Она у нас командир, - сказал Уолли.
Гомер опять нырнул под воду, там в прохладе голова лучше соображает.
- Командир? - переспросил он, вынырнув.
- Но кто-то ведь должен принимать решения, - сказал Уолли.
Гомер чувствовал: слово "точно" неотвратимо поднимается в нем, как пузырьки со
дна бассейна, - и зажал рот рукой. Уолли сидел на возвышении, выпрямив спину,
перчатка на камнях, мяч наизготовке в руке. Гомер знал - не сдержись он сейчас,
ляпни любимое словцо, пущенный этой рукой мяч мгновенно поразит его, не успеет
он нырнуть в воду.
- Она знает, что делает, - промямлил он.
- Всегда знала. А ей идет зрелый возраст. Ты заметил?
- Очень идет, - согласился Гомер, выходя из бассейна. Уткнулся лицом в
полотенце, зажмурился и вдруг увидел тонкую сеточку морщин в уголках глаз Кенди,
веснушки на груди - она любила подставлять грудь солнцу. На животе у нее тоже
морщины - растяжки, которые оставила на гладкой, упругой коже беременность.
Интересно, знает ли Уолли. отчего они. На тыльной стороне узких длинных ладоней
уже заметно проступали вены. Но она по-прежнему была очень красивая женщина.
Наконец Кенди с Анджелом вышли из дома готовые ехать на пляж. Гомер вглядывался
в лицо сына - осознал ли он, что отец назвал Кенди матерью; но в лице Анджела
ничего не изменилось, и Гомер так и не понял, заметил ли сын его обмолвку. И не
мог решить, сказать ли Кенди, что Уолли заметил. Поехали в желтом джипе. За
рулем Кенди, Уолли рядом на специальном сиденье, а Гомер с Анджелом устроились
сзади. Всю дорогу на пляж Уолли напряженно глядел в окно, как будто впервые
видел дорогу, ведущую из Камня в Бухту. Как будто он только что выпрыгнул из
самолета над Бирмой, казалось Гомеру, только что раскрылся парашют и он
выискивает взглядом, где приземлиться.
И Гомер впервые сказал себе: Кенди права.
Он знает. Уолли все знает.
В яблочном павильоне ничего не менялось. Там тоже жили одной семьей. Не было
только Дебры Петтигрю; младшая сестренка Толстухи Дот вышла замуж за парня из
Нью-Гэмпшира и навещала родных только на Рождество.
Гомер с Анджелом проводили Рождество в Сент-Облаке. Утреннюю трапезу делили с
Кенди и Уолли, одаривали друг друга, набивали гостинцами машину и отправлялись в
путь. К вечеру были в Сент-Облаке, поспев как раз к рождественскому столу. Как
плакала, увидев их, сестра Анджела! А сестра Эдна обливалась слезами, прощаясь с
ними. Д-р Кедр был дружелюбен, но сдержан.
Яблочный павильон был все тот же. Как и Сент-Облако. Пожалуй, отличался даже
большим постоянством, как бы законсервировался, чего про приют не скажешь.
Главное, в нем были все те же люди. А в Сент-Облаке детские личики за столами
все время менялись.
Эрб Фаулср так все и жил с Лиз Тоуби, которую все по-прежнему звали Лиз-Пиз; ей
уже было под пятьдесят, замуж за Эрба она не вышла, да он ей и не предлагал, но
она все же приобрела привлекательную величавость замужней дамы. Эрб, как и
раньше, сыпал грубыми, столетней давности шутками, предметом которых были его
знаменитые резинки; но теперь это был сухопарый, седой старик за шестьдесят, с
великоватым для его сложения животиком, походившим на украденный и спрятанный
под рубаху арбуз. Злюка Хайд полысел, округлился, но остался все тем же
добряком. В павильоне, как прежде, верховодили его жена Флоренс и Толстуха Дот;
их веселый нрав ненадолго омрачила смерть Грейс Линч. Эти две женщины с руками в
три обычных обхвата, как и пятнадцать лет назад, то и дело смешили Айрин Титком,
и та, как и встарь, отворачивала лицо, пряча шрам от ожога. Мягчайший Эверет
Тафт, к своему великому счастью, не отвечал больше за наем дополнительных
рабочих рук, эта обязанность перешла к Гомеру. А ненависть Вернона Линча ко всем
и вся была столь монументальна, что не замечала таких мелочей, как возвышение
Гомера или смерть Грейс. Он по-прежнему был во власти неукротимой злобы,
точившей его шестьдесят с лишком лет.
Гомер Бур поставил диагноз: у Вернона в голове незлокачественная опухоль,
которая не растет, но постоянно раздражает в мозгу какой-то центр. "Сидит там и
нервирует, как плохая погода", - подшучивал над Гомером пчеловод Айра Титком.
Айре было шестьдесят пять, но на прицепе, в котором он возил ульи, стояли другие
цифры - число пчелиных укусов за всю жизнь.
- Всего двести сорок один раз, - сказал он Гомеру. - А я вожусь с пчелами с
девятнадцати лет. Значит, всего пять целых девять десятых укусов в год. Неплохо,
а?
- Точно, - ответил Гомер, мысленно увернувшись от прямого удара в челюсть
бейсбольным мячом, летящим с быстротой ножа в руке мистера Роза.
Гомер тоже вел свой счет; записывал карандашом числа любовных свиданий с Кенди
(стирал старое, ставил новое) на обратной стороне фотографии Уолли с экипажем
"Ударов судьбы". Всего двести семьдесят, только на три десятка больше пчелиных
укусов Аиры. Гомер не знал, что и Кенди ведет счет, число "270" стояло на
обороте другой фотографии, где она учит Гомера плавать. Фотография была как бы.
случайно забыта в туалетной, общей ее и Уолли. То ее загораживала коробка с
салфетками, то шампунь. Туалетная была тесновата, Олив успела до болезни
оборудовать ее: пустила вдоль стен металлические поручни, чтобы Уолли мог без
посторонней помощи садиться на унитаз и залезать в ванну.
- Образцовая туалетная инвалида, - говорил Уолли. - Мечта обезьян, есть на чем
повисеть.
Однажды тем летом, возвращаясь с пляжа, они остановились на спортплощадке
начальной школы Сердечной Бухты. Уолли с Анджелом захотелось поупражняться на
трапециях. Анджел очень ловко на них работал, а руки у Уолли были такие сильные,
что он качался с обезьяньей силой и грацией. Они совершали головокружительные
полеты и вскрикивали, как мартышки, приближаясь к машине, где их ждали Кенди с
Гомером.
- Два наших ребенка, - сказал Гомер единственной женщине в его жизни.
- Да, наша семья, - улыбнулась Кенди, следя, как Уолли с Анджелом взмывают вверх
и падают вниз.
- Полезнее, чем торчать у телевизора, - сказал Гомер, он всегда думал об Анджеле
и Уолли как о больших детях. Кенди тоже считала, что Уолли слишком пристрастился
к телевизору. Это дурно влияло на Анджела, который охотно подсаживался к нему.
Уолли был без памяти от телевизора, даже подарил один Сент-Облаку. Гомер отвез
его туда, но там телевизор принимал плохо, что, наверное, смягчало впечатление
от слушаний комиссии Маккарти - первый сюжет, увиденный д-ром Кедром на
телевизионном экране.
"Слава Богу, что было почти ничего не видно", - написал он Гомеру.
Сестра Каролина в этом году часто бывала в плохом настроении. Если американская
армия и правда заигрывает с коммунистами, как утверждал сенатор Маккарти, ей Сам
Бог велит пойти служить в армию, говорила она.
Силясь разглядеть сенатора сквозь прыгающие строки и другие помехи, д-р Кедр
пришел к заключению:
- По-моему, он выпивает. Держу пари, этот парень долго не проживет.
- Чем меньше, тем лучше, - припечатала сестра Каролина. В конце концов было
решено от телевизора отказаться, хотя сестра Эдна и миссис Гроган успели к нему
пристраститься. Д-р Кедр заявил, что телевизор для детей хуже, чем религия. "Но,
Уилбур, - протестовала сестра Эдна, - это не так вредно, как ваш эфир". Уилбур
Кедр был, как всегда, непреклонен. И подарил телевизор начальнику станции, это
изобретение как раз для таких придурков; будет чем забивать голову в перерывах
между мельтешением вагонов. Уилбур Кедр был первый человек в Мэне, давший
телевизору меткое определение "ящик для идиотов". В Мэн, а тем более в СентОблако,
достижения цивилизации приходили с большим опозданием.
А Уолли вечерами не отрывался от телевизора, и Анджел подсаживался к нему, если
Кенди с Гомером не протестовали. Уолли уверял, что передачи вроде слушаний
комиссии Маккарти весьма поучительны. "Пусть Анджел знает, - сказал он, - что в
стране существует угроза со стороны сбесившихся правых".
И хотя сенатор Маккарти после этих слушаний потерял поддержку миллионов людей,
хотя сенат осудил его за неуважение к комиссии, разбиравшей его финансовые
махинации, и оскорбительные выпады в адрес комитета, требующего вынести ему
порицание, совет попечителей Сент-Облака был очарован сенатором. Миссис Гудхолл
и д-р Гингрич взыграли духом, теперь есть куда жаловаться на сестру Каролину. Ее
социалистические взгляды опасны, да и где гарантия, что она не принимает участия
в движении красных? Того и гляди розовая зараза распространится на весь приют.
Появление в Сент-Облаке сестры Каролины на первых порах успокоило попечительский
совет. Миссис Гудхолл была счастлива, что в приют влились-таки молодые силы.
Можно вообразить себе ее гнев, когда выяснилось, что сестра Каролина заодно с дром
Кедром. Это подвигло ее поближе познакомиться с прошлым сестры Каролины.
Послужной список безупречен, придраться не к чему, а вот политические взгляды
медсестры вселяли надежду.
Сколько раз миссис Гудхолл напоминала совету: д-ру Кедру за девяносто, он
потенциальный гомосексуалист; и вот вам новая серьезная провинность: д-р Кедр
взял работать
...Закладка в соц.сетях
