Жанр: Драма
Правила дома сидра
...ет уверенность в их непреложности? Кенди,
очевидно, живет по правилам, но по каким? Знает ли их Уолли? А Мелони? Есть ли в
ее жизни путеводная нить? Эти вопросы не давали Гомеру покоя.
- Послушай, - сказала Лорна, - ведь идет война. Ты заметила?
- Ну и что? - пожала плечами Мелони.
- А то, что он наверняка в армии. Или уже призвали, или скоро призовут.
Мелони покачала головой:
- Нет, он не в армии. Понимаешь, он не военный человек.
- Господи, можно подумать, что воюют только военные.
- Если он и пойдет на войну, он все равно вернется, - сказала Мелони.
В том декабре лед непрочно сковал реку. В прилив морская вода заходила в устье,
и вода в Кеннебеке отдавала солью. Сейчас посредине дымилась темная, бурлящая
полынья, куда даже Мелони не могла добросить бутылку - такая широкая река в
Бате. Допив пиво, Мелони бросила бутылку; подпрыгивая со стуком по скрипящему
льду, она покатилась к полынье, как в замедленном кино. Потревожила чайку, та
проснулась и поскакала, как старуха, которая прыгает через лужи, подхватив юбку.
- Одно могу сказать, - тихо говорила Лорна, - с этой войны вернутся не все.
Из Техаса домой неблизкий путь; Уолли к тому же не везло - везде задержки, везде
надо ждать. И погода такая скверная; наземные службы долго не разрешали посадку.
Когда Кенди с Гомером встретили его в бостонском аэропорту, первое, что он
сказал, - отпуск у него всего двое суток. Но даже это не портило его настроения,
особенно он гордился производством в офицеры. Потом Кенди скажет, это был все
тот же неунывающий Уолли.
- Лейтенант второго класса Уортингтон прибыл, - шутливо доложил он Олив.
И все, даже Рей, прослезились.
Из-за талонов на бензин нельзя было ездить как раньше, куда хочешь. Гомер гадал,
когда Уолли останется с Кенди наедине и как он это устроит. Он, конечно, хочет
этого. А вот как Кенди, хочет ли она?
В канун Рождества все вместе собрались в "Океанских далях". В Рождество не
уединишься, Олив весь день дома, и Рей свободен - торпеды и омары заполнят его
время после праздников. А на третий день Уолли уезжать, Кенди с Гомером повезут
его в бостонский аэропорт.
Конечно, Уолли и Кенди только и делали, что обнимались и целовались у всех на
глазах. В рождественскую ночь в спальне Уолли Гомер вдруг вспомнил: он уже
второе Рождество празднует вдали от Сент-Облака и ничего не послал д-ру Кедру,
даже рождественской открытки, так его разволновал и обрадовал приезд друга.
- Для завершения курса поеду учиться еще в одну школу, - говорил, раздеваясь,
Уолли. - А уже оттуда в Индию.
- В Индию, - повторил Гомер, очнувшись от своих мыслей.
- Для полетов над Бирмой. Бирма - это между Индией и Китаем. Там у японцев базы.
Гомер не зря изучал карту мира в кейп-кеннетской школе. Он представлял себе, что
такое Бирма - сплошные джунгли и горы. Если самолет собьют, хуже места для
приземления не придумаешь.
- А как у вас с Кенди? - спросил Гомер.
- Потрясающе! - сказал Уолли и прибавил: - У нас еще есть несколько часов
завтра.
Рей спозаранку уехал в мастерские. И почти в то же время Уолли сел в кадиллак и
покатил в Сердечную Бухту.
- Всего двое суток! Какая же это побывка в кругу семьи, - чуть не плакала
Олив. - Целый год не был дома. У кого язык повернется назвать это отпуском. Хоть
в армии, хоть где!
Гомер, единственный собеседник Олив, в то утро был плохим утешителем.
Уолли и Кенди заехали за Гомером в полдень. Конечно, у них это было, думал
Гомер. Но как знать наверняка, не спросив?
- Хотите, я поведу машину? - предложил он. Кенди сидела на переднем сиденье
между ним и Уолли.
- Зачем? - удивился Уолли.
- Может, вы хотите подержаться за руки, - сказал Гомер. Кенди вскинула на него
глаза.
- Мы уже подержались, - рассмеялся Уолли. - Но все равно, спасибо за
предложение.
Лицо Кенди не светится счастьем, заметил Гомер.
- Ты хочешь сказать, у вас уже все было? - спросил он. Кенди, не повернув
головы, смотрела вперед. Уолли перестал смеяться.
- Что все, старик?
- Секс, - объяснил Гомер.
- Боже мой, Гомер!
- Да, у нас был секс, - сказала Кенди, не повернув головы.
- Надеюсь, вы были осторожны. Приняли меры?
- Да, мы были осторожны. - На этот раз Кенди смотрела Гомеру в глаза, стараясь
говорить самым нейтральным голосом.
- Я рад, что вы были осторожны, - сказал Гомер, глядя на Кенди. - Это
необходимо, когда спишь с мужчиной, который будет летать над Бирмой.
- Над Бирмой? - Кенди повернулась к Уолли: - Ты мне не сказал, куда тебя пошлют.
Так значит, в Бирму?
- Какая муха тебя укусила, Гомер? - рассердился Уолли. - Я еще точно не знаю,
где буду летать.
- Я вас обоих люблю, - сказал Гомер? - А раз люблю, значит, имею право
спрашивать обо всем. Знать все, что хочу.
Разговор на этом застопорился, как говорят в Мэне. Всю остальную дорогу в Бостон
ехали молча. Только однажды Уолли попытался все-таки пошутить.
- Не узнаю тебя, Гомер, - сказал он. - Ты стал философом.
Прощание получилось скомканное.
- Я вас обоих тоже люблю. И вы это знаете, - вот и все, что сказал Уолли, спеша
на посадку.
- Да, я знаю, - ответил Гомер, глядя вслед другу.
- Я бы не назвала тебя философом, - по дороге домой сказала Кенди. - По-моему,
ты просто чудак. Ты, Гомер, становишься чудаком. И ты не имеешь права знать обо
мне все, любовь этого права не дает.
- Но тебе надо самой для себя уяснить, любишь ты Уолли или нет.
- Я давно люблю Уолли. Всегда любила и буду любить.
- Прекрасно. На том и порешим.
- Да, но теперь я совсем не знаю его. А тебя знаю и тоже люблю.
Гомер вздохнул. Значит, опять жди и надейся. Чувства его были слегка задеты,
Уолли ни разу не спросил про его сердце. Впрочем, что бы он на этот вопрос
ответил?
А Уилбур Кедр, знавший, что с сердцем у Гомера все в порядке, мучился, кому
сейчас это сердце принадлежит. Вряд ли Сент-Облаку, боялся признаться себе д-р
Кедр.
На этот раз Уолли отправили в Калифорнию, в Викторвилл, где готовили летчиков
высшего класса. На его конвертах стояло: "Военно-воздушные силы США". В
Викторвилле Уолли провел несколько месяцев. Те самые, когда в садах формируют
кроны, так будет потом обозначать время Гомер. Пришла весна, яблони стояли в
цвету, пчелы Аиры Титкома наполнили сады хлопотливым жужжанием; а когда деревья
начали отцветать, Уолли отправили в Индию.
Японцы удерживали Мандалай. Свои первые бомбы Уолли сбросил на железнодорожный
мост в Мьитинге. Пути и южная набережная были повреждены, южный пролет моста
полностью разрушен. Все бомбардировщики и экипажи вернулись на базу без потерь.
Уолли бомбил промышленные районы Мьинджана, но сильная облачность помешала
оценить нанесенный ущерб. Летом, когда Гомер опять красил в белое дом сидра,
Уолли бомбил пристань в Акьябе, мост в Шуэли на севере Бирмы, железнодорожный
узел в Проме. Были его бомбы среди десяти тонн смертоносного груза, сброшенного
на железнодорожные депо в Шуэбо. Участвовал он и в налете на военные склады в
Каулине и Танбьюзайате. Но самое яркое впечатление осталось у него от бомбежки
нефтяных полей Иенангьата; бушующее море огня - горела нефть и буровые вышки -
стояло у него в глазах весь обратный полет над горами и джунглями.
Бомбардировщики и экипажи вернулись на базу без потерь.
Его произвели в капитаны и перевели на легкую работу, как он написал в письме.
"Бойся легкой работы", - вспомнились Гомеру сказанные когда-то слова д-ра Кедра.
Тогда, в Форт Миде, Уолли победил в конкурсе, придумав лучшее название самолета.
И вот пришло время применить его. Самолет его теперь назывался "Удары судьбы".
Нарисованный краской кулак под названием выглядел внушительно. Кенди с Гомером
потом удивлялись, почему это Уолли придумал "удары судьбы", а не просто "удар".
Теперь Уолли летал над Гималаями, над Бирмой по маршруту Индия - Китай; возил
туда непременные атрибуты войны - горючее, бомбы, пушки, винтовки, боеприпасы,
обмундирование, авиационные двигатели, запасные части, продовольствие; обратно
возил живой груз - участников боевых действий. Весь полет протяженностью пятьсот
миль туда и обратно занимал семь часов. Шесть из них Уолли не снимал кислородной
маски, так высоко приходилось летать: над джунглями - из-за японцев, над
Гималаями - из-за гор. Гималаи известны самыми коварными воздушными потоками.
В Ассаме, когда вылетали, термометр показывал сто десять[8 - Примерно 43°С.] по
Фаренгейту. Совсем как в Техасе, думал Уолли. На летчиках были только носки и
шорты.
Тяжело груженный самолет поднимался на высоту пятнадцати тысяч футов за тридцать
пять минут; на этой отметке пролетал первую гряду. На высоте девяти тысяч футов
Уолли натягивал брюки, на пятнадцати - меховую куртку и штаны. Столбик ртути
опускался до двадцати градусов. В сезон муссонов летали на автопилоте.
Этот маршрут назывался "линией жизни". Летчики говорили - "слетать через горб".
Четвертого июля газетные заголовки кричали:
"Янки уничтожили железнодорожный мост в Бирме. Китайцы побили японцев в
провинции Хубэ".
А вот что тогда написал Уолли Кенди и Гомеру (совсем обленился, послал обоим
один и тот же стишок):
В Бомбее один балбес,
Не дождавшись секса с небес,
Слепил себе бабу из глины,
Засунул член в горячую глину.
Вынул короче наполовину.
Летом 194...-го на всем побережье Мэна ужесточили правила затемнения, и
киноплощадка в Кейп-Кеннете была временно закрыта. Гомера это не огорчило. Волей
судьбы он возил в кино не только Кенди, но и Дебру и вот благодаря войне
избавился от этого раздвоения.
Мистер Роз написал Олив, что не сможет в этом году набрать команду сборщиков.
"Все ушли на войну. И нет бензина для такой дальней дороги", - объяснил он.
- Выходит, мы зря навели порядок в доме сидра, - сказал Гомер.
- Порядок, Гомер, еще никогда никому не мешал, - вразумляла его Олив.
Тяжелый летний труд в поте лица, на который янки сами себя обрекли, скрашивался
несравненной прелестью этого коротенького времени года.
Гомер, санитар и садовник, услыхал эту новость, когда косил в междурядьях траву.
В тот жаркий июньский день он сидел за рулем косилки и не отрывал глаз от ножей
- боялся наскочить на пенек или упавшую ветку. Он не заметил подъехавшего
зеленого фургона и чуть не врезался в него. Мотор тарахтел, ножи жужжали, и
Гомер не слышал, что кричит Кенди, выпрыгнув из фургона, заметил только
окаменевшее лицо сидящей за рулем Олив.
Гомер повернул ключ зажигания, стало тихо, и тут он услыхал.
- Его сбили, - кричала подбежавшая Кенди. - Сбили над Бирмой!
- Над Бирмой, - повторил Гомер.
Соскочил с сиденья и обнял рыдающую девушку.
Перегревшийся мотор несколько раз чихнул и смолк. В воздухе над ним задрожало
марево. И Гомер подумал, над Бирмой марево, наверное, дрожит так же.
Глава девятая.
Над Бирмой
Спустя две недели после того, как самолет Уолли был сбит, капитан Уортингтон и
его экипаж все еще числились среди пропавших без вести.
Пилот, летевший позже тем же маршрутом, обнаружил, что на полдороге между Индией
и Китаем горят джунгли на площади в одну квадратную милю. Пожар, возможно,
вызван сбитым самолетом, на борту которого были двигатели джипов, запасные
части, горючее - обычный военный груз. Никаких следов экипажа, джунгли в этом
месте непроходимы и, по наблюдениям, необитаемы.
Олив посетил представитель военно-воздушных сил и заверил, что есть основания
надеяться на лучшее. Самолет в воздухе не взорвался, значит, летчики могли
воспользоваться парашютом. Но что было дальше, ведомо одному Богу. ""Ведомо
Богу" - вот как надо было назвать самолет", - думал Гомер. Он старался
поддержать веру Олив и Кенди, что Уолли жив; ведь официально он числился среди
пропавших без вести. Но, оставшись наедине с Реем, Гомер разделял его опасения -
надежды на возвращение Уолли мало.
- Ну допустим, они успели выпрыгнуть, - говорил Рей, вытягивая из воды ловушку с
крабами. - А дальше что? Приземлились в джунглях. Кругом японцы. Они ведь сбили
самолет. А японцам в руки лучше не попадаться.
- Но там есть местное население, - отвечал Гомер. - Дружелюбные бирманцы.
- Или вообще никого, - возражал Рей Кендел. - Только тигры и змеи. Черт! Говорил
же я ему записаться в подводники.
"Если твой друг остался жив, - писал Гомеру Уилбур Кедр, - упаси его Бог
подцепить какую-нибудь страшную азиатскую болезнь. Их там множество".
Невыносимо было воображать страдания Уолли. И даже любовь к Кенди не облегчала
чувства утраты; если Уолли погиб Кенди всегда будет верить, что любила его
сильнее, чем Гомера' Идеальные представления сироты часто застилают реальность.
Гомер был романтик. И хотел, чтобы Кенди сделала выбор, а для этого Уолли должен
быть жив. Уолли - его друг, и он благословит их любовь. Компромиссы Гомеру не
нужны.
Уилбуру Кедру польстило, что Гомер обратился к нему за советом, да еще в столь
деликатном деле, как любовь! (Гомер спрашивал в письме, как вести себя с Кенди.)
Старик давно считал себя высшим авторитетом во всех вопросах и соответственно
отвечал Гомеру.
В разговоре с сестрой Эдной сестра Анджела кипела от возмущения: взялся поучать
в том, о чем понятия не имеет. Но д-р Кедр был так горд своим посланием, что,
перед тем как отправить, дал почитать его сестрам.
"Ты совсем забыл жизнь Сент-Облака, - писал д-р Кедр. - Неужели ты так отдалился
от нас, что компромисс для тебя неприемлем? Для тебя, сироты! Где твое правило -
приносить людям пользу? Не презирай компромисса, путь служения людям не всегда
выбираешь сам. Ты говоришь, что любишь ее. Так служи ей. Возможно, ты видишь это
служение не так, как она. Но если ты ее действительно любишь, дай ей то, что ей
больше всего сейчас нужно, не ставя никаких условий. И не жди за это награды.
Чем она может оделить тебя? Только тем, что осталось на твою долю. Это не совсем
то, чего ты ждешь. Но чья в том вина? Ты хочешь от нее отказаться, потому что
она не может отдать себя тебе целиком. На все, так сказать, сто процентов.
Половина ее сердца в небе над Бирмой. И поэтому ты хочешь отвергнуть ее? Неужели
твой принцип - все или ничего? Так людям не служат".
- Не очень-то романтическое письмо, - сказала сестра Анджела.
- А разве Уилбур был когда-то романтиком? - спрос сестра Эдна.
- Ваш ответ сугубо прагматичен, - сказала сестра Анджела д-ру Кедру.
- Надеюсь, - ответил Кедр, запечатывая письмо.
У Гомера появился компаньон по бессоннице. Теперь они с Кенди работали в кейпкеннетской
больнице в ночную смену. Когда дел было мало, им позволялось
вздремнуть на свободных кроватях в детском неинфекционном отделении. Ночные шумы
палаты успокаивали Гомера, детские горести и тревоги были хорошо знакомы;
вскрикивания, ночные страхи, плач заглушали его сердечную боль. Что касается
Кенди, черные ночные шторы на окнах как нельзя лучше подходили к ее траурному
настроению. Ей были по душе и строгие правила затемнения, которые приходилось
соблюдать в ночные часы по дороге в больницу и обратно. Правила предписывали
ездить только с включенными подфарниками, и для ночных поездок они брали
кадиллак - подфарники у него были очень сильные. Дороги побережья были погружены
во тьму, и приходилось тащиться с черепашьей скоростью. Если бы начальник
станции Сент-Облака (бывший помощник начальника) увидел ночью на шоссе кадиллак
Уолли, он бы опять принял его за белый катафалк.
Злюка Хайд, чья жена Флоренс была на сносях, сказал Гомеру, если Уолли погиб,
частица его души наверняка переселится в его младенца, если жив, то младенец
будет предвестником его возвращения.
Эверет Тафт поделился с Гомером, что его жену Толстуху Дот замучили сны, которые
могли значить только одно: Уолли силится подать о себе весть. Даже Рей Кендел,
который делил свое время между двумя порождениями водной стихии - омарами и
торпедами, как-то всерьез заметил, что научился читать судьбу по ловушкам. Омары
ведь питаются мертвечиной. И если приманка в ловушке цела, омар на нее не
позарился, значит, она живая. Так что вытянуть ловушку без омара к добру.
- А ты ведь, Гомер, знаешь, - прибавил Рей, - я не суеверен.
- Точно, - кивнул Гомер.
Гомера много лет терзали вопросы, жива ли его мать, думает ли о нем, искала ли
когда-нибудь. И ему было легче, чем другим, принимать эту неопределенность с
Уолли. Сироте не привыкать, что самое важное в жизни существо считается
пропавшим без вести. Но Олив и Кенди принимали его видимое безразличие за
черствость и упрекали его.
- Я делаю то, что следует делать всем, - отвечал Гомер, выразительно глядя на
Кенди. - Надеюсь и жду.
Четвертого июля праздничного фейерверка не было - затемнение еще не отменили, да
и фальшивая пальба была бы насмешкой над теми, кто в эти минуты слушает
настоящую канонаду. Гомер и Кенди, подручные медсестер, скромно праздновали День
благодарения в больнице, как вдруг тишину ночной смены нарушила бившаяся в
истерике молодая женщина. Она требовала от д-ра Харлоу, высокомерного и не по
годам законопослушного юнца чтобы ей сделали аборт.
- Но ведь идет война! - кричала женщина.
Мужа ее убили на тихоокеанском фронте, у нее было уведомление военного
министерства. Ей девятнадцать, и беременность всего два с половиной месяца.
- Я с удовольствием с ней поговорю, когда к ней вернется способность спокойно
рассуждать, - сказал д-р Харлоу.
Интуиция подсказывала Гомеру довериться сестре Каролине; к тому же она недавно
призналась, что разделяет социалистические взгляды, и не лукавя прибавила: "Я
дурнушка, замуж не собираюсь. От таких жен всегда ждут благодарности или, по
крайней мере, понимания, что им очень повезло".
Молодая женщина никак не могла успокоиться, может потому, что сестра Каролина не
очень старалась ее успокоить.
- Я не прошу подпольного аборта, - рыдала женщина. - Что я буду делать с этим
ребенком?
Гомер взял листок бумаги - форму для лабораторного анализа - и написал:
"Поезжайте в Сент-Облако, спросите сиротский приют". Дал листок Кенди, она
протянула его сестре Каролине. Та прочитала, вручила его женщине, и женщина
сейчас же перестала рыдать.
Проводив женщину, сестра Каролина позвала Гомера и Кенди в провизорскую.
- Слушайте, что я в таких случаях делаю, - сказала она почему-то сердитым
тоном. - Расширяю шейку матки, и все, никаких кюреток. Делаю у себя на кухне и,
конечно, соблюдаю крайнюю осторожность. Разумеется, после этого женщина приходит
к нам, у нес начался самопроизвольный выкидыш. Никакой инфекции, никаких
внутренних повреждений. Врач иногда подозревает чье-то вмешательство. Но ему
ничего не остается, как завершить операцию. - Сестра Каролина замолчала,
взглянув на Гомера. - Ты, конечно, и в этом разбираешься? - спросила она.
- Точно, - ответил Гомер.
- И знаешь способ лучше-, чем мой.
- Лучше, но не намного. Там расширяют шейку матки и тут уке производят
выскабливание. Врач в Сент-Облаке - джентльмен.
- Джентльмен, - с сомнением протянула сестра Каролина. - Сколько же он за это
берет?
- Нисколько.
- Я тоже нисколько.
- Пожертвования на приют приветствуются, - сказал Гомер. - Если у пациентки есть
возможность.
- Как же он до сих пор не попался? - спросила сестра Каролина.
- Не знаю, - ответил Гомер. - Наверно, женщины вспоминают его с благодарностью.
- Но люди есть люди, - сказала Каролина с убежденностью социалистки. - Ты сделал
глупость, доверившись мне, и еще большую глупость, дав женщине адрес. Ты ведь
впервые ее видишь.
- Точно, - кивнул Гомер.
- Твой врач долго не продержится, если ты будешь так неосторожен.
- Да, - согласился Гомер.
Д-р Харлоу заглянул в провизорскую. Виноватый вид был у одной Кенди, и он начал
допрос с нее.
- О чем вам поведали эти два великих специалиста? - спросил он.
В те минуты, когда ему казалось, что никто на него не смотрит, он не сводил с
Кенди глаз, но Гомер это заметил, да и сестра Каролина, у нее на это было чутье.
Кенди растерянно молчала. И д-р Харлоу повернулся к сестре Каролине.
- Избавились от истерички? - спросил он.
- Какие проблемы, - пожала та плечами.
- Я знаю, вы не одобряете меня. Но закон есть закон.
- Закон есть закон, - машинально повторил Гомер. Д-р Харлоу сморозил такую
пошлость, как тут смолчать.
- Вы, я вижу, Бур, специалист и по абортам. - Д-р Харлоу вперил в Гомера взгляд.
- Это нетрудно, - ответил Гомер. - Операция довольно простая.
- Вы так считаете? - наступал Харлоу.
- Как я могу считать? Я еще очень мало знаю, - пожал плечами Гомер.
- А все-таки, что вы об этом знаете?
- Да ничего он не знает, - грубовато вмешалась сестра Каролина, и д-р Харлоу был
удовлетворен.
Кенди улыбнулась, Гомер тоже сконфуженно осклабился. "Видите, я становлюсь
умнее", - сказал он взглядом сестре Каролине, которая снисходительно глядела на
своего подручного, как и полагается медсестре. Д-р Харлоу видел, что почитаемый
им иерархический порядок восстановлен, инакомыслие подавлено в зародыше. И лицо
его залоснилось от удовольствия - результат действия адреналина и сознания
собственной праведности. А Гомер потешил себя, вообразив картину унижения д-ра
Харлоу: ножичек мистера Роза изящно и быстро разделал д-ра Харлоу - на земле
обрезки одежды, а на теле ни единой царапины. Это бы поубавило у него спеси.
Спустя три месяца после того, как самолет Уолли был сбит, пришло первое известие
о судьбе экипажа.
"Это случилось на полпути в Китай, - писал второй пилот, - японцы открыли по
самолету зенитный огонь, и капитан Уортингтон приказал прыгать".
Командир экипажа и бортрадист прыгнули почти одновременно, второй пилот
выпрыгнул третьим. Верхний ярус джунглей был такой плотный, что, продравшись
сквозь него, командир экипажа не видел ничего в двух шагах. Заросли были почти
непроходимы, и он нашел бортрадиста только через семь часов. Лил проливной
тропический дождь, он так стучал по пальмовым листьям, что взрыва самолета они
не расслышали, а запахи, насыщавшие воздух, поглотили дым и гарь загоревшихся
джунглей, так что им даже пришла нелепая мысль: вдруг у самолета само собой
наладилось управление, и он полетел без людей дальше. Они долго вглядывались в
сплетение веток и лиан над головой, но, кроме голубей в белом блестящем
оперении, ничего не видели.
За семь часов блуждания в джунглях командир экипажа набрал тринадцать разной
величины пиявок, которых бортрадист аккуратно снял всех до одной; с самого
бортрадиста командир экипажа снял пятнадцать пиявок. Они прижигали хвост пиявки
горящей сигаретой, та разжимала присоску и отваливалась. Если же просто снимать,
туловище отрывалось, и присоска оставалась в коже.
Пять дней бортрадист и командир экипажа ничего не ели. Когда лил дождь, а он лил
беспрестанно, они пили воду, которая собиралась в пазухах пальмовых листьев.
Воду из луж и ручьев пить боялись. В одной реке как будто видели крокодилов.
Бортрадист боялся змей, и командир экипажа, заметив змею, не подавал виду. Сам
он боялся тигров, кажется, видел одного, но радист уверял, что они только
слышали их рычание: нескольких или одного в разное время. По словам командира
экипажа, тигр шел за ними пять дней. Но конечно, больше всего им досаждали
пиявки.
Разверзшиеся хляби с грохотом обрушивали потоки воды на зеленую кровлю джунглей,
но хоть, слава Богу, не на головы; насыщенность влагой была, однако, так велика,
что их на каждом шагу осыпали каскады капель. В промежутки между ливнями
солнечные лучи не пробивались сквозь толщу листьев, а хриплый хор птиц, молчащих
в ненастье, возобновлял голосистый протест против муссонов, оглушая сильнее, чем
барабанная дробь дождя.
Бортрадист и командир экипажа представления не имели, где второй пилот и капитан
Уортингтон. На пятый день они вышли к деревне, где их ждал уже сутки второй
пилот. Пиявки высосали из него много крови: он шел сквозь джунгли один, и их
некому было снимать. Они гроздьями висели у него на спине между лопатками;
местные крестьяне ловко снимали их, используя вместо сигарет раскаленные кончики
бамбуковых палочек. В деревне жили дружески настроенные бирманцы, по-английски
никто не говорил, но они знаками дали понять, что не любят вторгшихся к ним
японцев и знают дорогу в Китай.
Уолли все не появлялся. Второй пилот приземлился в бамбуковой роще. Стволы
бамбука были здесь толще мужского бедра; и дорогу приходилось прорубать мачете,
отчего очень скоро его лезвие перестало отличаться от тупой стороны.
Бирманцы объяснили, что в деревне опасно дожидаться Уолли, и несколько крестьян
вызвались провести летчиков до китайской границы. Перед дорогой лица им натерли
кашицей каких-то ягод, вплели в волосы орхидеи, и летчики перестали походить на
белых людей.
Шли двадцать дней, проделав пешком двести двадцать пять миль. Еду не готовили, и
к концу пути рис весь заплесневел - дождь лил день и ночь. У командира экипажа
начались запоры, второй пилот, напротив, погибал от изнуряющего поноса. У
бортрадиста стул походил на кроличьи катышки, пятнадцать дней из двадцати его
трясла лихорадка без температуры, да еще он подхватил стригущий лишай. Каждый
потерял сорок фунтов веса.
На американской базе в Китае их неделю держали в лазарете. Потом отправили
самолетом обратно в Индию; второго пилота госпитализировали - для лечения и
диагноза, никто не мог понять, какая в нем завелась амеба. У командира экипажа
был" явно что-то с кишечником, его тоже оставили в Индии. А бортрадист со своим
лишаем вернулся в строй.
"В лазарете у нас отобрали все вещи, - читала Олив. - А когда вернули, все было
смешано в кучу. И мы обнаружили среди вещей четыре компаса. Нас было трое, а
компасов четыре; - Значит, кто-то прыгнул, случайно прихватив компас капитана
Уортингтона. А в этой части Бирмы, по его словам, лучше взорваться с самолетом,
чем приземлиться без компаса".
В августе 194...года Бирма официально объявила войну Великобритании и Соединенным
Штатам. И Кенди сказала Гомеру, что не может больше сидеть с ним на пирсе, где
они с Уолли провели столько вечеров. Ей нужно побыть одной, куда-то забиться.
Когда она сидит на дальнем краю пирса, ее так и тянет броситься в воду.
Присутствие Гомера ей не помогало.
- Я знаю од
...Закладка в соц.сетях
