Жанр: Драма
Правила дома сидра
...то миг Кедр потерял
представление, что сейчас - день или вечер, осень или зима. "Отныне, - решил
он, - каждое мое действие должно быть взвешенно и целенаправленно. Нельзя
попусту тратить время. У меня его нет".
Мысленным взором, затуманенным парами эфира, он вдруг увидел в зеркалерасширителе
шейку матки. Большой и указательный пальцы привычно держали
расширитель открытым; чья же это шейка матки? На запястье у него легчайший
завиток. Такой светлый, почти сливается с его бледной кожей. Д-р Кедр тряхнул
рукой, и завиток поплыл в воздухе. Оглушенный эфиром, он левой рукой попытался
поймать его. Так ведь это ее шейка матки! Как же ее звали?
- Такое игрушечное имя, - громко сказал д-р Кедр. "Кенди!" - вспомнил он. И
засмеялся.
Сестра Эдна, проходя мимо провизорской, задержала дыхание и прислушалась к
смеху. И хотя она задержала дыхание, ее старые глаза заслезились от эфира. Да
еще эта пыль. Да еще сироты - от них тоже нет-нет и набегут на глаза слезы.
Она приоткрыла входную дверь, чтобы проветрить коридор. И увидела, как по склону
холма съезжает вниз большая картонная коробка из-под стерильных пакетов. Что же
в ней сейчас? Что-то очень тяжелое. Коробка едет медленно, толчками. То
затормозит на голой земле, то споткнется о камень, свернет в сторону и опять
скользит вниз. Первым из нее вывалился Стирфорт, она сразу узнала его по слишком
большим варежкам и лыжной шапочке, которая вечно съезжала ему на глаза. Он
немного проехался вниз рядом с коробкой, но на плоском месте остановился, встал
и полез. Вверх за варежкой, которую потерял по дороге.
Вторым из коробки вылетел, конечно, Давид Копперфильд, он катился вниз, крепко
сжимая в руках большой кусок намокшего картона, который разваливался на глазах.
- Шволочь! - крикнул Копперфильд. К счастью, из-за шепелявости его ругательства
звучали не так уж страшно.
- Закройте двери! - крикнул д-р Кедр.
- Здесь надо немного проветрить, - не без задней мысли ответила Эдна.
- А я было подумал, вы хотите заморозить неродившихся младенцев.
"Может, именно это очень скоро случится со всеми нами", - подумала сестра Эдна,
не переставая гадать, что им сулит будущее.
Тяжелый надувной матрас, на котором так любил плавать Сениор Уортингтон, под
порывами декабрьского ветра метался от одной стенки плавательного бассейна к
другой, обламывая ледяные корки, нарастающие по его краям. Олив и Гомер еще в
начале осени спустили в бассейне треть воды, чтобы из-за дождей и таяния снега
вода не переливалась через край.
Крепчавшему холоду никак не удавалось усмирить матрас, и он, подобно коню,
сбросившему всадника, продолжал носиться по бассейну, подгоняемый ветром. Олив
изо дня в день смотрела на него в кухонное окно; и Гомер ждал, когда же она
решится наконец от него избавиться.
В начале декабря Кенди на выходные ожидали домой. Гомер был в смятении. Что
делать? Как увидеться? Позвонить? Пятница тяжелый день, в такие дни трудно
принимать решения. Он отправился в школу пораньше, хотел до урока попросить у
мистера Гуда тушку кролика в собственное распоряжение. А если нельзя, пусть
пересадит его на другое место. Баки ухитрился искромсать внутренности кролика до
неузнаваемости, и все его разговоры вертелись вокруг одной темы - органов
размножения. От этого идиота можно было сойти с ума. Услыхав, что у некоторых
сумчатых два влагалища, он пришел в невыразимый восторг.
- Представляешь, у них этого два! - толкнул он Гомера
- Точно, - кивнул Гомер.
- Ты что, не понял? - Баки еще сильнее толкнул его. - Представь, что ты опоссум.
Ведь ты мог бы с другом трахать свою опоссумиху.
- Зачем это мне? - удивился Гомер.
- Нет, ты подумай, две дырки! - распалялся Баки. - Глупая ты башка!
.- Сомневаюсь, что опоссумов это очень волнует.
- А я что говорю! Им-то это зачем. Две дырки, и у кого - у опоссумов! Они же,
кретины, в этом ничего не смыслят. Представь, что у девушки твоей мечты две
дырки, а она не дает. От этого можно рехнуться.
- Девушки моей мечты, - повторил Гомер.
"Девушку моей мечты любят двое, - подумал он. - Вот от чего можно рехнуться".
Словом, в пятницу он отправился в школу пораньше. Хотел просить, чтобы его
посадили с кем-то другим. А лучше всего, дали бы другого кролика.
Когда он пришел, только что кончился урок географии. На доске все еще висела
большая карта мира.
- Можно я на перемене посмотрю карту? - спросил Гомер учителя географии. - Я
потом скатаю ее и отнесу на место.
И вот он первый раз смотрит на весь огромный земной шар, выглядевший на карте
неправдоподобно плоским. Гомер скоро нашел штат Мэн - какой же он, оказывается,
маленький! А вот и Южная Каролина; он долго разглядывал ее, как будто вдруг
перед ним материализовалось местожительство Роза и других сезонников. Он столько
слышал последнее время про Германию. Вот и она, ее гораздо легче найти на карте,
чем Мэн. Но его поразили размеры Англии. Он так любил Диккенса, и в его
воображении Англия была огромной страной.
Океан, который и с пирса Рея Кендела поражал беспредельностью, таким же выглядел
и на карте, впрочем, как и все другие океаны. А вот Сент-Облака, которое застило
ему жизнь, на карте и вовсе не было. Он долго искал его в Мэне с помощью
учительской лупы, как вдруг до него дошло, что урок биологии уже начался и
ученики во главе с мистером Гудом удивленно таращатся на него.
- Ищешь своего кролика, Гомер? - пошутил мистер Гуд.
Класс так и грохнул, так всем понравилась шутка учителя. Гомер вздохнул: опять
сегодня сидеть с помешавшимся на сексе Баки.
- А ты вот как на это взгляни, - шепнул ему Баки в конце урока. Будь у Дебры
Петтигрю две дырки, может, до одной она бы тебя допустила. Видишь, какое
преимущество!
Впрочем, в пятницу его опять мучила проблема, говоря языком Баки, двуутробности.
Он провел вечер с Деброй. В Бате шел фильм с Фредом Астером, но в Бат ехать час
туда, час обратно, да и что интересного в чечетке. Дебра несколько раз звала его
с собой в танцевальный класс, но он только отшучивался. Если ей так нравится
Фред Астер, ехала бы смотреть его фильм с кем-нибудь из танцоров. На пляж тоже
не поедешь, долго в машине не просидишь - холодно. Олив давала ему свой зеленый
фургон, но все кругом поговаривали, что скоро введут ограничения на бензин, и
тогда, надеялся Гомер, эти мучительные поездки с Деброй сами собой прекратятся.
И он повез Дебру в парк Кейп-Кеннета. Залитое лунным светом, всеми забытое
чертово колесо выглядело чем-то средним между лесами стартовой площадки первого
космического корабля и остовом доисторического животного. Гомер стал
рассказывать ей историю про Роза с его ножом, но быстро понял, что Дебра в
дурном настроении, нечего и бисер метать. Она хотела смотреть фильм с участием
Фреда Астера. И они поехали наудачу в Кейп-Кеннет, но автомобильная киноплощадка
на зиму была закрыта. У обоих в памяти прокручивалась лента начинавшегося
романа, но было это не с ними и не прошлым летом, а лет сто назад.
- Не понимаю, как можно не любить танцы, - сказала Дебра.
- Я тоже не понимаю, - ответил Гомер.
Когда он подвез Дебру к зимнему жилищу семейства Петтигрю, было еще не поздно.
Свирепые псы, его летние знакомые, бросились им навстречу. К зиме они обросли
густой шерстью, морды от разгоряченного дыхания посеребрил иней.
Третьего дня они обсуждали, не поехать ли на дачу Дебры, что на Питьевом озере,
устроить маленький пикник; конечно, в доме холодно и придется сидеть в потемках,
не то кто-нибудь сообщит в полицию, что в дом залезли. И все-таки было заманчиво
провести вечер без посторонних глаз. (Только зачем? Дебра Петтигрю недоступна,
имей она даже три матки.) Но в этот тоскливый вечер (тут еще эти псы, чье
дыхание кристаллизовалось на левом ветровом стекле) о пикнике не могло быть и
речи.
- А завтра что будем делать? - спросила, вздохнув, Дебра. Гомер наблюдал, как
пес пытается отгрызть наружное зеркало.
- Я хотел в субботу позвонить Кенди. Она сегодня приехала из Кэмдена, - сказал
Гомер. - Мы с ней всю осень не виделись. Уолли попросил меня развлечь ее,
свозить куда-нибудь.
- Ты с ней проведешь вечер без Уолли? - спросила Дебра.
- Точно, - кивнул Гомер.
Фургон был такой тупорылый, что псы доставали до ветрового стекла, не прыгая на
капот. Один подцепил когтями "дворник" и со щелком согнул его, вряд ли он сможет
теперь чистить стекло.
- Значит, ты проведешь с ней вечер наедине?
- Скорей всего, вместе с ее отцом. - Понятно, - сказала Дебра, выходя из машины.
Какую-то долю секунды она помедлила, пес с мордой добермана воспользовался этим,
и в мгновение ока его передние лапы оказались в кабине, мощная грудь навалилась
на сиденье, а опушенная инеем морда выросла, распустив слюни над рукояткой
переключения скоростей. Но Дебра успела крепко схватить его за ухо и выволокла
взвизгивающего пса из машины.
- Пока, - сказал Гомер, после того как захлопнулась дверца, и стер с
набалдашника сразу же замерзшую собачью слюну.
Он дважды проехал мимо дома Кендела - никаких признаков, что Кенди дома. В
пятницу она возвращалась домой поездом; в воскресение вечером Рей отвозил ее в
школу на машине. "Завтра утром позвоню ей", - твердо решил Гомер.
Кенди сказала, что хочет посмотреть фильм с Фредом Астером. Гомер не возражал.
- Я тоже давно хочу посмотреть этот фильм, - сказал он. В конце концов, до Бата
ехать не больше часа. Проезжая в Бате по мосту через реку Кеннебек, они увидели
несколько больших кораблей. Одни были на плаву, другие пришвартованы в сухих
доках. Верфи Бата тянулись вдоль всего берега, даже в воскресение оттуда
доносился стук молотков и лязг металла. В кинотеатр приехали слишком рано и
стали искать итальянский ресторанчик, о котором говорил Рей. Если только он еще
существует. Реймонд годами не бывал в Бате.
В 194...-м, особенно для приезжего, главным мотивом города были верфи, корабли и
мост через Кеннебек. Бат был промышленный город, и Мелони предстояло очень скоро
это узнать.
Мелони нашла работу на верфи, в цехе, выпускающем ходовые Части. Конвейер, куда
ее поставили, находился на втором этаже, на нем работали только женщины и
мужчины-инвалиды. Ходовая часть, высасывающая первые месяцы все силы Мелони,
была половинкой подшипника, похожей на разрезанный пополам окорок. Где собирали
вторые половинки, она понятия не имела. Деталь, в которой было шесть круглых
углублений, подъезжала на широкой ленте конвейера, задерживалась ровно на сорок
пять секунд и ехала дальше, уступив место следующей. В углублениях стояло густое
машинное масло глубиной до третьей фаланги указательного пальца. Рабочие на
конвейере брали чистой рукой стальной шарик и опускали каждый в свое гнездо.
Шарики были размером чуть больше горошины, им полагалось быть без изъянов -
трещин, зазубрин или налипших металлических стружек. На каждые две сотни хороших
приходился один бракованный, в конце смены женщины сдавали их мастеру. И если
работнице за день не попалось ни одного негодного, мастер делал ей выговор.
За конвейером одни сидели, другие стояли, кому как нравилось.
Мелони в течение дня несколько раз меняла положение. Если сидеть, лента
двигалась чересчур высоко, если стоять - слишком низко. В том и другом случае
спина скоро начинала болеть, правда, в разных местах. Мелони не только не знала,
кто и где собирает вторую половину детали, она понятия не имела, для чего эта
штуковина нужна. И меньше всего этим интересовалась. Через две недели у нее
наладился четкий рабочий ритм: двадцать шесть, двадцать восемь секунд -
отправить шарики в гнезда, десять секунд, не больше, набрать новую порцию
безупречных шариков. Сидя, она держала шарики в ложбинке между сдвинутыми
ногами; стоя - в пепельнице (Мелони не курила); шарики иногда падали на пол, но
у нее всегда был запас.
Между рабочими циклами был промежуток, двенадцать - четырнадцать секунд; в эти
секунды она смотрела налево, направо, закрывала глаза и считала до трех, иногда
до пяти. Мелони заметила, что существуют два способа работы за конвейером. Одни
работницы, закончив цикл, тут же набирали новые шарики; другие ждали, когда
подъедет очередная деталь, и только тогда за ними тянулись. Мелони видела
недостатки обоих способов.
- Одни сначала выбирают, потом собирают, - сказала Мелони женщина слева, -
другие то и то делают одновременно.
- А я чередую одно с другим, - сказала Мелони.
- Каким-то одним способом легче работать, подруга, - посоветовала соседка. Звали
ее Дорис; у нее было трое детей, если глядеть на нее слева, она все еще казалась
хорошенькой, но правую щеку украшала большая родинка, поросшая длинными
волосами. Все двенадцать - четырнадцать секунд простоя Дорис курила.
Справа от Мелони работал мужчина в инвалидной коляске. Ему было труднее: уронив
шарик, он не мог поднять его; шарики терялись в складках пледа, окутывавшего его
ноги, попадали в механизм коляски; и когда он ехал пить кофе в обеденный
перерыв, они негромко постукивали. Звали инвалида Уолтер.
"Чертовы шарики!" - восклицал он три-четыре раза в день.
Если кто-нибудь из рабочих заболевал, цепочку за конвейером выстраивали заново,
и у Мелони появлялись другие соседи. Иногда это был слепой Трои. Он на ощупь
определял пригодность подшипников и осторожно опускал их в густое невидимое
масло. Трои был совсем немного старше Мелони, но уже работал на сборке несколько
лет. Он потерял зрение на сварочных работах. И компания была обязана держать его
на работе пожизненно.
- По крайней мере, работа мне гарантирована, - повторял он несколько раз на
день.
Иногда соседкой Мелони была девушка ее лет по имени Лорна, худенькая,
хорошенькая блондинка.
- Это еще не самая плохая работа, бывают хуже, - как-то сказала она Мелони.
- Например?
- Сосать член у бульдога.
- Не знаю, не пробовала. Но наверное, все бульдоги разные.
- А почему же все мужики одинаковые? - спросила Лорна.
И Мелони решила, что Лорна ей нравится. В семнадцать лет Лорна вышла замуж.
- Он был старше меня, - сказала она.
Семейная жизнь почему-то у них не заладилась. Муж работал механиком. Было ему
двадцать один год.
- Он на мне женился, потому что я у него была первая, - объяснила Лорна.
Мелони поведала Лорне, что ее с любимым разлучила богатая Женщина. Хуже этого не
бывает, согласилась Лорна.
- Я думаю, с ним случилось одно из двух. Или он с ней не спит, потому что она не
хочет, и тогда он вспоминает, что потерял. Или он с ней спит - и тогда тем более
вспоминает, - сказала Мелони.
- Ха!. Это уж точно, - согласилась Лорна. Ей Мелони тоже понравилась. - У меня
есть друзья, - сказала она. - Мы ходим вместе в кино, в пиццерию, ну ты
понимаешь.
Мелони кивнула, хотя сама она ни в пиццерию, ни в кино не ходила. Лорна была
худая, Мелони отличалась дородством, у Лорны всюду торчали кости, у Мелони -
телеса; Лорна была хрупкая блондинка с бледным личиком, часто кашляла; Мелони -
смуглая великанша, с легкими, которые работали как самый мощный вентилятор. И
при всем том они скоро стали неразлучны.
Даже попросили, чтобы на конвейере их поставили рядом, но получили отказ -
приятельские отношения, а тем более болтовня на конвейере не поощрялись -
снижают производительность труда. Так что Мелони работала рядом с Лорной только
в те дни, когда рабочих за конвейером по какой-то причине переставляли, и ей
постоянно приходилось выслушивать с одной стороны кудахтанье Дорис, с другой -
чертыхания "Уолли на колесах", как его все звали, то и дело ронявшего шарики. Но
эта вынужденная разлука на время работы только усиливала их обоюдную
привязанность. В ту субботу они вместе работали сверхурочно и места на конвейере
у них были рядом.
Как раз в то время, когда Кенди с Гомером ехали по мосту через Кеннебек,
приближаясь к центру Бата, Лорна опустила за пазуху Мелони шарик. Это был
условный знак, приглашающий к короткой беседе.
- Сегодня в городе идет фильм с Фредом Астером, - сказала она, сплюнув
жевательную резинку. - Пойдем посмотрим!
Хотя в голосе миссис Гроган не было отработанной годами сердечности д-ра Кедра,
она' постаралась вложить всю силу чувств в традиционное вечернее прощание.
- Давайте порадуемся вмести с Мэри Агнес Корк, - проникновенно сказала она и,
услыхав в ответ всхлипывания, с жаром продолжала: - Мэри Агнес Корк нашла семью.
Спокойной ночи, Мэри Агнес!
Кто-то плакал в подушку, кто-то зажал рот рукой, были слышны и громкие рыдания.
- Давайте порадуемся вместе с Мэри Агнес Корк! - умоляла миссис Гроган.
- Заткнись! - произнес в темноте чей-то голос.
- Мне больно это слышать. Нам всем очень больно. Спокойной ночи, Мэри Агнес, -
надрывалась миссис Гроган.
- Береги себя, Мэри Агнес, - прошептал кто-то.
"О Господи! Конечно, береги", - подумала миссис Гроган. У нее самой из глаз
хлынули слезы. "Да, Мэри Агнес, да, береги себя!"
Д-р Кедр уверял миссис Гроган, что новая семья Мэри Агнес - как раз то, что
нужно такой большой девочке. Эта молодая пара покупала, продавала и
реставрировала древности. Работа отнимала у них все время, и маленького ребенка
они не могли взять. Но по вечерам и воскресным дням готовы воспитывать
подростка. Молодая женщина была очень привязана к младшей сестренке, ей сейчас
так недостает ее милой болтовни, сказала она д-ру Кедру. (Сестренка вышла замуж
за иностранца и уехала за границу.)
И живут они в Бате, а к Бату Уилбур Кедр питал особые чувства; он был давно в
переписке с патологоанатомом батской больницы; старушка Клара - его подарок.
Так что д-р Кедр был вполне доволен, что Мэри Агнес едет в Бат.
Мэри Агнес не захотела менять имя; и вновь обретенные родители позволили ей
сохранить не только имя, но и фамилию - ведь Корк-Каллахан в самом деле красиво
звучит. На вкус миссис Гроган, пожалуй, немного современно, но ей было приятно,
что придуманные ею имя и фамилия не канут в небытие, как многие другие.
- Относись к нам как к друзьям, - сказали ей Тед и Петти по дороге домой.
И сделали первый дружеский жест - повели Мэри Агнес в кино. (Мэри Агнес,
конечно, никогда в кино не бывала.) Люди они были крепкие и здоровые, кинотеатр,
по их мнению, находился рядом, и они отправились туда пешком; идти пришлось
долго, зато они преподнесли Мэри Агнес наглядный урок, чем фокстрот отличается
от вальса. Декабрьские тротуары были скользкие и блестящие от луж, но Тед и
Петти как бы готовили Мэри Агнес к чуду чечетки, которое ей предстояло увидеть.
Фред Астер был фантастический чечеточник.
С реки дул мокрый холодный ветер, и у Мэри Агнес привычно заныла ключица. Когда
же пришлось выделывать на льду пируэты, боль резко усилилась, стала
пульсировать, и плечо онемело, она поскользнулась и чуть не упала, но успела
ухватиться за крыло грязного зеленого фургона, стоявшего у самого тротуара.
Подлежала Петти, отряхнула ей пальто. У кинотеатра в густеющих сумерках стояла в
кассу длинная очередь. На заледеневшей дверце фургона Мэри Агнес увидела красное
яблоко с монограммой "У.У." и надписью "Океанские дали". Она сразу узнала и эту
эмблему и надпись. Она видела их на том кадиллаке; тогда вокруг него стояли с
протянутыми руками сироты, а поодаль - высокая красивая девушка. И молодой
человек раздавал всем сласти. Значит, они здесь! Та самая пара из волшебной
сказки! Ведь это они увезли Гомера. Может, и Гомер с ними! И Мэри Агнес стала
вертеть по сторонам головой.
А Гомеру и Кенди так и не удалось отыскать ресторанчик, рекомендованный Реем.
Они зашли в две-три итальянские пиццерии, в каждой подавали пиццу, сандвичи с
дарами моря и пиво, но все были битком набиты рабочими с верфи, яблоку негде
упасть. Они съели пиццу в машине и загодя подъехали к кинотеатру.
Стоя перед кассой, Гомер открыл бумажник и вдруг подумал, а ведь ему никогда в
жизни не приходилось еще вот так, стоя на ветру, расплачиваться за билеты в
кино. Повернулся спиной к ветру, но и это не помогло, долларовые бумажки рвались
у него из рук; Кенди поднесла ладони к бумажнику - так загораживают от ветра
пламя свечи - и благодаря этому сумела схватить драгоценный завиток с ее лобка,
вырванный ветром из бумажника и прильнувший к обшлагу ее пальто. Они оба
бросились ловить его, Гомер даже уронил бумажник, но Кенди опередила и теперь
крепко сжимала завиток в кулаке, на который тут же легла рука Гомера.
Они отошли от билетной кассы - в кинотеатр уже тоненьким ручейком вливались
зрители. Завиток был в кулаке Кенди, кулак в руке Гомера. Он не хотел, чтобы она
разглядела содержимое своего кулака. Но Кенди знала, что она держит.
Свидетельством тому - лицо Гомера, как, впрочем, и сам завиток.
- Хочешь, пойдем погуляем? - прошептала она.
- Да, - кивнул Гомер, не выпуская ее руки. Они отошли от кассы и спустились к
реке. Кенди посмотрела на воду и прижалась к Гомеру.
- Ты, наверное, коллекционер, - сказала она тихо, но так, чтобы шум реки не
заглушил голоса. - Собираешь завитки с женских лобков. У тебя для этого была
возможность.
- Нет, - сказал Гомер.
- Но ведь это правда волосы с лобка? - сказала она, стараясь вырвать кулак из
руки Гомера. - Мои волосы, да?
- Точно, - ответил Гомер.
- Зачем они тебе? Только говори правду.
Гомер никогда никому еще не говорил "Я тебя люблю" и понятия не имел, как трудно
произнести эти слова. И, конечно, он объяснил себе незнакомую боль, сжавшую
сердце (мускульный мешок в груди), недавним известием, вычитанным в письме д-ра
Кедра. То, что он чувствовал, было любовью, а он подумал, сердечный приступ. Он
отпустил кулак Кенди, прижал обе руки к груди. Ему уже чудилось холодное
прикосновение прозекторских щипцов, он знал, как вскрывают трупы. Никогда в
жизни ему еще не было так трудно дышать.
Кенди взглянула на него, увидела его лицо, кулак сам собой разжался, она
схватила Гомера за руки. И конечно, светлый завиток вырвался на свободу, порыв
ветра подхватил его, закружил над рекой и унес во тьму.
- Тебе плохо? Это сердце, да? - спросила Кенди. - О Господи, не говори ничего и
ни о чем не думай!
- Сердце? - сказал Гомер. - Ты знаешь про мое сердце.
- И ты уже знаешь? Пожалуйста, не волнуйся, - умоляла она.
- Я тебя люблю, - слабо прошептал Гомер, точно это были его последние в жизни
слова.
- Знаю. Но не думай об этом. Ради бога, не волнуйся. Я тоже тебя люблю.
- Любишь?
- Да, и Уолли тоже, - поспешила прибавить Кенди. - Я люблю тебя и Уолли. Но
пожалуйста, не волнуйся. И ни о чем не думай.
- Откуда ты знаешь о моем сердце? - спросил Гомер.
- Мы все знаем. И Олив и Уолли.
То, что было не очень внятно изложено в письме д-ра Кедра, в устах Кенди
прозвучало с непреложностью факта; и сердце у него затрепыхалось еще сильнее.
- Не думай о своем сердце, Гомер! - сказала Кенди, крепко обнимая его. - Не
волнуйся ни из-за меня, ни из-за Уолли и вообще ни из-за чего.
- О чем же мне думать?
- О чем-нибудь хорошем. - Она посмотрела ему в глаза и Неожиданно сказала: - Не
могу поверить, что ты все это время носил в бумажнике мои волосы. - Но, увидев,
что Гомер нахмурился, прибавила. - В общем, ладно, я, кажется, понимаю. И из-за
этого не волнуйся. Хотя это странно, но в этом есть что-то романтическое.
- Романтическое, - повторил Гомер, обнимая девушку своей мечты, всего-навсего
обнимая. Более интимные прикосновения запрещены всеми мыслимыми и немыслимыми
правилами. И он попытался списать боль в сердце за счет того, что д-р Кедр
назвал бы нормальной жизненной ситуацией. Это и есть жизнь, внушал себе Гомер,
прижимая к себе Кенди. И постепенно их слившиеся фигуры стали сливаться с ночной
тьмой и плывущим с реки туманом.
Этот вечер не располагал к сентиментальному фильму.
- Посмотрим Фреда Астера в другой раз, - философски заметила Кенди.
Их потянуло в знакомые места, на пирс Реймонда Кендела: там так хорошо сидеть и
слушать, как булькают береговички. А станет холодно, можно пойти в дом, попить
чаю с Реем. И они вернулись в Сердечную Бухту: никто и не заметил, что они
ездили в Бат.
Глядя, как танцует Фред Астер, Мэри Агнес Корк поглощала невиданное количество
воздушной кукурузы; и новоиспеченные родители решили, что бедного ребенка
перевозбудило первое посещение кино. К тому же ей явно не сиделось, она больше
смотрела вокруг себя, чем на Фреда Астера, всматриваясь в лица, искаженные
мерцающим светом экрана. Она искала глазами красивую девушку и молодого человека
и даже Гомера - вдруг они взяли его с собой. И потому, различив среди зрителей
ту, кого ей больше всего не хватало в ее крохотном мирке, она до того
растерялась, что пакетик с кукурузой выпал из рук, а сломанную ключицу пронзила
резкая боль.
Смуглая, тяжелая физиономия Мелони маячила над узеньким нахальным личиком
молоденькой блондинки (это была, разумеется, Лорна); Мелони сидела с видом
пресыщенного завсегдатая кинозалов, склонного охаивать все и вся, хотя и для нее
это было первое приобщение к киноискусству. Даже в этом призрачном свете
проектора, Мэри Агнес узнала экс-королеву отделения девочек и своего вечного
мучителя.
- Боюсь, что ты переела кукурузы, деточка, - озабоченно проговорила Петти
Каллахан; ей показалось, что та подавилась случайным кукурузным зерном.
Пока на экране развивалась любовная история, Мэри Агнес не сводила глаз с
возвышающейся над залом головы.
Она не сомневалась: пригласи Фред Астер танцевать Мелони, она после первого же
вальса разнесла бы вдребезги танцплощадку вместе с Фредом, пересчитала все
косточки в его щуплом теле и сделала инвалидом на всю жизнь.
- Ты увидела в зале кого-то знакомого? - спросил Тед Каллахан и, не дождавшись
ответа, подумал: "Бедная девочка, рот так набит кукурузой, что слова не может
выговорить".
Выйдя в фойе, освещенное мертвенным неоновым светом, Мэри Агнес, как в трансе,
направилась к Мелони, которая очевидно не утратила над ней гипнотической силы.
- Привет! - сказала Мэри Агнес.
- Ты, девочка, со мной поздоровалась? - спросила Лорна, но Мэри Агнес, улыбаясь,
не сводила глаз с Мелони.
- Привет! Это же я, - сказала она.
- Так, значит, и ты вырвалась оттуда? - без особых чувств, произнесла Мелони.
- Меня удочерили! - сообщила Мэр
...Закладка в соц.сетях
