Жанр: Драма
Правила дома сидра
...бы он считал себя сиротой.
- Об Анджеле я не беспокоюсь, - сказала Кенди. - Анджел купается в любви. Я
беспокоюсь о нас с тобой.
- И о Уолли.
- Мы просто сойдем с ума.
- Не сойдем, - сказал Гомер. - У нас есть Анджел. Нам его растить. Ему нужно,
чтобы его любили.
- Нам это тоже нужно.
- Нужно, но нам осталось только ждать и надеяться, - чуть не со злорадством
проговорил Гомер.
Весенний сквозняк овеял их разгоряченные тела. Он принес с собой сладковатый
запах гнилых яблок, такой сильный, что он как нашатырем ударил в нос. Гомер снял
руку с груди Кенди и прикрыл нос и рот.
В начале лета Кенди получила весточку от самого Уолли. Это было первое письмо
после того, как год назад японцы сбили его самолет.
В больнице на Цейлоне его лечили полтора месяца. Врачи не отпускали его, пока не
прекратится мышечный тремор, не улучшится речь (от недоедания он говорил как во
сне) и он не прибавит пятнадцати фунтов. Писал он из больницы в Нью-Дели.
Пролежав там месяц, Уолли набрал еще десять фунтов. Он писал, что пристрастился
добавлять в чай корицу и что вся его жизнь в больнице проходит под стук
сандалий.
Ему обещали, что он поедет домой, как только вес его достигнет ста сорока фунтов
и он освоит упражнения, необходимые для окончательной поправки. Из-за цензуры он
не мог написать, каким маршрутом его отправят домой. Но зато сообщил, что с
мужской потенцией у него все в порядке, надеясь, что цензор эту фразу не
вымарает, учтет паралич нижних конечностей. И он не ошибся, эти слова цензор
оставил. Уолли все еще не знал, что детей у него не будет, знал только, что в
мочеполовую систему попала инфекция, но ее залечили.
"А как Гомер? Я очень о нем скучаю", - писал Уолли.
Но не эта строка сокрушила Кенди. Сокрушила первая фраза. Письмо начиналось так:
"Боюсь, что ты не захочешь выйти замуж за калеку".
Лежа в своей узкой девичьей постели, убаюкиваемая прибоем, Кенди вглядывалась в
фотографию матери на ночном столике. Как ей нужен был сейчас ее совет! Она не
знала матери, и, наверное, поэтому ей сейчас вспомнился ее первый вечер в СентОблаке.
Они вошли в спальню мальчиков, д-р Кедр читал им кусок из "Больших
надежд". Ей не забыть услышанную тогда громко и отчетливо произнесенную фразу:
"Я проснулся, но сон не принес облегчения; я чувствовал себя глубоко
несчастным". То ли Уилбур Кедр заранее наметил окончить чтение на этой фразе, то
ли, увидев в дверях Гомера и Кенди (резкий свет коридорной лампочки осенял их
головы приютским нимбом), от неожиданности остановился; так или иначе, дальше он
читать не стал и захлопнул книгу. Вот таким печальным приветствием встретил ее
приют. В тот вечер с ним она и заснула.
Глава десятая.
Через пятнадцать лет
Пятнадцать лет Мелони с Лорной жили как муж и жена. Завели хозяйство,
остепенились. Бывшие бунтовщицы женского пансиона теперь занимали в нем лучшие
комнаты с видом на реку и платили какие-то пустяки, выполняя вдвоем обязанности
техника-смотрителя. Чему только не научилась Мелони на верфи - могла починить
водопровод, канализацию. В цехе она работала электриком. Два других электрика,
оба мужчины, ни в чем ей не перечили, не смели, как все остальные.
Лорна больше занималась домашним хозяйством. Она так и осталась на сборочной
линии, не приобрела никакой специальности, но с работы не уходила. "Надо думать
о пенсии", - говорила ей Мелони. Лорне нравилось стоять за конвейером, ее не
утомляла монотонность действий; и она всегда соглашалась работать сверхурочно,
труда столько же, а получаешь больше. Иногда Лорна допоздна задерживалась в
цехе, чем Мелони была недовольна.
Лорна стала очень женственной. Носила только платья (даже на работе),
употребляла много косметики, духов, следила за весом; голос ее, когда-то
хрипловатый, теперь смягчился. Она научилась кокетливо улыбаться и пользовалась
этой улыбкой, когда ее пробирали. Но в постели, по мнению Мелони, была слишком
пассивна.
Драк у них в семье не было, потому что Лорна никогда не давала сдачи. Эти
пятнадцать лет ее научили: с противником, который пасует, Мелони не дралась, но
если окажешь сопротивление, тогда держись.
- Ты дерешься нечестно, - говорила Мелони.
- Еще бы, ты в два раза больше меня, - кокетливо улыбалась Лорна.
И это не было преувеличением. В 195... году Мелони было за сорок, сколько точно -
никто не знал. Весила она восемьдесят килограммов, рост - метр семьдесят; объем
груди почти метр тридцать, поэтому она носила мужские рубашки большого размера,
воротнички меньше сорок третьего на шее не сходились. Руки и ноги у нее были
коротковаты, рукава она закатывала, а брюки или заворачивала или просила Лорну
подшить. Выше колен все брюки сидели в обтяжку и складку поэтому не держали,
зато сзади висели, ягодицы у нее были мужские, поджарые, а ступня маленькая, что
Мелони всегда раздражало.
В полицию за пятнадцать лет она попала всего раз - за драку. Сначала ей влепили
разбойное нападение, но в конце концов ограничились нарушением общественного
порядка, что ничем серьезным ей не грозило. Они с Лорной были в пиццерии, Мелони
пошла в туалет, а вернувшись, увидела, что к ее подружке клеится парень, по виду
студент. Она села за стойку рядом с Лорной, а студент шепнул Лорне на ухо: "Для
твоей приятельницы пару нe подберешь". Он уже настроился весело провести вечер.
- Говори громче, - приказала ему Мелони. - Шептаться в обществе не положено.
- Я сказал, что пару тебе не подберешь, - храбро ответил студент.
- А к тебе и вонючая сука не подойдет, - рявкнула Мелони и, обняв Лорну,
опустила ей на грудь свою большую ладонь...
Парень, отходя от них, бросил довольно громко: "Чертова лесбиянка", - хотел
выставиться перед рабочими с верфи, сидевшими в конце стойки. Откуда он знал,
что это были дружки Мелони. Они схватили беднягу, и та разбила ему нос
металлическим кольцом от салфетки.
Мелони любила засыпать, положив голову на крепкий голый живот Лорны; Лорна
чувствовала, как сон смыкал ее веки: Мелони начинала ровно дышать, и от ее
дыхания волосы у нее на лобке шевелились.
Как-то вечером первый раз за пятнадцать лет Лорна попросила Мелони не класть ей
на живот голову.
- В чем дело? У тебя колики? - спросила Мелони.
- Нет, я беременна, - ответила Лорна.
Мелони решила, что это шутка. Но Лорна побежала в уборную, где ее вырвало.
- Я хочу спокойно во всем разобраться, - сказала Мелони, когда Лорна опять легла
в постель. - Мы с тобой прожили, как муж и жена, пятнадцать лет. И вот ты
беременна.
Лорна свернулась калачиком, одной рукой прижав к животу подушку, другой прикрыв
голову. Голова, живот и интимные места спрятаны, но все равно ее било от страха.
И Лорна заплакала.
- Я это так понимаю, - продолжала Мелони. - Значит, от бабы тоже беременеют,
только после пятнадцати лет трахания. Не то, что с парнем - раз, два и готово.
Ты это хотела сказать?
Лорна, не отвечая, продолжала плакать.
- Пятнадцать лет, не меньше. Неплохой срок! - Мелони подошла к окну и посмотрела
на Кеннебек; реки из-за густых зеленых крон почти не было видно. Окно было
открыто, и теплый ветерок овевал ей лицо. Когда пот на лбу высох, она стала
собирать вещи.
- Пожалуйста, не уходи, - взмолилась Лорна, все еще забаррикадированная
подушками.
- Я собираю твои вещи. Не я беременна и не мне уходить.
- Не выгоняй меня, - жалобно проскулила Лорна. - Лучше побей, только не выгоняй.
- Поедешь в Сент-Облако. Приедешь туда, спросишь, где приют, - сказала подруге
Мелони.
- Это было всего один раз, честно, с одним парнем! - плакала Лорна.
- Глупости, - сказала Мелони. - От парня залетишь сразу, а не через пятнадцать
лет.
Собрав вещи, Мелони подошла к постели, Лорна пыталась было зарыться в одеяло, но
Мелони схватила ее за плечи и стала трясти.
- Пятнадцать лет, понимаешь, пятнадцать! - кричала она, но больше ничего Лорне
не сделала. Даже проводила ее и посадила на поезд.
Лорна выглядела плохо, а день, судя по всему, обещал быть настоящим пеклом.
- Спросить приют? - пролепетала она.
У нее с собой был чемодан, а Мелони еще дала ей картонную коробку и сказала:
- Это отдашь старухе по имени Гроган, если она еще жива. Ничего ей не говори,
отдай и все. А если умерла или куда уехала... хотя нет, - прервала себя Мелони. -
Если не умерла, то, конечно, там. Ну так вот, если умерла, привезешь коробку
обратно. Вернешь ее мне, когда приедешь за остальными вещами.
- За остальными вещами? - повторила Лорна.
- Я была верна тебе. Я была тебе верным псом, - громко произнесла Мелони,
громче, чем хотела. Перехватила взгляд проводника, пялившего на нее глаза, как
будто перед ним и была собака. И сорвалась. - Что ты таращишься на меня,
говнюк? - рявкнула она.
- Сейчас отправляемся, - испуганно пролепетал проводник.
- Пожалуйста, не бросай меня, - прошептала Лорна Мелони.
- У тебя в брюхе чудовище! Они потянут его, и оно разорвет тебя в клочья!
Лорна как подкошенная упала на пол. Так Мелони ее и оставила. Проводник помог ей
подняться, проводил на место; в окно увидел уходившую Мелони и тут только
заметил, что и его колотит дрожь, как пассажирку.
Мелони мысленно следовала за Лорной. Поезд в Сент-Облаке встретит начальник
станции - там ли еще этот придурок? - потом довольно длинный путь в гору. Хватит
ли у Лорны сил дойти до приюта с чемоданом и коробкой? Интересно, старик все еще
делает свое дело? Целых пятнадцать лет злоба не накатывалась на нее. Но вот
новое предательство, и новая вспышка. Все чувства у нее обострились, и ей вдруг
до боли захотелось работать в саду, обрывать яблоки.
Странно, что она больше не питает к Гомеру мстительных чувств. Она вспомнила,
какую радость приносила ей первое время дружба с Лорной - было кому жаловаться
на Гомера. А сейчас в самую пору пожаловаться ему на Лорну.
"Эта сучка, - сказала бы она ему, - как увидит у кого штаны между ног
топорщатся, глаз оторвать не может". "Точно", - ответил бы Гомер, и они
разрушили бы вместе еще один дом и сплавили его в вечность. Проходит время, и
хочется видеть старых друзей, говорить с ними. Обиды с годами забываются.
Но добрый стих нашел на Мелони всего на мгновение. Злоба клокотала в ней все
сильнее - встреть она сейчас Гомера, она бы убила его.
Вернувшись из Сент-Облака, Лорна увидела, что вещи ее аккуратно сложены в углу
комнаты. Мелони была на работе, ничего не оставалось, как взять их и уйти.
Теперь они виделись раз в неделю в цехе или в пиццерии, куда любили ходить
рабочие с верфи, не заговаривали друг с другом и не сцеплялись. Только однажды
Мелони спросила:
- Старуха Гроган жива?
- А разве я привезла коробку обратно? - ответила вопросом на вопрос Лорна.
- А доктор? Старик Кедр жив?
- Едва-едва.
- Ах, черт возьми. Больно было?
- Не очень, - настороженно ответила Лорна.
- Жалко. Хорошо бы ты орала от боли.
Вернувшись в пансион, где она теперь была единственным смотрителем, Мелони
достала старый каталог электрических приборов и вынула две вложенные в него
пожелтевшие газетные вырезки - статью и фотографию. Пошла в антикварный магазин,
там торговала ее давняя малахольная почитательница Мэри Агнес Корк. Приемные
родители относились к ней хорошо, даже доверили магазин, их семейный бизнес.
Мелони спросила, нет ли у нее рамки для этих вырезок. Мэри Агнес была счастлива
услужить и нашла действительно стоящую вещь, подлинную викторианскую рамку,
которая попала сюда с корабля, стоявшего какое-то время в батском доке. Мэри
Агнес продала рамку за полцены, хотя Мелони в деньгах не нуждалась. Электрикам
хорошо платили на верфи, к тому же у Мелони был пятнадцатилетний стаж. За
квартиру она платила гроши, машины у нее не было, а одежду покупала в магазине
солдатского обмундирования.
Тиковое дерево рамки как нельзя лучше соответствовало тому, что она в него
вставила - статью о капитане Уортингтоне и его портрет пятнадцатилетней
давности. На тике Уолли провел свою первую ночь в Бирме. Мелони сразу его
узнала, развернув газету. Самолет его сбили японцы, он чудом уцелел, но его
парализовало на всю жизнь. И он был награжден медалью "Пурпурное сердце"[12 -
Медаль, которой награждаются американские военнослужащие, получившие ранения или
увечья во время несения воинской службы.]. История Уолли напоминала сюжет
дешевого приключенческого фильма, но ей нравилась фотография и то место в
статье, где говорилось, что Уолли - настоящий герой, родом из здешних мест, сын
тех Уортингтонов, которые издавна владеют яблочной фермой "Океанские дали", что
возле городка Сердечный Камень.
Статью и снимок в викторианской рамке Мелони повесила в спальне над кроватью.
Лежа в темноте, она ощущала над головой согревающее душу присутствие
исторической реликвии, имеющей касательство к ее жизни, и по слогам произносила
фамилию героя. Да и днем с удовольствием смотрела на его портрет.
"Уор-тинг-тон", - громко говорила она. Другой раз плавно произносила вслух:
"Океанские дали" - давно привычное название - или коротко рубила новое:
"Сердечный Камень".
В предрассветных сумерках - самое неуютное время для страдающих бессонницей -
Мелони шептала: "Пятнадцать лет". И уже засыпая, обращалась к первым лучам зари,
скользнувшим в окно: "Ты все еще там, Солнышко?" Трудно смириться с тем, что
быстротекущее время превращает людей, когда-то дорогих и близких, в бесплотную
тень.
Пятнадцать лет Гомер Бур каждый год писал и вешал на стену правила дома сидра,
после того как на ней высыхала краска. Это был последний штрих, завершающий
подготовку дома к приезду сезонников. Иногда он писал с юмором, иногда в
спокойном, нейтральном тоне. Возможно, не самые правила, а просительная
интонация Олив вызывала протест у сборщиков, и они почитали геройством их
нарушать.
Правила из года в год почти не менялись. Сетка барабана должна быть чистой;
нельзя напиваться в холодильной камере, еще ненароком уснешь. Уже и чертово
колесо в Кейп-Кеннете давно демонтировано, и вдоль всего побережья горит столько
огней, как будто там вырос огромный город, а сборщики яблок по-прежнему коротали
вечера на жестяной крыше, напивались, иногда падали оттуда, и все это вопреки
призывам Гомера. Правила, думал он, должны разъяснять, а не упрашивать.
Он пытался писать их в дружеском тоне, как бы давая добрый совет. Не пейте на
крыше, особенно ночью. Столько было несчастных случаев! Пить лучше, стоя двумя
ногами на земле, - так излагал он свои правила.
И каждый год к осени листок с правилами испоганивали до неузнаваемости - на нем
рисовали каракули, делали заметки для памяти, зачастую неграмотные. Однажды
поверх правил кто-то написал: "Какуруза, пшанечная мука".
Прилагали к нему руку и любители соленых шуточек, добавляя собственные запреты,
подчас неприличные, вроде следующих: "На крыше не трахаться. Для этого
холодильная камера".
Уолли уверял, что все это проделки Роза, никто из сезонников не умел писать. Но
Гомер не мог в это поверить.
Каждое лето Роз в письме Уолли спрашивал, сколько нужно сборщиков яблок. Получив
ответ, сообщал, сколько нанял работников и день приезда. Договор не заключался,
слово Роза было надежно.
Несколько лет подряд он приезжал с женщиной, большой, мягкой и тихой, с ней была
девочка, сидевшая у нее на коленях. Когда девочка подросла и появилась
опасность, что она может попасть в беду, Роз перестал брать их с собой.
Каждый год вместе с Розом приезжал только повар Котелок.
- Как ваша девочка? - спрашивал Гомер Роза, когда женщина с дочкой перестали
приезжать.
- Растет. Как и твой сын.
- А как ваша жена?
- Смотрит за девочкой.
Только однажды за все пятнадцать лет Гомер рискнул поговорить с Розом о правилах
дома сидра.
- Надеюсь, я никого ими не обижаю? - сказал он. - Если кому что не нравится,
скажите мне. Это ведь я их пишу, с меня и спрос.
- Ни у кого никаких обид, - улыбнулся мистер Роз.
- Всего-то несколько коротеньких правил.
- Да, - кивнул мистер Роз. - Конечно.
- Меня что беспокоит - они не соблюдаются.
Мистер Роз с годами не менялся, то же лицо с лукавинкой, та же стройная, гибкая
фигура.
- У нас ведь есть свои правила, - мягко взглянув на Гомера, проговорил он.
- Свои правила, - как эхо повторил Гомер.
- На все случаи жизни. Например, как надо вести себя с вами.
- Со мной?
- С белыми. У нас и на это есть правила.
- Точно, - протянул Гомер, хотя на этот раз не очень-то понял мистера Роза.
- Есть еще правила как драться.
- Драться, - опять подхватил Гомер. - Между собой. Одно из них говорит: сильно
порезать противника - нельзя. Поиграть ножичком можно, но аккуратно. Никаких
больниц, никакой полиции.
- Ясно.
- Ничего, Гомер, тебе не ясно. В этом все дело. Мы умеем так поработать ножом,
что никто ничего не. заметит.
- Точно.
- У тебя какой-нибудь другой ответ есть?
- Только, пожалуйста, не на крыше, - забеспокоился Гомер.
- На крыше ничего плохого случиться не может, - сказал Роз. - Все плохое
случается на земле.
Гомер хотел было сказать свое любимое "точно", но вдруг почувствовал, что ничего
не может произнести. Мистер Роз молниеносным движением схватил его язык большим
пальцем и плоским указательным. Во рту у Гомера появился легкий привкус пыли. Он
и не подозревал, что можно так просто схватить человека за язык.
- Попался, - улыбнулся опять мистер Роз и выпустил язык.
- Реакция у вас быстрая, - выдавил из себя Гомер.
- Точно, - внутренне подобравшись, проговорил мистер Роз. - Быстрее не бывает.
Уолли жаловался Гомеру, как быстро приходит в негодность крыша. Каждые два-три
года приходится крыть заново, менять желоба, металлические кронштейны.
- Ну хорошо, - говорил Уолли. - Пусть у них есть свои правила. Но наши-то тоже
надо соблюдать.
- Не знаю, - пожал плечами Гомер. - Напиши ему это. Но никто не хотел ссориться
с мистером Розом, он был назаменимый работник. Сезонники слушались его
беспрекословно, и яблочный сезон заканчивался каждый год ко всеобщему
удовольствию.
Кенди, которая ведала приходами и расходами, утверждала, что затраты на починку
крыши с лихвой окупаются редкими деловыми качествами мистера Роза.
- Что-то в нем есть от гангстера, не в обиду ему будь сказано, - заметил
Уолли. - Честно говоря, я не хочу знать, как ему удается держать в узде свою
команду.
- Но он таки их держит в узде, - сказал Гомер.
- Он хорошо работает, а это главное. Пусть живет по своим правилам, - подытожила
Кенди.
Гомер отвернулся; для Кенди личная договоренность - все, других правил для нее
нет.
Пятнадцать лет назад они договорились, по каким правилам будут жить, вернее,
Кенди продиктовала их. (Уолли тогда еще не вернулся.) Они стояли в доме сидра (с
Анджелом была Олив), приходя в себя после любовных ласк, но что-то у них в тот
вечер не задалось. Что-то было неладно. Как будет и все последующие пятнадцать
лет.
- Давай договоримся об одном важном деле, - сказала Кенди.
- Давай, - согласился Гомер.
- Анджел принадлежит нам обоим, тебе и мне. Что бы дальше ни произошло.
- Конечно.
- Ты всегда будешь его отцом и будешь уделять ему столько времени, сколько
хочешь. Как отец. И я буду отдавать ему все время. Как мать. И так будет всегда.
- Всегда, - согласился Гомер. Хотя и была в этом уговоре фальшь.
- Всегда, - подчеркнула Кенди. - Что бы потом ни случилось, с кем бы я ни была -
с тобой или с Уолли.
После небольшого раздумья Гомер сказал:
- Так, значит, ты склоняешься к тому, чтобы быть с Уолли?
- Никуда я не склоняюсь. Я стою здесь с тобой, и мы обговариваем, как жить
дальше. По каким правилам.
- Я пока не вижу никаких правил, - сказал Гомер.
- Анджел принадлежит тебе и мне, - твердо сказала Кенди. - Мы оба должны быть
рядом. Мы - его семья. Никто не имеет права ухода.
- Даже если ты будешь с Уолли?
- Ты помнишь, что ты мне тогда сказал? Когда ты хотел, чтобы я родила Анджела?
Гомер чувствовал, что ступает на слишком тонкий лед.
- Напомни мне, - осторожно сказал он.
- Ты сказал, что он и твой ребенок. Что он наш. Что я не имею права одна решать,
быть ли ему. Помнишь?
- Ну, помню, - ответил Гомер.
- Раз он был наш тогда, он и сейчас наш, что бы ни случилось, - повторила Кенди.
- И будем жить все вместе, в одном доме? - спросил Гомер. - Даже если ты
вернешься к Уолли?
- Будем жить одной семьей, - кивнула головой Кенди.
- Одной семьей, - эхом откликнулся Гомер. Эти слова прочно запали ему в душу.
Сирота всегда остается ребенком, сироты боятся перемен, им претят переезды;
сироты любят однообразие.
За эти пятнадцать лет Гомер убедился: в жизни столько правил, сколько людей; И
все равно каждый год вывешивал подновленные правила дома сидра.
И все эти пятнадцать лет совет попечителей пытался найти д-ру Кедру замену. Да
так и не нашел. Никто не хотел ехать в Сент-Облако. Были люди, снедаемые
желанием безвозмездно служить ближнему своему; но на земле существуют места
более экзотические, чем Сент-Облако, где можно славно пострадать за
человечество. Не смог совет подыскать и новой сестры, даже помощника по
административной части и того не нашлось. Удалившись от дел (в совете д-р
Гингрич, конечно, остался, так до конца в нем и пребудет), старый психоаналитик
подумывал о Сент-Облаке, но миссис Гудхолл справедливо указала ему, что
акушерство не его специальность. Его психотерапевтический кабинет большую часть
времени пустовал, в Мэне к психотерапии относились тогда с недоверием; и все же
д-р Гингрич был слегка удивлен и даже задет, когда миссис Гудхолл напомнила ему
об этом с некоторым злорадством. Миссис Гудхолл и сама уже была пенсионного
возраста, но пенсия - это последнее, что могло прийти в ее неукротимую голову.
Уилбуру Кедру перевалило за девяносто, и ей не давала покоя мысль, как бы
избавиться от него, пока он жив; если он умрет в седле, это будет ее личное
поражение.
В один из осенних дней д-ру Гингричу вздумалось провести заседание совета
разнообразия ради на берегу океана в Оганквите, в пустой по причине межсезонья
гостинице. Просто чтобы сменить обстановку - надоело видеть одни и те же стены
портлендского офиса. "Что-то вроде выезда на природу, - убеждал он коллег, -
морской воздух и все прочее".
Но в тот день пошел дождь, деревья нахохлились. В окна и двери несло песок с
пляжа, и он скрипел под ногами. Занавески, полотенца, простыни - все стало как
наждачная бумага. Ветер дул с океана, косые струи дождя заливали веранду, и
сидеть на ней не было никакой возможности. Хозяин гостиницы отвел им темную
пустую столовую; заседание происходило под люстрой, которую не могли зажечь,
хотя перепробовали все выключатели.
Обсуждали, конечно, Сент-Облако, самая подходящая тема для разговора в бывшем
танцевальном зале, знавшем лучшие дни, в гостинице, где нет ни одного
постояльца. Если бы кто увидел их здесь, подумал бы, что они удалились от мира
по причине карантина, вызванного эпидемией. Именно это и подумал Гомер, заглянув
в столовую. Они с Кенди сняли здесь на полдня комнату, уехали в такую даль,
чтобы случайно не встретить знакомого лица.
Пора было возвращаться; они стояли на веранде, Кенди на полшага впереди, Гомер
обнял ее сзади; оба молча смотрели на уходивший за горизонт океан. Гомеру
нравилось, как ветер, вздымая волосы Кенди, гнал их прямо ему в лицо. Дождь
Гомеру и Кенди не мешал.
Сидя в столовой, миссис Гудхолл глядела в омываемое дождем окно, хмурясь на
погоду и молодую пару, спорившую со стихиями. По ее мнению, весь мир вокруг
свихнулся. Вот хотя бы д-р Кедр; совсем не обязательно в девяносто впадать в
маразм, но д-р Кедр явно не в себе. Или молодая пара за окном, даже если они
женаты, незачем выставлять напоказ свои чувства. Да еще при этом бросать вызов
дождю, привлекая всеобщее внимание.
- Но что хуже всего, - сказала она Д-ру Гингричу, у которого, конечно, не было
навигационных приборов, отслеживающих ход мыслей его коллеги, - эта парочка не
связана узами брака. Даю голову на отсечение.
Лица у молодой женщины и ее спутника были печальны, им наверняка нужен психиатр,
подумал д-р Гингрич. Может, они хотят покататься на яхте, а тут такая погода.
- Я поняла, что с ним, - опять обратилась миссис Гудхолл к д-ру Гингричу,
подумавшему было, что та говорит про молодого человека: - Он потенциальный
гомосексуалист. (Разумеется, она говорила про д-ра Кедра, чей образ денно и
нощно преследовал ее.)
Д-ру Гингричу догадка показалась весьма странной, и он с новым интересом
воззрился на молодого человека. Действительно, тот не очень ласков с молодой
женщиной, обнимает ее на расстоянии.
- Конечно, если бы мы его поймали с поличным, мы бы тут же его выставили, -
заметила миссис Гудхолл. - Но замену все равно пришлось бы искать.
Неожиданный поворот мыслей миссис Гудхолл озадачил д-ра Гингрича. Разумеется,
это абсурд - искать замену молодому человеку на веранде. Стало быть, она опять
оседлала своего конька. Но если д-р Кедр - потенциальный гомосексуалист, как его
поймаешь с поличным?
- Хорошо бы уличить его в латентном гомосексуализме? - осторожно спросил он,
зная по опыту, как легко миссис Гудхолл взрывается.
Д-р Гингрич за все годы практики в Мэне никогда не сталкивался с потенциальными
гомосексуалистами, ни разу даже мысленно не поставил такого диагноза, хотя
неоднократно слышал о них: редко кто из пациентов не поминал близкого знакомого
с явными в этом смысле отклонениями. Но честно сказать, его больше беспокоила
сама миссис Гудхолл, она ненавидела неженатых мужчин. Презирала молодых людей,
открыто проявляющих чувства или живущих не в браке, а тем более тех, в ком
сочеталось и то и другое. При этом легко впадала в гнев, когда видела и вполне
нормальные супружеские пары. И хотя он разделял ее мнение, что д-ра Кедра и всю
его команду пора сменить, ему пришло в голову, что миссис Гудхолл, пожалуй, его
пациентка, благодаря ей он мог бы продержаться психоаналитиком еще несколько
лет.
Когда молодая пара вошла в столовую, миссис Гудхолл одарила ее таким взглядом,
что девушка резко отвернулась.
- Вы обратили внимание, она чуть не сгорела со стыда? - сказала она д-ру
Гингричу.
Зато молодой человек одержал-таки на
...Закладка в соц.сетях
