Жанр: Драма
Правила дома сидра
...льное, чем ненависть; и это разочарование поселило в ее душе столь же
сильную скорбь.
- Я думала, из тебя выйдет что-то путное. А ты трахаешь жену бедного калеки и
зовешь родного сына приемышем! - вырвалось у Мелони. - И это ты, Гомер. Ты ведь
сам сирота!
- Это не совсем так... - начал было оправдываться Гомер, но она замотала своей
огромной головой и отвернулась от него.
- Я не слепая, - продолжала она. - Меня не обманешь. Я вижу, в каком ты дерьме.
Обычное мещанское дерьмо богатеньких. Неверность и обман и ложь детям. И это,
Гомер, ты!!!
Она вынула руки из карманов джинсов, сцепила за спиной пальцы, расцепила и снова
сунула руки в карманы.
И при каждом ее движении Гомер вздрагивал, ожидая, что Мелони ударит его.
Гомер все эти годы ждал, что Мелони когда-нибудь явится и учинит над ним
физическую расправу. Он знал ее агрессивность. Но такого нападения не предвидел.
Он был всегда уверен, что, если они встретятся, силы их будут равны. Но сейчас
понял, ему с Мелони не тягаться.
- Ты думаешь, я очень счастлива, что смутила твой покой? - не замолкала
Мелони. - Думаешь, я все время тебя искала, чтобы тебе насолить?
- Я не знал, что ты меня ищешь, - сказал Гомер.
- Оказывается, я очень в тебе ошибалась, - сказала Мелони. И Гомер вынужден был
признаться, что он тоже ошибался в ней. - Я всегда думала, что ты будешь как
старик.
- Как Кедр?
- Конечно, как Кедр! - стегала его словами Мелони. - Я думала, ты будешь сеять
добро. Как этот наш праведник с задранным носом.
- Я совсем не таким вижу Кедра, - сказал Гомер.
- Не смей мне возражать! - крикнула Мелони, и из глаз у нее хлынули слезы. - Да,
ты умеешь задирать нос, тут я не ошиблась. Но ты не сеешь добро. Ты просто
хмырь! Ты спал с бабой, от которой должен был держаться подальше. А потом
сочинил эту ложь для родного сына. Сеятель добра! Герой! На моем языке это
называется подлость!
С этими словами Мелони ушла. Не простилась, не заговорила о работе, не дала
возможности расспросить ее, как она эти годы жила и что с ней сейчас.
Гомер поднялся в ванную. Его затошнило, стало рвать. Он наполнил умывальник
холодной водой и сунул туда голову. Но болезненные удары в висках не
прекращались. Сто семьдесят пять фунтов неопровержимой правды шарахнули его по
лицу, в грудь, лишили дыхания. Во рту отдавало рвотой, он хотел вычистить зубы и
порезал руку о лезвие бритвы, всаженное в щетку. Всю верхнюю часть тела словно
парализовало - так Уолли, наверное, ощущал свою нижнюю часть. Протянув руки за
полотенцем, он увидел: исчезла незаполненная анкета попечительского совета.
Гомер представил себе, что может ответить на эти вопросы Мелони, и жалость к
себе сменилась страхом за приют. Он сейчас же позвонил туда трубку взяла сестра
Эдна.
- Ой, Гомер! - обрадовалась она, услыхав его голос.
- У меня важное дело, - сказал он. - Я видел Мелони
- Мелони! - не веря ушам воскликнула сестра Эдна. - Миссис Гроган умрет от
счастья.
- У Мелони анкета совета попечителей, - сказал Гомер. - Пожалуйста, передай это
доктору Кедру. Не очень-то приятная новость. Тот давний вопросник, составленный
советом.
- Боже мой! - сестра Эдна опустилась с небес на землю.
- Скорее всего, она его не заполнит. Но он у нее, на нем адрес, куда посылать. А
я даже не знаю, где она. Откуда явилась, куда уехала.
- Она замужем? Счастлива? - спрашивала сестра Эдна.
Господи помилуй, только и подумал Гомер. Сестра Эдна всегда громко кричала в
трубку; она была уже совсем старая и, как видно, оценивала возможности телефона
только по дням плохой слышимости.
- Передай доктору Кедру, что у Мелони анкета. Он должен об этом знать, - сказал
он.
- Да, да! - кричала сестра Эдна. - А она счастлива?
- По-моему, нет.
- О Боже!
- А я думал, она останется на ужин, - сказал Уолли, раскладывая по тарелкам
куски жареной рыбы-меча.
- А я думал, ей нужна работа, - сказал Анджел.
- Что она делает? - спросил Уолли.
- Раз нанимается сборщицей яблок, думаю, ничего другого не умеет, - ответила
Кенди.
- По-моему, в работе она не нуждается, - сказал Гомер.
- Она просто пришла посмотреть на тебя, - сказал Анджел. Уолли рассмеялся:
Анджел ему рассказал, что Мелони была когда-то подружкой Гомера, это было очень
забавно.
- Клянусь, малыш, что отец еще не рассказывал тебе о Дебре Петтигрю, - подмигнул
Уолли Анджелу.
- Перестань, Уолли, это было несерьезно, - вмешалась Кенди.
- Ты что-то еще от меня скрыл? - Анджел погрозил отцу пальцем.
- Да, - признался Гомер. - Но с Деброй у меня ничего серьезного не было.
- Мы устраивали с твоим отцом парные свидания. Твой старик обычно располагался
на заднем сиденье.
- Прекрати сейчас же, - рассердилась Кенди, положив так много спаржи Анджелу и
Гомеру, что им с Уолли ничего не осталось, и пришлось теперь перекладывать из
тарелки в тарелку.
- Видел бы ты отца первый раз на киноплощадке! Он никак не мог понять, зачем это
смотрят кино из машины.
- Может, и Анджел еще этого не знает, - сказала Кенди.
- Конечно, знаю, - рассмеялся Анджел.
- Конечно, он знает, - подхватил смех Уолли.
- Только бедуины не знают. - Гомер силился попасть в тон.
После ужина он с Кенди мыл посуду: Анджел с Питом Хайдом отправились прокатиться
по садам. У них после ужина была такая игра - успеть объехать засветло все сады;
в темноте Гомер ездить не разрешал.
А Уолли любил на закате посидеть возле бассейна. Гомер и Кенди видели в окно
кухни, как он сидит в кресле-каталке, задрав голову, точно разглядывает небо. Он
следил за ястребом, парившим прямо над Петушиным Гребнем, вокруг него вились,
докучая ему, мелкие птахи, с опасностью для жизни отгоняя его от своих гнезд.
- Пришло время все ему сказать, - проговорил тихо Гомер.
- Нет, пожалуйста, - попросила Кенди.
Он стоял у раковины с мыльной водой. Кенди подошла сзади, протянула к нему руки
и столкнула в воду решетку, на которой жарилась рыба. Решетка была жирная, с
приставшими обуглившимися кусочками рыбы; Гомер тотчас выхватил ее из воды и
принялся чистить.
- Пришло время всем сказать все, - повторил Гомер. - Никаких больше ожиданий и
надежд.
Кенди сзади обняла его, прижалась к спине между лопатками; Гомер как не замечал
ее; даже не повернулся, продолжая скоблить решетку.
- Мы обсудим с тобой, как это лучше сделать. Я согласен на любой вариант, -
продолжал Гомер. - Хочешь, будешь со мной, когда я скажу Анджелу; хочешь, чтобы
я был рядом во время твоего разговора с Уолли, пожалуйста.
Кенди изо всех сил обняла его, а он все продолжал чистить. Она крепко укусила
его между лопатками. Ему пришлось повернуться и оттолкнуть ее.
- Ты хочешь, чтобы Анджел возненавидел меня? - крикнула Кенди.
- Анджел всегда будет тебя любить. Ты для него всегда останешься тем, кем была -
прекрасной матерью.
У Кенди в руках были щипцы для спаржи, Гомер подумал, что она сейчас швырнет их
в него, но она только открывала их и закрывала.
- Уолли меня возненавидит, - промолвила она жалобно.
- Ты мне всегда говорила, что Уолли знает, - сказал Гомер. - И все равно любит
тебя.
- А ты меня разлюбил, да? - сказала Кенди. И заплакала в голос. Бросила в Гомера
щипцы, прижала стиснутые кулаки к бедрам и до крови прикусила нижнюю губу.
Гомер хотел чистым полотенцем вытереть ей губу, но она оттолкнула его.
- Я люблю тебя, но мы становимся дрянными людьми, - сказал он.
- Мы хорошие люди! - Кенди затопала ногами. - Мы поступаем правильно. Не хотим
делать другим больно.
- Мы поступаем, подло - сказал Гомер. - Пора это прекратить.
Кенди в отчаянии взглянула в окно; Уолли у дальнего, глубокого конца бассейна
уже не было.
- Поговорим позже, - шепнула она Гомеру, взяла из одного бокала лед и прижала к
губе. - Встретимся у бассейна.
- У бассейна не поговоришь.
- Буду ждать тебя в доме сидра, - сказала она, поглядывая на обе входные двери,
Уолли мог вкатиться в любую секунду.
- Не лучшее место для встречи.
- Ты просто выйдешь погулять и зайдешь туда. Я тоже так просто выйду. До
встречи. Черт бы все побрал! - крикнула Кенди и ушла в туалетную.
Уолли в это время как раз въезжал на террасу.
Хорошо, что туалетная оборудована для Уолли, особенно удобен умывальник - на
высоте кресла-каталки, как в детских садах или в Сент-Облаке, вспомнила Кенди.
Опустившись на колени, она подставила губы под струю холодной воды.
- Как двигается посуда? - спросил Уолли Гомера, который псе еще мучился с
решеткой.
- Решетка сегодня очень грязная.
- Прости, пожалуйста, - искренне посочувствовал Уолли. - А где Кенди?
- Кажется, в туалете.
- А-а, - протянул Уолли и покатил в угол кухни, где на полу валялись щипцы и
несколько сломанных стеблей спаржи. Наклонился, поднял щипцы и подал их Гомеру.
- Поедем посмотрим последнюю пару подач, - предложил Уолли. - Оставь эту чертову
посуду. Кенди домоет. - Уолли выкатился во двор и стал ждать Гомера с машиной.
Поехали в джипе Кенди, опустив верх, кресло-коляску не взяли: играют дети, можно
подъехать к самой штрафной черте и смотреть игру из машины. Городок очень
гордился освещением на стадионе; хотя, конечно, глупо, что дети так поздно
играют, завтра рано вставать, да и площадка не очень ярко освещена; мячи,
улетающие за черту, теряются: те, кто ростом не вышел, с трудом берут высокие
подачи. Уолли любил смотреть, как играют дети. Когда Анджел играл, он не
пропускал ни одной встречи. Но Анджел уже вырос, и игра малышни казалась ему
нестерпимо скучной.
Когда они подъехали, игра, к счастью (Гомер терпеть не мог бейсбол), подходила к
концу. Подавал красный, весь в поту, толстячок, между подачами он явно тянул
время, ждал, наверное, полной темноты (или отключения света), чтобы принимающий
пропустил мяч.
- Знаешь, о чем я только жалею? - спросил Уолли.
- О чем? - спросил Гомер, страшась услышать ответ. Может, о том, что не может
ходить? Или любить Кенди?
Но Уолли неожиданно ответил:
- О том, что не могу летать. Об этом я жалею больше всего. - Он глядел не на
игру, а поверх высоких электрических мачт, куда-то в темное небо. - Быть над
всеми и всем. В небе.
- А я никогда не летал, - сказал Гомер.
- Боже, ведь это правда, - искренне удивился Уолли. - Ты действительно никогда
не летал. Тебе очень понравится. Надо это организовать. Анджел тоже будет в
восторге. - И прибавил: - Вот чего мне больше всего недостает в жизни.
По дороге домой Уолли потянулся к переключателю скорости и перевел на
нейтральную.
- Заглуши на секунду мотор, - сказал он Гомеру. - Давай немного проедемся так.
Гомер выключил мотор, и джип бесшумно покатил дальше.
- А теперь погаси фары, - попросил Уолли, - всего на секунду.
Гомер подчинился. Впереди виднелись освещенные окна "Океанских далей"; оба так
хорошо знали дорогу, что ехали в темноте, не опасаясь; но тут деревья загородили
огоньки, машина подпрыгнула на незнакомом ухабе; им на миг показалось, что они
потеряли направление, съехали с дороги и сейчас врежутся в дерево. И Гомер тут
же включил фары.
- Вот так и в небе, - сказал Уолли, когда они свернули на подъездную дорогу и
впереди в свете фар замаячило его инвалидное кресло.
Взяв Уолли на руки, Гомер понес его к креслу. Уолли обнял его за шею.
- Не думай, старик, что я не ценю все, что ты для меня сделал, - сказал он,
когда Гомер осторожно усаживал его в кресло.
- Да будет тебе, - сказал Гомер.
- Нет, это очень серьезно. Я-то знаю, что ты для меня сделал. Никак не могу
выбрать момент сказать, как я тебе благодарен. - С этими словами Уолли громко
поцеловал Гомера куда-то в переносицу.
Гомер в явном смущении выпрямился.
- Это ты, Уолли, сделал для меня все в жизни, - сказ. он.
Но Уолли только махнул рукой.
- Это несравнимые вещи, - сказал он, и Гомер пошел ставить на место джип.
Перед сном Гомер пошел поцеловать Анджела.
- Ты вообще-то можешь больше не приходить ко мне каждый вечер, - сказал Анджел.
- Я прихожу не по обязанности, а потому что мне очень приятно.
- Знаешь, о чем я думаю? - спросил Анджел.
- О чем? - сказал Гомер, опять со страхом ожидая ответа.
- Я думаю, что тебе надо завести подружку, - немножко помявшись, отвечал Анджел.
- Вот когда ты обзаведешься подружкой, тогда, может, и я решусь, - рассмеялся
Гомер.
- И у нас будут парные свидания, - сказал Анджел.
- Я буду сидеть сзади, - подхватил шутку Гомер. - Конечно, я очень люблю водить
машину.
- Мы с тобой не долго проедем. Ты очень скоро захочешь остановиться.
- Это уж точно, - веселился Анджел. - Пап, - вдруг сказал он, - а Дебра Петтигрю
была такая же толстая, как Мелони?
- Да нет! - ответил Гомер. - Были признаки, что она станет со временем пышкой.
Но тогда ей было далеко до сестры.
- Трудно себе представить сестренку Толстухи Дот тоненькой.
- А я и не говорю, что она тоненькая, - сказал Гомер, оба опять рассмеялись, и
Гомер, улучив минуту, чмокнул сына в переносицу, как его только что поцеловал
Уолли. Прекрасное место для поцелуя - Гомеру очень нравилось, как пахнут волосы
Анджела. - Спокойной ночи. Я очень тебя люблю, - сказал Гомер.
- И я тебя люблю, пап. Спокойной ночи, - сказал Анджел, а когда Гомер был уже у
двери, вдруг спросил: - Что ты любишь больше всего на свете?
- Тебя. Больше всех на свете я люблю тебя.
- А после меня кого?
- Кенди и Уолли, - ответил Гомер, стараясь слить два имени в одно слово.
- А потом?
- Потом доктора Кедра и всех в Сент-Облаке.
- А что ты сделал в жизни самое лучшее? - спросил Анджел отца.
- Завел тебя.
- А что на втором месте?
- Познакомился с Кенди и Уолли.
- Это было давно?
- Очень.
- А еще что? - настаивал Анджел.
- Спас женщине жизнь, - сказал Гомер. - Доктора Кедра не было. А у нее начались
припадки.
- Ты мне рассказывал. - Анджела не трогало, что отец был когда-то блестящим
помощником д-ра Кедра. Разумеется, про аборты Гомер ему не рассказывал. - Ну, а
еще что? - допытывался он.
Сейчас бы и надо все ему рассказать, подумал Гомер. А вместо этого скучным
голосом произнес:
- Больше ничего. Я не герой. И ничего выдающегося в жизни не сделал. Даже ни вот
столечко.
- Это не страшно, - утешил его сын. - Спокойной ночи
- Спокойной ночи, - ответил Гомер.
В кухне никого не было. Ушли спать оба или Уолли лег один неизвестно, дверь в
спальню закрыта и светлой щелки под дверью нет. Но лампа на кухне горит, и
снаружи перед домом свет не погашен. Гомер пошел в контору павильона посмотреть
почту. Увидев в конторе свет, Кенди поймет, где он. В дом сидра он зайдет на
обратном пути, оставив в конторе свет; Уолли подумает, что Гомер или Кенди там
заработались.
Среди почты оказалась посылка от д-ра Кедра, пришедшая в тот самый день, когда в
"Океанские дали" явилась Мелони. Это показалось Гомеру дурным предзнаменованием.
Он даже не хотел ее открывать. Наверняка в ней упаковка клизм. Но в ней был
черный кожаный саквояж доктора, который потряс Гомера; кожа была потертая,
мягкая, потускневшая медная застежка напоминала пряжку на подпруге старого
седла; тем ярче на фоне этих древностей выделялись новенькие буквы "Ф.Б.".
Гомер открыл саквояж, заглянув в него, понюхал; оттуда, как он и ожидал, хлынул
крепкий мужской запах старой кожи, к которому примешивался сладковатый женский
эфира. И Гомер мгновенно понял, что значат буквы "Ф.Б.". Ну конечно, "Фаззи
Бук". Так вот оно что!
- Доктор Бук, - громко произнес Гомер, вспомнив, как Кедр назвал его однажды
доктором Буком.
Ему не хотелось возвращаться домой, но не оставлять же саквояж в конторе, он
наверняка забудет его, когда вернется выключить свет. У хорошего докторского
саквояжа есть одно замечательное достоинство - его очень удобно носить. И Гомер
захватил его в дом сидра. Саквояж был пустой, это было почему-то' неприятно
Гомеру, он сорвал несколько грейвенстинов и ранних маков и положил их в саквояж.
Естественно, яблоки в нем катались и постукивали, что, конечно, не вязалось с
обликом практикующего врача.
- Доктор Бук, - произнес он, крупно шагая по высокой траве и покачивая в такт
шагам головой.
Кенди долго его ждала, нервы у нее были на пределе, и Гомер подумал, если бы не
ей, а ему предстояло объяснение с Уолли, он чувствовал бы себя не лучше.
Кенди постелила для них постель. И у него защемило сердце. Чистое постельное
белье в ожидании сезонников уже белело в изголовьях кроватей, скатанные матрасы
лежали в ногах.
Кенди застелила для них самую дальнюю от кухни койку. Принесла из кухни свечку и
зажгла ее; слабый язычок пламени смягчал неуютную пустоту барака. Свечи в доме
сидра были запрещены. В прошлом году Гомеру пришлось вставить один пункт, после
того как сборщики чуть не устроили пожар. Теперь он выглядел так:
Пожалуйста, не курите в постели. И пожалуйста, никаких свечей!
Свеча горела слабо: из "чудесного" дома не разглядишь.
Кенди не разделась, но сидела на кровати, распустив волосы; щетка лежала на
ящике из-под яблок, изображавшем тумбочку. Эта щетка, такая знакомая, домашняя,
потрясла Гомера, и он почувствовал себя (в руке ведь у него докторский саквояж)
эскулапом у постели умирающего, которому он бессилен помочь.
- Прости меня, - начал он. - Мы пытались, действительно пытались... Но это не
выход. Помочь может только правда. - И сам внутренне поежился, произнеся эту
банальность.
Кенди сидела, сжав колени и уронив на них руки. Ее всю трясло.
- Ты правда считаешь, что Анджел уже вырос и ему можно признаться? - прошептала
она, как будто боялась разбудить спящих сборщиков, невидимых в неверном свете
свечи.
- Он уже мастурбирует. Знает, зачем смотрят кино в машине под открытым небом.
Значит, и для всего остального дорос.
- Не будь вульгарен, - сказала Кенди.
- Прости.
- В сезон урожая столько дел, - напомнила она, снимая с летнего платья невидимые
пылинки (платье было идеально чистое).
И Гомер вспомнил, вот так же снимал пылинки Сениор Уортингтон, но у него это
была болезнь Альцгеймера, доктор Кедр упоминал этот симптом. Как же он
называется, пытался вспомнить Гомер.
- Ну что ж, подождем и откроем им правду осенью, - сказал он. - Ждали пятнадцать
лет, полтора месяца роли не играют
Она легла на спину на узкую кровать, как маленькая девочка в чужом доме, которая
ждет, что ей подоткнут одеяльце и поцелуют на ночь. Он подошел к кровати и
неловко присел на край. Она положила руку к нему на колени. Он накрыл ее своей
ладонью.
- Ох, Гомер, - прошептала она.
Но он не повернул к ней головы. Она взяла его руку, сунула ее себе под платье, и
он ощутил обнаженное тело, под платьем у нее ничего не было. Он не убрал руку,
но она покоилась на ее груди мертвым грузом.
- Как по-твоему, чем это все кончится? - сказала она сухо, осознав
безжизненность его руки.
- Не представляю себе.
- Уолли вышвырнет меня отсюда, - сказала Кенди без обиняков.
- Не вышвырнет, - сказал Гомер. - А если вышвырнет, у тебя есть я. Потому он
этого и не сделает.
- А как же Анджел? Что он-то будет делать?
- Он это сам решит, - сказал Гомер. - Будет жить то с тобой, то со мной, как
захочет.
Язык не поворачивался говорить об этом, еще труднее было в это поверить.
- Он возненавидит меня.
- Нет, - сказал Гомер.
Она оттолкнула его руку. И рука послушно вернулась к нему на колени. Еще миг, и
ее рука нашарила его колено, он легко взял ее, как будто хотел пощупать пульс.
На полу у его ног, как свернувшийся клубком кот, приютился нагруженный яблоками
старенький саквояж; в дрожащем подслеповатом свете он выглядел единственным
уместным предметом: куда бы хозяин его ни принес, докторский саквояж будет везде
на месте.
- А ты куда денешься? - спросила Кенди.
- А разве мне надо будет куда-то деваться?
- Да, наверное.
Гомер силился вообразить себе дальнейший ход событий и вдруг явственно услыхал
звук приближающейся машины. Кенди, должно быть, тоже услыхала, потому что
мгновенно села и задула свечу. Они сидели, тесно прижавшись друг к другу, и
слушали.
Машина старая, или за ней плохой уход, выхлопная труба дребезжит, что-то с
клапанами. Тяжелая, с низкой посадкой, слышно, как днищем царапает гривку между
колеями немощеных дорог фермы. Водитель хорошо знает дорогу, фары выключены. Вот
почему они не заметили ее приближения раньше.
Кенди поспешно приводила в порядок постель, но в темноте вряд ли аккуратно
сложила одеяло и простыни. Гомер быстро скатал матрас.
- Это Уолли, - прошептала она. Судя по звукам, наверняка его старый кадиллак,
без Рея Кендела за ним уж такого ухода не было. Гомер вспомнил, что выхлопная
труба у него разболталась, мотор перебрали совсем недавно, но клапаны не
отрегулировали. Кадиллак - машина тяжелая, с низкой посадкой, не рассчитана на
ухабистые дороги фермы.
Но как же это Уолли ухитрился добраться до него? Неужели дополз? Гомер вечером
сам поставил кадиллак за складом, дорога туда неровная, разбитая, на инвалидном
кресле не проедешь.
- Может, это кто-то из местных, - шепнул Гомер Кенди; домом сидра иногда
пользовались местные ловеласы; да и тенистые дорожки сада были хорошим укрытием
для любовных парочек.
Тяжелая машина затормозила у самого входа, Гомер и Кенди слышали, как она
чиркнула передним бампером по стене.
- Это Уолли! - опять прошептала Кенди; кто из местных стал бы так близко
подгонять машину к дому? Кто-то выключил газ, мотор еще несколько раз чихнул и
смолк. Им даже почудилось, что повеяло теплом от переставшего работать
двигателя.
Гомер отпустил Кенди, споткнулся о саквояж и пошел было к двери, но Кенди
притянула его к себе.
- Нельзя допустить, чтобы он еще и сюда полз, - сказал ей Гомер, но Кенди не
могла заставить себя покинуть спасительную темноту дальнего угла комнаты.
Гомер поднял с пола саквояж и пошел, нащупывая во тьме дорогу к выходу, протянул
руку к выключателю, и пальцы нащупали новенький лист бумаги с правилами. Дверца
еще не хлопнула, но в машине явно слышались тихие голоса; и Гомер помедлил
нажать выключатель. Эх, Уолли, это нечестно! Если в машине говорят, то второй
голос принадлежит Анджелу. Значит, Анджел подогнал к дому машину и привез Уолли
сюда. Конечно, душа у Уолли истерзана, но Гомер все же сердился на друга, зачем
еще и Анджела сюда впутывать? Впрочем, Анджел и без того достаточно впутан.
Снаружи зажглись фары - чтобы высветить дорогу к двери, что ли?
Да, Гомер иначе представлял себе, где и как они с Кенди поведают им свою
печальную повесть. И Гомер включил на кухне свет. На мгновение яркий огонь
ослепил его; он стоял в проеме двери и теперь был виден им как на ладони. Ему
вдруг подумалось, а может, в этом и есть высший смысл. Когда-то в начале жизни
кадиллак спас его, и вот теперь этот кадиллак опять приходит на помощь. Вот он
весь перед ними, с видавшим виды саквояжем старого доктора, наконец-то
решившийся сказать правду, проглотить горькое лекарство.
И он стал снимать с себя воображаемые пушинки. И вспомнил, как называют этот
симптом неврологи. Карфология.
Он крепче сжал ручку саквояжа. И все встало на место. Он знает, куда направить
стопы. Он, в сущности, остался тем, кем всегда был - неусыновленным сиротой. Ему
как-то удалось вырваться из приюта на время. Но законное право имеет на него
только Сент-Облако. В сорок с лишним пора понимать, где твой настоящий дом.
Д-р Кедр начал очередное письмо Гарри Трумэну, да вдруг вспомнил, что президент
уже много лет Эйзенхауэр. Он отправил несколько писем Рузвельту уже после его
смерти и множество Элеоноре, но чета Рузвельтов не удосужилась ему ответить.
И Гарри Трумэн не ответил. Он не помнил, писал ли он миссис Трумэн или их
дочери, но и от них ни ответа ни привета.
Он старался не поддаваться расхолаживающим мыслям, сочиняя письмо Эйзенхауэру.
Как он начал предыдущее письмо? Кажется, "дорогой Генерал", а вот что было
дальше, хоть убей, не помнил. Наверное, написал, что был полевым хирургом в
Первую мировую, потом перешел к главной теме, но как бы между прочим, применяя
обходной маневр. Может, пора уже писать жене генерала? Он аккуратно вывел:
"Дорогая мать" - и рассмеялся.
Все это без толку. Курам на смех писать Эйзенхауэру про аборты. Он выдернул
листок из машинки; и вдруг ни к селу ни к городу подумал, а ведь голова
президента схожа с головой младенца.
В памяти всплыло, что Мелони завладела анкетой попечителей. Да, не время валять
дурака. Пошел и сказал сестре Анджеле, что после ужина, когда уснут дети, будет
собрание.
На памяти сестры Анджелы в Сент-Облаке не было еще ни одного собрания, если не
считать того, не совсем удачного, с попечителями. И она решила, что свалившееся
как снег на голову собрание наверняка как-то с ним связано.
- Боже, что еще за собрание! - простонала сестра Эдна и весь день ходила,
вздыхая.
Миссис Гроган тоже разволновалась: ей никто не сказал, где оно будет. Как будто
в приюте можно из-за этого не найти собрания или вообще пропустить.
- Думаю, не трудно догадаться где, - успокаивала ее сестра Каролина.
Весь день Уилбур Кедр работал в кабинете сестры Анджелы. Никто в этот день не
рожал; пришла женщина делать аборт; ее ласково встретили, устроили и назначили
операцию на завтра. Уилбур Кедр ни разу не вышел из кабинета сестры Анджелы, ни
на обед, ни на чай, даже "работу Господню" перенесли на завтрашнее утро.
Он перечитывал и вносил последние штрихи в историю Фаззи Бука, этого
великолепного врача; сочинил и некролог Гомеру Буру. Бедное сердце Гомера не
выдержало - тяжелый сельскохозяйственный труд, богатая холестерином еда. "Сирота
- мясоед, ведь он всегда голоден", - написал д-р Кедр.
Д-р же Бук был сирота необычный. "Худой и строгий", - описал его Кедр. В самом
деле, кто из сирот смел прекословить д-ру Кедру. А вот Фаззи Бук угрожал даже
увольнением своему старому наставнику. Он не только критиковал взгляды д-ра
Кедра на аборт, но постоянно грозил сообщить попечителям о противозаконной
практике. А не так давно Фаззи обрушил на Уилбура Кедра праведный гнев
миссионера. Кедр знал - Фаззи Буку надо найти такое место врачебной практики,
куда бы рука попечителей не дотянулась. Фаззи сейчас лечил от диспепсии
азиатских детишек. (Д-р Кедр недавно прочитал в "Ланцете", что диспепсия -
главна
...Закладка в соц.сетях
