Жанр: Драма
Мир глазами гарпа
... Гарп гораздо чаще
смотрел не на экран, а на Уолта, слушая его затрудненное дыхание, посапывание и
шмыганье крошечного носика.
- Ты осторожней, не то поперхнешься попкорном, - шепнул он Уолту, - тебе ведь
дышать нечем.
- Не поперхнусь, - сказал Уолт, не отводя глаз от гигантского экрана.
- Видишь ли, раз ты не можешь как следует дышать, - продолжал Гарп, - не набирай
так много в рот, а то нечаянно вдохнешь попкорн и поперхнешься. - И он в
очередной раз вытер Уолту нос. - Сморкайся, - шепотом велел он. Уолт
высморкался.
- Правда, здорово? - прошептал Дункан. Сквозь носовой платок Гарп чувствовал,
какие горячие у Уолта сопли. У малыша, похоже, здорово поднялась температура! -
подумал он. И скосил глаза на Дункана.
- Да, очень! - сказал он Дункану, который, разумеется, имел в виду фильм.
- Да расслабься ты, пап! - посоветовал ему Дункан, качая головой. Ох,
действительно надо расслабиться. Гарп отлично понимал, но расслабиться не мог.
Он думал об Уолте и о том, какая у малыша прелестная маленькая попка и стройные,
сильные ноги, и как он хорошо пахнет, когда набегается и волосы за ушами
становятся влажными. Такое красивое, совершенное тело не должно хворать, думал
Гарп. Мне следовало отпустить Хелен даже в эту ужасную погоду; нужно было
заставить ее позвонить этому типу из университетского кабинета и сказать ему,
чтобы он оставил ее в покое раз и навсегда!
А лучше бы я сам позвонил этому сладенькому ублюдку, думал Гарп. Или явился к
нему домой среди ночи... Направляясь в вестибюль, чтобы позвонить из кинотеатра
домой, Гарп слышал кашель Уолта.
Если она еще с ним не созвонилась, думал он, я скажу ей, чтобы она и не
созванивалась. Скажу, что теперь моя очередь. Его чувства к Хелен достигли такой
точки, когда он, уязвленный предательством, тем не менее отлично понимал, что
она искренне его любит, что он для нее важнее всего на свете. У него не было
времени как следует обдумать, насколько он уязвлен, или в какой мере она
действительно старалась помнить о нем и о детях Он словно очутился на тонкой
грани меж ненавистью и страстной любовью, к тому же он всегда не без сочувствия
относился к ее желаниям и выходкам и, в конце концов, никогда не забывал, что и
сам грешен. И ему даже казалось несправедливым, что Хелен, всегда такая
доброжелательная, была столь вульгарно застигнута с поличным; Хелен - хорошая
женщина и безусловно заслуживала лучшей доли. Но когда Хелен не ответила на
звонок, вся нежность Гарпа к ней мгновенно испарилась. Теперь он ощущал только
бешенство и горечь предательства.
Сука! - думал он, а в трубке все звучали длинные гудки.
Ну конечно, она вышла из дома, чтобы встретиться с ним. Или они занимаются этим
прямо у нас в доме? Гарп прямо-таки слышал, как они говорят: "Ничего, в
последний раз... " Этот хилый ублюдок со своими претенциозными рассказиками о
хрупкости человеческих взаимоотношений, которые возникают почти исключительно в
полумраке европейских ресторанов... (Кто-то там надел перчатку не на ту руку - и
счастливый миг был упущен безвозвратно; еще в одном его "опусе" женщина решает
не делать этого, потому что рубашка у мужчины застегнута на горле слишком туго!)
Как только Хелен могла читать такую чушь! И как только ей не противно было
касаться этого хилого тела?
- Но ведь мы даже и до середины фильм не досмотрели! - возмутился Дункан. -
Сейчас как раз дуэль будет!
- Я хочу дуэль, - сказал Уолт. - Что такое дуэль?
- Мы едем домой, - сказал Гарп.
- Нет! - зашипел Дункан.
- Уолт болен, - тихо сказал Гарп. - Ему не стоит оставаться здесь.
- Не так уж он и болен! - возразил Дункан.
- А ну быстро вставайте! - скомандовал Гарп. Дункана ему пришлось тащить за
шиворот, и Уолт, увидев это, сам встал и, спотыкаясь, побрел к выходу. Дункан,
ворча, плелся следом за Гарпом.
- Что такое "дуэль"? - спросил Уолту Дункана.
- Дуэль - это класс, - уныло сказал Дункан. - Только теперь ты ее уже не
увидишь.
- Сейчас же прекрати, Дункан, - сказал Гарп. - Не будь врединой.
- Сам ты вредина! - огрызнулся Дункан.
- Да-а, пап! - поддержал брата Уолт.
"Вольво" был закован в ледяной панцирь; на ветровом стекле нарос толстенный слой
пупырчатого льда. В багажнике есть всякие скребки, старые "дворники" и прочая
ерунда, подумал было Гарп, но вспомнил, что к марту весь этот инструмент либо
приходил в негодность, либо дети, играя со скребками, благополучно их теряли. В
общем, Гарп и не собирался тратить время на очистку ветрового стекла.
- Как же ты поедешь? - спросил Дункан. - Ведь дороги совсем не видно!
- Я здесь так давно живу, - сказал Гарп, - что мне и видеть-то ничего особенно
не нужно.
На самом деле ему пришлось высунуться в боковое окно, подставляя лицо ледяной
крупе, которая секла, как свинцовая дробь; только так он еще мог как-то вести
машину.
- Холодно, пап! - Уолт весь дрожал. - Закрой окно!
- Не могу, иначе ничего не видно, - сказал Гарп.
- А я думал, тебе и не нужно ничего видеть, - ехидно заметил Дункан. - Ты же сам
сказал.
- А я замерз! - заплакал Уолт. И трагически закашлялся.
И во всем этом, как представлялось сейчас Гарпу, виновата Хелен - и в том, что
Уолт сильно замерз, и в том, что ему стало хуже. Да, все это ее вина! Она
виновата, что Дункан - пусть на время - разочаровался в собственном отце и что
он, Гарп, непростительно грубо схватил мальчика за шиворот и заставил выйти из
кинотеатра... Во всем, во всем виновата только она! Эта сука и ее любовникразмазня!
Но в тот миг, когда от холодного ветра и ледяной крупы глаза его заволокло
пеленой слез, он вдруг вспомнил, как любил Хелен, и решил, что никогда больше не
причинит ей боль своей изменой - даст ей слово, что никогда больше не изменит ей
даже в мыслях!
В тот же самый миг совесть Хелен окончательно просветлела. Ее любовь к Гарпу
была абсолютно чиста. И она чувствовала, что Майкл Мильтон вот-вот кончит, судя
по всем признакам: он согнулся в талии, и смешно сложил губы, и сильно напряг
мышцы на внутренней стороне бедер, которые больше ни для чего не используются.
Ну вот и все, подумала Хелен. Ее нос касался холодной бронзовой пряжки его
ремня, а затылок - нижней части руля, который Майкл Мильтон сжимал так, словно
трехтонный "бьюик" запросто мог оторваться от земли и улететь.
К подножию своей подъездной дорожки Гарп вырулил на скорости сорок миль в час.
Он спустился под гору на третьей скорости и нажал на газ, только когда свернул с
улицы; мельком он увидел, как блестит покрытая ледяной коркой подъездная
дорожка, и на мгновение его охватило беспокойство, что на крутом и коротком
подъеме "вольво" может занести. Он держал машину на скорости, пока не
почувствовал, насколько хорошо она держит дорогу, и только тогда перевел
сломанный рычаг переключателя на нейтраль - за секунду до того, как выключил
двигатель и погасил фары.
Они катили прямо в сплошную черноту - будто в самолете, который наконец
отрывается от взлетной полосы; мальчики даже завопили от восторга. Гарп
чувствовал локтем, что дети, толкая друг друга, норовят втиснуться в свой
любимый проем между передними сиденьями.
- А теперь ты что-нибудь видишь? - спросил Дункан.
- А ему и не нужно видеть! - запальчиво сказал Уолт, в голосе его послышались
слезы, и Гарп решил, что Уолту просто хочется себя подбодрить.
- Я эту дорожку наизусть знаю, - заверил их Гарп.
- А здорово! Словно под водой плывешь! - воскликнул Дункан и затаил дыхание.
- Да, как во сне! - сказал Уолт и взял брата за руку.
14. Мир глазами Марка Аврелия
Вот так Дженни Филдз вновь стала кем-то вроде сестры милосердия; много лет
Дженни в белом медицинском халате обихаживала женское движение и теперь была
вполне готова к исполнению своей вечной роли. Это она предложила сыну переехать
со всем семейством к ней в Догз-Хэд-Харбор. В родительском доме было столько
комнат, что Дженни всех разместила с удобством и принялась о них заботиться. За
окнами постоянно слышался целительный шум морских волн, которые, набегая на
берег, смывали с него всякую грязь.
Всю свою дальнейшую жизнь Дункан Гарп будет связывать шум моря с ощущением
выздоровления. Когда бабушка снимала бинты, морской ветер точно орошал пустую
глазницу, где когда-то был правый глаз Дункана. Гарп и Хелен оказались не в
силах смотреть на изуродованное лицо сына, но Дженни имела огромный опыт в
разглядывании чужих ран и их исцелении. Именно бабушка, Дженни Филдз, впервые
показала Дункану его стеклянный глаз.
- Видишь? - сказала Дженни внуку. - Он большой и коричневый, хотя, конечно, не
такой красивый, какой у тебя был, но ты старайся, чтобы девочки первым видели
твой левый глаз, вот и все. - Не самое феминистское высказывание, если честно,
но Дженни всегда утверждала, что она, во-первых и в-последних, всегда была и
оставалась именно сестрой милосердия.
Дункан выколол себе глаз, когда его выбросило между передними сиденьями "вольво"
и острый рычаг переключателя скоростей остановил его полет. Правая рука Гарпа,
которой тот пытался перегородить промежуток между сиденьями, опоздала. Дункан
пролетел под рукой отца, выбил себе правый глаз и сломал три пальца на правой
руке - их зажало замком ремня безопасности.
По всем оценкам "вольво" двигался со скоростью никак не больше двадцати пяти
миль в час - от силы тридцать пять! - однако он буквально вмазался в трехтонный
"бьюик", который ни на дюйм не сдвинулся с места. Дети в салоне "вольво" так и
посыпались вперед, точно яйца из коробки. Впрочем, сидевшие в салоне "бьюика"
тоже в достаточной степени почувствовали этот страшный удар.
Голова Хелен дернулась вперед с такой силой, что просто удивительно, как она не
сломала шею о стойку руля. У детей борцов обычно крепкая шея, вот и у Хелен шея
не сломалась - хотя она полтора месяца носила гипсовый "воротник", а спина ее с
тех пор всю жизнь давала о себе знать. К тому же у нее была сломана правая
ключица - возможно, подброшенным вверх коленом Майкла Мильтона - и порезана
переносица, на которую потом наложили девять швов; порезы нанес, скорее всего,
замок от ремня безопасности Майкла Мильтона. Рот Хелен от толчка захлопнулся с
такой силой, что она сломала себе два зуба и сильно поранила язык, который тоже
пришлось зашивать.
Сперва она решила, что язык у нее вообще откушен, потому что чувствовала, как он
сам по себе плавает у нее во рту, полном крови. Но голова у нее так ужасно
болела, что она не решалась открыть рот, пока не пришлось вздохнуть; кроме того,
она не могла двинуть правой рукой. Хелен выплюнула свой "откушенный язык" на
левую ладонь и увидела, что это никакой не язык, а кусок пениса Майкла Мильтона
- точнее, три четверти этого органа.
Теплый поток крови на своем лице Хелен сперва приняла за бензин и закричала -
испугавшись не за себя, а за Гарпа и за детей. Она понимала, что в проклятый
"бьюик" врезалась машина Гарпа. Хелен собрала все силы, чтобы подняться с колен
Майкла Мильтона. Ей совершенно необходимо было узнать, что с ее семьей. Она
выплюнула что-то на пол "бьюика" - откушенный язык, мелькнула мысль, и здоровой
рукой отпихнула Майкла Мильтона, чье колено буквально пришпилило ее к рулю. И
тут только до нее дошло, что кричит не она одна. Кричал, конечно, и Майкл
Мильтон, но Хелен его почти не слышала - она слышала только крики, доносившиеся
из "вольво". Вне всякого сомнения, кричал Дункан. И Хелен потянулась к ручке
двери. Когда дверь наконец открылась, Хелен вытолкнула Майкла наружу - откуда
силы взялись! Майкл упал на землю, так и не изменив позы: лежал на боку в
подмерзающей снеговой каше, поджав ноги, словно все еще сидел за рулем, и выл,
как кастрированный бычок, истекая кровью.
Когда в огромном "бьюике" открылась дверь и зажегся свет, Гарпу удалось смутно
разглядеть, какой ужас творится в "вольво", - он увидел окровавленное лицо
Дункана с разинутым в страшном крике ртом. Гарп тоже взревел, но изо рта вылетел
лишь едва слышный писк; и этот странный писк так его испугал, что он попытался
тихонько заговорить с Дунканом. И только тут понял, что говорить не может.
Когда Гарп выбросил в сторону правую руку, чтобы не дать Дункану упасть, он
повернулся на водительском сиденье почти боком и врезался лицом прямо в руль,
сломав челюсть и изуродовав язык (ему потом наложили двенадцать швов). В течение
долгих недель в Догз-Хэд-Харбор, пока Гарп выздоравливал, Дженни не раз с
благодарностью думала, что, к счастью, имела достаточный опыт общения с
джеймсианками; ведь рот у Гарпа был зафиксирован намертво, и общался он с
матерью исключительно с помощью записочек. Иногда он печатал свои послания на
машинке - целые страницы, - и Дженни потом читала их вслух Дункану, потому что
Дункану велели не утруждать без нужды уцелевший глаз. Со временем этот глаз
непременно приспособится, но Гарпу нужно было очень многое сказать сыну, и
сказать немедленно, а иной возможности сказать он не имел. Когда же он
чувствовал, что мать редактирует его записки Дункану и Хелен (которой он тоже
строчил страницу за страницей), Гарп глухо ворчал, протестуя сквозь проволоку,
но стараясь не шевелить израненным языком. И Дженни Филдз, как настоящая
сиделка, каковой она, собственно, и была, мудро перевозила сына в отдельную
комнату.
- У нас тут прямо больница "Догз-Хэд-Харбор", - сказала как-то раз Хелен.
Хотя Хелен и могла говорить, говорила она очень мало, и ей не требовалось
исписывать страницу за страницей, чтобы выразить свои мысли. Потихоньку
выздоравливая, она большую часть времени проводила в комнате Дункана. Она читала
мальчику, потому что делала это куда лучше, чем Дженни, да и, в конце концов, на
языке у Хелен было всего два шва. В этот период общение с Гарпом куда лучше
получалось у Дженни Филдз, чем у Хелен.
Хелен и Дункан часто сидели рядышком в комнате Дункана, из которой открывался
чудесный вид на море, и Дункан своим единственным глазом целыми днями смотрел на
берег и волны, словно фотографируя их. Отчасти это напоминало привычку
фотографов тоже вечно видеть мир одним глазом через объектив своего
фотоаппарата; те же проблемы с глубиной резкости и фокусом. Когда Дункан был уже
почти готов сам сделать это открытие, Хелен купила ему фотоаппарат- "зеркалку",
как раз такой подходил Дункану больше всего.
Именно в этот период, как впоследствии вспоминал Дункан Гарп, ему впервые пришла
в голову мысль стать художником, живописцем или фотографом; ему ведь почти
исполнилось одиннадцать. Хотя он был очень хорошо развит физически, наличие
только одного глаза заставило его (как и отца) сторониться спортивных игр с
мячом (хотя у отца отвращение к этим играм было врожденным). Даже когда он
просто бегает по пляжу, говорил Дункан, ему всегда мешает недостаток
периферийного зрения, это и делает его неуклюжим. А вскоре к огорчениям Гарпа
прибавилось и то, что Дункан с полным безразличием относился к борьбе. Дункан
вообще в последнее время изъяснялся исключительно фотографическими терминами и
сказал отцу, что у него трудности с определением местоположения предмета в
пространстве, а потому он не может понять, насколько далеко от него спортивный
мат.
- Когда я занимаюсь борьбой, - говорил он Гарпу, - мне кажется, я спускаюсь по
лестнице в абсолютной темноте и не знаю, достиг я уже последней ступеньки или
нет, - пока не почувствую ее ногой.
Гарп, разумеется, пришел к выводу, что авария лишила Дункана интереса к спорту,
но Хелен заметила, что Дункан всегда был несколько застенчив и замкнут -
несмотря на то, что хорошо играл в разные игры и безусловно обладал прекрасной
координацией движений; у него всегда было некое подспудное желание "не
участвовать". То ли дело Уолт, у которого энергия била ключом, он бесстрашно
бросал свое маленькое тело в любые новые обстоятельства, с невероятной верой в
себя и отвагой, граничившей с безрассудством. Уолт, говорила Хелен, был среди
них единственным настоящим атлетом. И Гарп полагал, что она права.
- Хелен вообще часто бывает права, знаешь ли, - заметила как-то вечером Дженни
Филдз в разговоре с Гарпом. Повод для такого высказывания могло дать что угодно,
но произнесла Дженни эти слова вскоре после несчастного случая, потому что
Дункан тогда лежал в отдельной "палате", и Хелен лежала в отдельной "палате", да
и Гарп тоже.
Хелен часто бывает права, сказала Дженни, но Гарп сердито посмотрел на нее и
написал: "Только не сейчас, мам!"
"Только не сейчас" означало, по всей видимости, Майкла Мильтона. Точнее, все
случившееся вместе.
С работы Хелен ушла, пожалуй, и не из-за Майкла Мильтона. Просто огромный и
гостеприимный дом на берегу океана, эта "больница Дженни", как они с Гарпом
стали его называть, дал им возможность оставить в прошлом и нежелательную
привычность их собственного дома, и ту подъездную дорожку.
К тому же, согласно университетскому "кодексу чести", моральное падение стояло
на одном из первых мест как вполне основательная причина для расторжения
контракта - хотя это никогда не обсуждалось. Однако интимные связи, вечно
возникавшие между преподавателями и студентами, никогда особенно сурово не
наказывались, хотя и не поощрялись. Это могло, правда, стать тайной причиной
того, почему кому-то из преподавателей факультета не продлили контракт, но
крайне редко служило причиной расторжения контракта. Хелен, видимо, сделала
собственные выводы на сей счет и решила, что откусить студенту три четверти
пениса - преступление достаточно серьезное. Способности любого студента можно
оценить и множеством других способов, как и приклеить ему на всю жизнь такой
ярлык, от которого очень трудно избавиться. Но ампутация гениталий (даже у очень
плохого студента) - это, безусловно, уже чересчур! И Хелен, должно быть,
чувствовала необходимость как-то наказать себя за этот невольный проступок. Она
отказала себе в удовольствии продолжать дело, к которому была так хорошо
подготовлена, и вышла из круга, где книги и их обсуждение, так много для нее
значившие, всегда занимали большое место. Потом, правда, Хелен позволяла себе
порой чувствовать себя несчастной, не желая признавать себя виноватой. А в
последующие годы история с Майклом Мильтоном стала чаще вызывать у нее гнев, а
не печаль, потому что она была достаточно сильной и считала себя хорошей женой и
матерью (что соответствовало действительности), которую обстоятельства заставили
страдать несоразмерно совершённому проступку, вполне тривиальному, хотя и не
слишком чистоплотному.
Зато, по крайней мере на некоторое время, Хелен удалось исцелить и себя, и свою
семью. Выросшая без матери и почти не имея возможностей испытать на себе
материнские чувства Дженни Филдз, Хелен просто подчинилась идее Дженни насчет их
"госпитализации" в Догз-Хэд-Харбор. Хелен утешалась, ухаживая за Дунканом, и
очень надеялась, что Дженни сумеет выходить Гарпа.
А для Гарпа больничная атмосфера оказалась совсем привычной; все его первые
жизненные шаги и ощущения, связанные со страхом, с различными снами, с сексом,
были так или иначе связаны с медицинскими учреждениями. К жизни по соседству с
изолятором в Стиринг-скул он приспособился легко. И сейчас с легкостью привыкал
к новым обстоятельствам. Ему даже помогало то, что любую мысль приходилось
выражать письменно: это приучало к осторожности и сдержанности и заставляло
переосмыслить многое из того, что он хотел сказать, ибо, увидев эти мысли на
бумаге - сырые мысли, порой совершенно бессмысленные слова, - он понял, что не
может и не должен произносить вслух ничего подобного. Все лишние слова он в
своих теперешних записках просто выбрасывал. Такова, например, одна из записок,
адресованных Хелен:
"Три четверти - это еще недостаточно!"
Эту записку он выбросил и написал другую, которую и передал ей:
"Я тебя не виню".
А чуть позже написал еще одну:
"Я и себя тоже не виню".
"Только так мы сможем вновь стать единым целым", - писал Гарп матери.
И Дженни Филдз, вся в белом, скользила по наполненному соленым морским воздухом
дому из одной комнаты в другую с бесконечными записками от Гарпа. Заниматься
иным писательством он пока был не в состоянии.
Разумеется, дом в Догз-Хэд-Харбор привык к атмосфере выздоровления. Раненые
женщины, которых подбирала Дженни, обретали здесь душевное и физическое здоровье
и равновесие; эти пропахшие морем комнаты хранили в своих стенах немало давних
печальных историй. В том числе и историю Роберты Малдун, которая жила у Дженни в
самые трудные годы своей сексуальной переориентации. Впрочем, Роберта так и не
сумела потом жить одна - как не сумела и жить с мужчинами - и снова обосновалась
у Дженни в Догз-Хэд-Харбор, когда туда переехал Гарп с семьей.
К концу весны, когда совсем потеплело и рана на месте правого глаза Дункана уже
потихоньку затягивалась и стала не столь уязвима для крошечных песчинок, Роберта
начала гулять с Дунканом по пляжу. Именно там Дункан обнаружил, что у него
проблемы с пространственным видением, поскольку оказался не в состоянии
определить, куда именно летит брошенный мяч, и когда Роберта попыталась поиграть
с ним в футбол, то почти сразу залепила ему мячом прямо в лицо. От игры в мяч
пришлось отказаться, и Роберта развлекала Дункана, рисуя на песке диаграммы
наиболее трудных и интересных игр, в которых она участвовала вместе с командой
"Филадельфия Иглз", и конечно же сосредоточивая внимание на действиях
защитников, к которым принадлежала и сама, когда была еще знаменитым Робертом
Малдуном, № 90. Она честно рассказывала Дункану о своих удачных голевых пасах,
об упущенных мячах, о пенальти из офсайда и прочих острых моментах игры.
- Мы против "Ковбоев" играли, - с жаром вспоминала она, - в Далласе, когда эта
змея ползучая, Восьмой Мяч, как все его называли, подобрался ко мне со "слепой"
стороны... " - И Роберта внезапно умолкала и быстро переводила разговор на другое,
жалея притихшего Дункана, у которого теперь на всю жизнь одна сторона осталась
"слепой".
А Гарп слушал рассказы Роберты о наиболее сложных моментах ее сексуальной
переориентации, потому что действительно искренне интересовался ее непростой
судьбой, и Роберта это знала; кроме того, она понимала, что Гарпу просто хочется
разобраться в проблемах, столь отличных от его собственных.
- Я всегда знала, что мне следовало родиться девочкой, - говорила Роберта. - Во
сне я занималась любовью с мужчинами, и в этих снах я всегда была только
женщиной и никогда - мужчиной!
Роберта относилась к гомосексуалистам с нескрываемым отвращением, и Гарп думал,
как странно, что Роберта, принадлежа к одному из самых малочисленных сексуальных
меньшинств, столь нетерпима к представителям других сексуальных меньшинств.
Порой в Роберте даже проявлялась типично женская стервозность, когда она
жаловалась Гарпу на других "пациенток" Дженни Филдз, которые прибывали в ДогзХэд-Харбор,
чтобы отрешиться от мучивших их проблем.
- Ох уж эти проклятые лесбиянки! - сердилась Роберта. - Стараются сделать твою
мать тем, чем она никогда не была!
- Мне иногда кажется, мама для этого и предназначена, - поддразнивал Роберту
Гарп. - Она делает людей счастливыми, позволяя им думать о ней все что
заблагорассудится.
- Ну, эти особы и меня пытались сбить с пути! - говорила Роберта. - Когда я
готовилась к операции, они все время меня отговаривали. "А ты стань геем, -
советовали они. - Ты ведь хочешь иметь мужчин? Вот и имей их - без всякой
операции! А если станешь женщиной, они просто будут пользоваться тобой, и все".
Трусихи! - презрительно заключала Роберта, и Гарп с грустью думал, что Робертой
все-таки действительно пользовались, и не раз.
Страстная нетерпимость Роберты не была уникальной; Гарп часто думал, почему едва
ли не все прочие женщины в доме его матери, которые находились под ее заботливой
опекой и прежде так или иначе были жертвами чужой нетерпимости, становились
особенно нетерпимы именно друг к другу. Это была какая-то форма внутренней
борьбы (по мнению Гарпа, совершенно бессмысленной), и Гарпу оставалось только
восхищаться мудростью собственной матери и ее редкостным умением всех их
угомонить и не допускать ссор. Роберту Малдуну, как выяснил Гарп, несколько
месяцев перед операцией кололи транквилизаторы и слабые наркотики. С утра,
одетый как Роберт Малдун, он уходил из дома и бродил по магазинам, скупая
разнообразную женскую одежду; и почти никто не знал, что за операцию по
изменению пола он заплатил гонорарами, которые получил за выступления на
банкетах в различных спортивных мужских клубах, как детских, так и взрослых. А
по вечерам, вернувшись в Догз-Хэд-Харбор, Роберт Малдун демонстрировал свои
новые наряды Дженни и весьма критически настроенным женщинам, обитавшим в ее
доме. Когда, благодаря инъекциям эстрогена, у него стали наливаться груди и
округляться бедра, Роберт прекратил выступать на банкетах и стал выходить на
прогулки в несколько мужеподобных, но все же вполне женских костюмах, а на
голову напяливал парики со старомодной укладкой - словом, пытался быть Робертой
задолго до хирургического вмешательства. Теперь же, став наконец Робертой, он
обрел анатомически точно такие же гениталии и урологический аппарат, как и у
большинства женщин.
- Но зачать я конечно же не могу, - с некоторым огорчением рассказывала Роберта
Гарпу. - У меня ведь не бывает ни овуляций, ни менструаций. (Хотя Дженни Филдз и
заверяла ее, что их не бывает и у миллионов других женщин.) А знаешь, -
продолжала Роберта, - что сказала мне твоя мать, когда я вернулась домой из
больницы?
Гарп покачал головой; "домой" для Роберты означало в Догз-Хэд-Харбор.
- Она сказала, что чувствует во мне куда меньше сексуальной раздвоенности или,
если хочешь, бисексуальности, чем у большинства людей, которых она когда-либо
знала! А мне действительно было очень важно это услышать, - сказала Роберта. -
Ведь мне тогда постоянно приходилось пользоваться этим ужасным расширителем,
чтобы влагалище не заросло. Я порой вообще себя чувствовала каким-то роботом...
"Добрая старая мама!" - нацарапал Гарп и сунул записку Роберте.
- Знаешь, - вдруг сказа
...Закладка в соц.сетях
