Жанр: Драма
Мир глазами гарпа
... тротуар и, оглушительно
лязгнув железяками в кузове, съехал на мостовую и рванул вверх по улице; я
видел, как грузовичок разъяренного водопроводчика на углу улиц Доджа и Ферлонга,
снова вылетев на тротуар, ободрал весь зад припаркованной там машины и, не
обращая внимания на открывшийся и хлопающий задний борт кузова, с невероятной
быстротой умчался вдаль.
Проводив потрясенную старушку до дому, я сразу позвонил в полицию и жене - чтобы
она не выпускала детей на улицу. Этот водопроводчик явно спятил! Господи, думал
я, так вот как я помогаю соседям! Довожу психов до невменяемого состояния!
Старушка все это время сидела в кресле-качалке, тихая, как растение. Когда О.
Фекто опять вернулся - на этот раз он проехал буквально в нескольких дюймах от
стеклянной двери ее гостиной, гудя что было силы и сминая юные деревца, - старая
дама даже не пошевелилась. Я стоял у двери, ожидая последнего решающего удара,
однако счел за благо не показываться безумцу О. Фекто на глаза, иначе он
попытается въехать прямо в дом.
К тому времени, как прибыли полицейские, водопроводчик успел попасть в аварию,
пытаясь разминуться с фургоном на перекрестке Колдхилл и Норт-лейн. О. Фекто
сломал себе ключицу и, как ни странно, сидел в кабине совершенно прямо, хотя сам
грузовик лежал на боку. Этот безумец оказался явно не в состоянии выбраться
наружу через дверцу, которая теперь была у него над головой, а может и не
пытался. Выглядел он совершенно спокойным и слушал свой радиоприемник.
С тех пор я старался не слишком задевать чувства водителей-лихачей, если
замечал, что они обижены уже одним тем, что я посмел их остановить и вроде бы
собираюсь упрекать за нарушение правил движения. Просто говорил им, что
немедленно звоню в полицию, и быстро ретировался.
Как выяснилось, за О. Фекто тянулся длинный хвост безрассудных поступков,
вызванных его неадекватной реакцией на различные ситуации, и это не давало мне
оснований простить себя. "Послушай, но ведь все сложилось как нельзя лучше, -
уговаривала меня жена. - Во всяком случае, тебе удалось убрать этого психа с
наших улиц!" Надо сказать, обычно она весьма критически относится к моей
привычке "всюду совать свой нос". Но тут я сам никак не мог отделаться от мысли,
что довел рабочего человека буквально до того, что он слетел с катушек, и если
бы О. Фекто задавил какого-нибудь ребенка, еще неизвестно, чьей вины тут было бы
больше. Думаю, и моей хватало бы.
На мой взгляд, в наши дни либо всякий вопрос имеет моральную окраску, либо
вопросов, имеющих моральную окраску, вообще нет. Точно так же, как в наши дни
либо нет никаких компромиссов, либо вокруг одни только компромиссы. Но мне все
равно: я всегда бдителен, всегда на страже. Я не могу оставить все, как есть.
Только не говори ничего, убеждала себя Хелен. Пойди поцелуй его и прижмись
покрепче, а потом тащи побыстрее наверх, об этом проклятом рассказе вы
поговорите позже. Значительно позже! Но она понимала, что этого он ей не
позволит.
Посуда была перемыта и убрана, и он уже сидел за столом напротив нее.
Хелен постаралась улыбнуться как можно сладострастнее и сказала:
- Я хочу с тобой в постельку!
- Тебе не понравилось? - спросил Гарп.
- Давай поговорим в постели, - предложила она.
- Черт побери, Хелен! Это ведь первый рассказ за столько месяцев, который мне
удалось закончить. И я хочу знать, что ты о нем думаешь.
Хелен прикусила губу и сняла очки. Своим красным карандашом она не сделала ни
единой пометки.
- Я люблю тебя, - сказала она.
- Да, да, - нетерпеливо произнес он, - я тоже тебя люблю! Но потрахаться можно и
в другой раз. А сейчас ты мне скажи: как тебе мой рассказ?
И Хелен вдруг совершенно расслабилась - почувствовала, что он каким-то образом
отпустил ее на волю. А ведь я так старалась! - думала она, испытывая громадное
облегчение.
- К черту твой рассказ! - сказала она. - Он мне совершенно не понравился, и
обсуждать его сейчас я не желаю. Тебе-то ведь абсолютно безразлично, чего именно
хочу сейчас я, верно? Ты ведешь себя как маленький ребенок за обеденным столом:
думаешь только о своей персоне.
- Тебе не понравился мой рассказ? - переспросил Гарп.
- Ну, не могу сказать, что он совсем плох, - сказала Хелен, - но, по-моему, он
просто никакой. Так, пустячок. Зарисовка. Если он предваряет некое более
серьезное произведение, то я бы хотела знать, какое именно и когда ты его
наконец напишешь. А пока это ничто, ты и сам понимать должен. Причем сделано все
наспех, верно? Такие штучки ты одной левой писать можешь!
- Но ведь рассказ забавный, разве нет? - спросил Гарп.
- Да, пожалуй, - вяло согласилась Хелен. - Но не более забавный, чем любой
анекдот. Вот ты скажи, в чем его суть? Может, это пародия на самого себя? Но ты
еще не так стар и не так много написал, чтобы начинать над собой посмеиваться.
Это нечто вроде... самооправдания и речь-то, в сущности, идет только о тебе самом.
Правда-правда. Но рассказ вполне остроумный.
- Ах, я сукин сын! - сказал Гарп. - Остроумный?
- Вот ты часто говоришь, что некоторые люди пишут хорошо, но сказать им нечего,
- продолжала Хелен. - А как бы ты назвал такой вот рассказ? Разумеется, его даже
сравнивать нельзя с "Грильпарцером"! Он и пятой части "Грильпарцера" не стоит!
Или даже десятой!
- Но "Пансион "Грильпарцер" - моя первая большая вещь, - сказал Гарп. - Этот
рассказ совершенно другой, в том числе по жанру...
- Да, один - о чем-то важном, а второй - ни о чем, - сказала Хелен. - Один - о
людях, а второй - только о тебе. В одном есть и тайна, и точность восприятия, а
в другом - лишь голое остроумие. - Когда в Хелен пробуждался критик, остановить
ее было трудно.
- Эти два рассказа вообще несравнимы, - сказал Гарп. - Ведь новый, во-первых,
гораздо меньше, а...
- Вот и давай не будем больше о нем говорить, - сказала Хелен.
Гарп некоторое время обиженно молчал, потом сказал:
- Тебе и "Второе дыхание рогоносца" не понравилось, и следующий роман тоже вряд
ли понравится.
- Какой следующий роман? - спросила Хелен. - Ты что же, новый роман пишешь?
Гарп еще сильнее надулся и замолк. Она просто ненавидела его за то, что он
заставляет ее так с ним поступать. Ведь она любит его и очень хочет лечь с ним в
постель
- Слушай, - сказала она, - пойдем в постель, а? Но теперь уже он углядел
возможность слегка уязвить ее - или, может, продемонстрировать ей некую
недопонятую истину - и ясными глазами посмотрел на нее.
- Давай вообще не будем говорить ни слова, - попросила она. - Давай просто ляжем
в постель, хорошо?
- Так ты считаешь, - словно не слыша ее, заговорил он, - что "Пансион
"Грильпарцер" - моя лучшая вещь? - Он знал мнение Хелен о "Втором дыхании", а
еще знал, что, хотя "Бесконечные проволочки" ей очень нравились, первый роман
есть первый роман, и в нем не может не быть недостатков. Да, она действительно
считает, что "Пансион "Грильпарцер" - его лучшая вещь!
- Ну, в общем, да, - мягко призналась она. - Ты же прелестно пишешь и отлично
знаешь, что я вправду так думаю.
- Наверное, я просто еще не вполне раскрыл свой творческий потенциал, -
неприязненно сказал Гарп.
- Ничего, раскроешь, - утешила она, чувствуя, что всякое сочувствие и любовь
неудержимо исчезают из ее голоса.
С минуту они молча смотрели друг на друга, и Хелен отвела глаза первой. Гарп
двинулся по лестнице наверх.
- Ты спать идешь? - спросил он. Но даже не обернулся, и она не могла прочитать
по его лицу, что он намерен делать и каковы сейчас его чувства к ней. То ли он
скрывает их от нее, то ли они похоронены под его проклятой работой.
- Чуть позже, - сказала она.
Он помедлил на лестнице и спросил:
- Читать что-нибудь будешь?
- Нет уж, досыта начиталась, хватит с меня пока что, - сказала она.
Гарп ушел. А когда Хелен поднялась в спальню, он уже спал, чем страшно ее
расстроил. Как он вообще мог взять и уснуть, если хоть немного считается с ее
чувствами? Но на самом деле он думал и о ней, и о многом другом и пришел в
полное замешательство; он и уснул потому, что был слишком озадачен и расстроен
ее оценкой. Будь он способен сосредоточиться на чем-то одном, то конечно же еще
не спал бы, когда она поднялась в спальню. И тогда им удалось бы многого
избежать и многое спасти...
Но он уснул, и Хелен присела рядом на краешек кровати и стала смотреть на него с
какой-то просто невыносимой для нее самой любовью. Она видела, что член у него в
полной боевой готовности, словно он все-таки ждал ее, и она тихонько взяла его
член в рот и ласково массировала языком, пока Гарп не кончил.
Он проснулся, страшно удивленный и отчего-то страшно виноватый - казалось, даже
не сразу понял, где он и с кем. Хелен же, напротив, виноватой отнюдь не
выглядела, только печальной. И, вспоминая впоследствии об этой ночи, Гарп решит,
что она, наверное, догадалась, что ему снилась миссис Ральф.
Когда он вернулся из ванной, Хелен уже спала. Она уснула почти мгновенно,
наконец-то почувствовав себя совершенно невиновной. Теперь она имела полное
право видеть собственные сны! А Гарп еще долго лежал без сна с нею рядом,
удивляясь, сколь невинно выражение ее лица, - пока ее не подняли дети.
13. Уолт простудился
Когда Уолт простужался, Гарп всегда плохо спал, стараясь дышать как бы
одновременно и за себя, и за сына, у которого заложен нос. Ночью он часто
вставал, подходил к Уолту, целовал его, баюкал - казалось, он хочет изгнать из
Уолта простуду, подцепив ее сам.
- Господи, - вздыхала Хелен, - это же всего-навсего насморк! Дункан в пять лет
простужался зимой без конца!
Теперь Дункану было уже почти одиннадцать, и он, казалось, перерос всякие
дурацкие простуды и насморки. Но пятилетний Уолт простужался снова и снова - а
может, это был просто затяжной насморк, который то уходил, то возвращался. А
когда наступил промозглый март, Уолт и Гарп вообще утратили всякую
сопротивляемость: мальчик до изнеможения кашлял сухим кашлем, и Гарп тоже каждую
ночь просыпался - его душила мокрота. Гарп иногда так и сидел у постели сына,
слушая хрипы в его груди, задремывая ненадолго и вновь просыпаясь в страхе, что
больше не слышит стука маленького сердечка, но оказывалось, что Уолт просто
столкнул тяжелую голову уснувшего отца со своей груди, повернулся на бок и
устроился поуютнее.
И врач, и Хелен твердили Гарпу:
- Ничего страшного, это всего лишь катаральные явления!
Однако затрудненное, неровное дыхание Уолта по ночам так пугало Гарпа, что
совершенно лишало его сна. Поэтому он обычно не спал, когда среди ночи звонила
Роберта; полночная тоска огромной и мощной мисс Малдун больше не страшила Гарпа
- он уже привык ожидать ее звонков, - зато тревожная бессонница самого Гарпа
выводила Хелен из себя.
- Если бы ты снова начал работать, вернулся бы к письменному столу, то слишком
уставал бы за день, чтобы полночи не спать, - убеждала его Хелен. Она твердила,
что спать ему не дает собственное воображение, а это, по ее мнению, признак
того, что он уделяет слишком мало внимания писательской работе; Гарп и сам знал,
что, когда пишет мало, у него как бы остается избыток воображения, и это
отражается на всем. Например, ужасные сны преследовали его теперь постоянно, и
всякие ужасы происходили только с его детьми.
В одном сне кошмары начинались, когда Гарп просматривал порножурнал. Он долго
разглядывал одну и ту же в высшей степени непристойную фотографию. Борцы из
университетской команды, с которыми Гарп иногда вместе тренировался, составили
для подобных изображений весьма занятный словарик. Впрочем, примерно тем же
набором "терминов" пользовались и борцы из команды Стиринг-скул. Единственное
изменение - то, что подобные картинки стали куда более доступными.
Фотография, на которую Гарп смотрел во сне, относилась к числу "вершин"
порнографии. Термины упомянутого "словарика" определяли, так сказать, степень
обнаженности запечатленной на фотографии женщины. Если видны были только волосы
на лобке, но не сами гениталии, это называлось "кустики" или "заросли". Если же
были видны и гениталии, это называлось "бобер". И "бобер", разумеется, ценился
выше простых "кустиков", ибо являл собой нечто целостное. Если же была
приоткрыта вагина, это называлось "вспоротый бобер". А если все это еще и влажно
блестело, - что считалось высшим шиком! - то название было сложнее: "мокрый
бобер со вспоротым брюхом". Для созерцающих снимок влажность свидетельствовала о
том, что женщина не просто обнажена и не просто выставлена на всеобщее обозрение
с раздвинутыми ногами, но что она вдобавок готова.
И во сне, глядя на так называемого "мокрого бобра со вспоротым брюхом", Гарп
вдруг услышал, как плачут дети. Он не знал, чьи это дети, но тут Хелен и его
мать Дженни Филдз вместе с этими детьми спустились по лестнице и гуськом
проследовали мимо него, пока он пытался спрятать от них злополучный порножурнал.
Видимо, дети спали наверху, и что-то ужасное их разбудило. Теперь они спускались
по лестнице - видимо, в подвал, словно там было бомбоубежище. И, подумав об
этом, Гарп услышал глухой взрыв, заметил сыплющуюся штукатурку, увидел
мелькавшие за окнами огни и задохнулся от ужаса перед тем, что неумолимо
приближалось. Дети, всхлипывая, парами послушно следовали за Хелен и Дженни,
которые вели их в бомбоубежище и были сосредоточенны и серьезны, как настоящие
медсестры. Если они обе хоть раз и глянули на Гарпа, то с какой-то смутной
печалью и обидой, словно это он довел всех до такой беды, а теперь бессилен
помочь.
Наверно, он слишком увлекся "мокрым бобром со вспоротым брюхом" и забыл, что
нужно следить за вражескими самолетами? Впрочем, как всегда во сне, это так и
осталось неясно, как осталось неясно и почему он чувствовал себя таким виноватым
и почему Хелен и Дженни смотрели на него с таким оскорбленным видом.
Замыкали вереницу детей Уолт и Дункан, крепко держась за руки; то, что дети шли
парами, как в летнем лагере, и держались за руки, во сне показалось Гарпу
естественной реакцией малышей на несчастье. Маленький Уолт плакал - точно так же
он плакал, когда ему снился кошмар и он никак не мог проснуться. "Мне снится
плохой сон!" - жаловался он в слезах и сердито смотрел на отца.
Но в своем сне Гарп никак не мог разбудить мальчика и прогнать этот сон. Дункан
же вел себя стоически, глядя из-за плеча Уолта на отца, и на его прелестном, еще
совсем детском личике было написано молчаливое и храброе выражение покорности
судьбе. Дункан в последнее время вообще очень быстро взрослел. Вот и сейчас они
с Гарпом украдкой переглянулись: ведь оба знали, что это не сон и помочь Уолту
никак нельзя.
"Разбудите меня!" - крикнул Уолт, но длинная вереница детей уже исчезала в
бомбоубежище. Извиваясь в руках Дункана, который крепко его держал (Уолт
макушкой доставал брату примерно до локтя), Уолт все оглядывался на отца и все
кричал ему: "Мне снится плохой сон!", словно желая убедить себя в этом. Но Гарп
не мог ничего поделать; он ничего не ответил Уолту, не сделал ни малейшей
попытки последовать за детьми - по лестнице, ведущей в бомбоубежище. А все
вокруг уже стало белым от обваливавшейся штукатурки. А бомбы все падали...
"Тебе просто снится сон! - крикнул Гарп вслед Уолту. - Это только сон!" - кричал
он, понимая, что лжет.
Тут Хелен толкала его ногой, и он просыпался.
Наверно, Хелен опасалась, что разбушевавшееся воображение Гарпа может
переключиться с Уолта на нее. Ведь удели Гарп жене хотя бы половину того
внимания, какое уделял Уолту, он, возможно, понял бы наконец, что в семье у них
кое-что происходит.
Хелен думала, что вполне контролирует ситуацию; по крайней мере, она определенно
контролировала ее в самом начале, когда открыла дверь своего кабинета Майклу
Мильтону, как обычно чуть ссутулившемуся от смущения, и предложила ему войти. А
едва он вошел, она закрыла за ним дверь и быстро поцеловала его в губы, крепко
обняв за гибкую сильную шею, так что он толком вздохнуть не мог; она еще и
колено ему между ног вставила, так что он опрокинул мусорную корзину и уронил
блокнот.
- Обсуждать больше нечего, - сказала Хелен, переводя дыхание. Потом быстро
пробежала языком по его верхней губе, пытаясь решить, нравятся ей его усики или
нет, и решила, что нравятся, по крайней мере пока нравятся. - Мы поедем к тебе.
И никуда больше, - сказала она ему.
- Это за рекой, - сказал он.
- Я знаю, где это, - сказала она. - Там хоть чисто?
- Конечно, - сказал он. - И отличный вид на реку.
- На вид мне плевать, - сказала Хелен. - Я хочу, чтобы там было чисто.
- Там вполне чисто, - заверил он ее. - И я могу делать уборку еще тщательнее.
- Поехать мы можем только на твоей машине, - заявила Хелен.
- Но у меня нет машины, - сказал он.
- Я знаю, что нет, - сказала Хелен. - Значит, тебе придется ее купить.
Теперь он улыбался; он был несколько смущен, удивлен, но теперь вновь обрел
прежнюю самоуверенность.
- Но мне ведь не обязательно покупать ее прямо сейчас, а? - спросил он, щекоча
усами шею Хелен, потом коснулся ее грудей. Хелен высвободилась из его объятий.
- Купишь, когда сочтешь возможным, - сказала она. - Но на моей машине мы никуда
и никогда не поедем, и я не желаю, чтобы кто-то увидел, как я тащусь с тобой
пешком через весь город или еду на автобусе. Если хоть кто-нибудь узнает об
этом, все кончено. Понятно? - Она уселась на свое обычное место за письменный
стол, и он почувствовал, что ему не стоит обходить стол и приближаться к ней, а
потому уселся в то кресло, где обычно сидели приходившие в ее кабинет студенты.
- Конечно, я понимаю, - сказал Майкл Мильтон.
- Я люблю мужа и не стану причинять ему боль, - сказала Хелен.
Майкл Мильтон счел за благо сдержать улыбку.
- Я добуду машину прямо сейчас, - сказал он.
- И как следует убери квартиру или попроси кого-нибудь, чтоб убрали, - сказала
она.
- Да, конечно, - сказал он и рискнул чуть-чуть улыбнуться. - А какую машину ты
хочешь?
- Мне все равно, - сказала она. - Лишь бы ездила и не ломалась на каждом шагу. И
не бери слишком современную, у которой передние сиденья похожи на глубокие
кресла с высокими подлокотниками. Возьми такую, у которой как бы одно широкое
переднее сиденье, понимаешь? - Вид у Майкла Мильтона стал еще более озадаченным,
чем прежде, и Хелен милостиво пояснила: - Я хочу иметь возможность удобно лежать
на переднем сиденье, положив голову тебе на колени, чтобы никто не увидел, что я
сижу рядом с тобой. Теперь понял?
- Понял, не беспокойся, - опять улыбнулся он.
- Это слишком маленький городок, - сказала Хелен. - И никто ничего знать не
должен.
- Не такой уж и маленький, - возразил Майкл Мильтон.
- Любой провинциальный город - в сущности, маленький, - сказала Хелен. - А этот
даже меньше, чем тебе представляется. Хочешь, я кое-что скажу тебе?
- Что скажешь? - спросил он.
- Ты спишь с Марджи Толуорт, - сказала Хелен. - Она учится то ли на первом, то
ли на втором курсе и занимается у меня сравнительным литературоведением; группа
двести пять. И ты встречаешься еще с одной очень юной студенткой - она учится у
Дерксона; английская группа сто пятьдесят. По-моему, она первокурсница. Вот
только я не знаю, спишь ли ты с нею. И если не спишь, то не потому, что прилагал
для этого мало усилий, - прибавила Хелен. - Насколько мне известно, ты пока не
тронул ни одной из своих приятельниц-аспиранток. Впрочем, я, возможно, кого-то и
пропустила, или кто-то у тебя был до того.
Майкл Мильтон почувствовал себя полным дураком и одновременно загордился, так
что начисто потерял контроль над своим лицом, и его выражение Хелен настолько не
понравилось, что она отвернулась.
- Вот до чего мал этот город, да и любой город вообще, - сказала она. - И учти:
если у тебя буду я, с остальными ты должен расстаться. Я прекрасно знаю, что
именно способны заметить молодые девушки и как много им хочется сказать.
- Согласен. - Майкл Мильтон, казалось, готов был конспектировать и эту ее
лекцию.
А Хелен, вдруг о чем-то вспомнив, испуганно встрепенулась и спросила:
- А водительские права у тебя есть?
- Конечно! - воскликнул Майкл Мильтон. И оба с облегчением рассмеялись. Но,
когда Майкл Мильтон все-таки обошел вокруг письменного стола и наклонился, чтобы
поцеловать ее, она покачала головой и отмахнулась.
- И вот еще что: ты никогда больше не прикоснешься ко мне здесь, в этих стенах,
- сказала она. - Никаких интимностей в кабинете не будет. Я не запираю дверь. И
даже не очень люблю, когда она плотно закрыта. Пожалуйста, приоткрой ее, -
попросила она, и он повиновался.
Майкл Мильтон достал машину: огромный "бьюик" 1951 года, допотопный универсал с
настоящими деревянными панелями на бортах, тяжелый, сверкающий, отделанный
хромом и настоящим дубом. Весил он пять тысяч пятьсот пятьдесят фунтов, то есть
почти три тонны, и вмещал около восьми литров масла и около восьмидесяти литров
бензина. Майклу Мильтону сперва попытались продать его за две тысячи восемьсот
пятьдесят долларов, но в итоге он заплатил меньше шести сотен.
- Восемь цилиндров в ряд, три литра двести, гидроусилитель руля, однокамерный
карбюратор! - расхваливал машину продавец. - И не такой уж он ржавый.
Автомобиль оказался действительно не так уж плох - неброского цвета свернувшейся
крови, более шести футов шириной и более семнадцати длиной. Переднее сиденье
было такое длинное и глубокое, что Хелен могла улечься на нем, практически не
поджимая ног. Да и особой необходимости класть голову Майклу Мильтону на колени
у нее не возникало, хотя она все равно клала.
И делала это не по необходимости; ей нравилось близко видеть приборную доску и
чувствовать застарелый запах коричневой кожи просторного сиденья. Она клала
голову ему на колени, потому что ей нравилось ощущать, как то напрягаются, то
расслабляются его бедра, как они коротко движутся, когда он нажимает на педаль
газа или тормоза. Она чувствовала себя очень спокойно, положив голову ему на
колени, потому что в этой машине не было сцепления и водитель лишь изредка
передвигал ногу на педали. Майкл Мильтон предусмотрительно переложил кошелек с
деньгами в левый передний карман, так что Хелен ощущала щекой только рубчик его
мягких вельветовых джинсов. А когда его охватывало возбуждение, то нечто твердое
слегка касалось ее уха или даже ямки под затылком...
Иногда Хелен хотелось заняться с ним оральным сексом прямо в машине, пока они
едут через весь город, - да, прямо в этой огромной машине с хромированной
решеткой радиатора, похожей на разинутую пасть диковинной рыбы; металлические
буквы "бьюик эйт" бежали прямо по "зубам" этой пасти. Но Хелен понимала, что
заниматься этим в машине было бы небезопасно.
Первым признаком того, что подобная история может оказаться небезопасной, стало
вот что: Марджи Толуорт бросила занятия по сравнительному литературоведению,
которые Хелен вела в группе двести пять, причем даже не объяснила, что именно ее
не устраивает. Хелен, опасаясь, что юную Марджи Толуорт не устраивает отнюдь не
курс сравнительного литературоведения, пригласила девушку к себе в кабинет и
попросила объяснений.
Первокурсница Марджи Толуорт достаточно хорошо усвоила университетские правила и
знала, что никаких объяснений не требуется и до определенного срока в любом
семестре студент волен без разрешения преподавателя отказаться от любого из
курсов.
- А что, я обязана назвать конкретную причину? - хмуро спросила Марджи.
- Нет, не обязаны, - сказала Хелен. - Но если такая причина у вас есть, я бы
хотела ее узнать.
- А я и причину иметь не обязана! - заявила Марджи Толуорт. И спокойно выдержала
пристальный взгляд Хелен, хотя студенты по большей части отводили глаза первыми.
А потом Марджи встала и собралась уходить. Она была очень хорошенькая, изящная,
миниатюрная и весьма неплохо одета для студентки. Если в выборе девиц у Майкла
Мильтона и была некая закономерность - как в выборе его предыдущей подружки, так
и в данном случае, - то он, похоже, предпочитал таких, кто умеет хорошо
одеваться.
- Что ж, мне очень жаль, что у нас с вами ничего не получилось, - честно
призналась Хелен, глядя Марджи в глаза и пытаясь понять, много ли она все-таки
знает.
Да, она конечно же знает, решила Хелен и тотчас обвинила во всем Майкла.
- Уже раззвонил? - холодно сказала она ему по телефону, потому что только по
телефону могла так холодно разговаривать с ним. - Ну и как же ты дал отставку
Марджи Толуорт?
- Очень мягко, - самодовольно заявил Майкл Мильтон. - Хотя отставка - в любом
случае штука обидная.
Хелен не позволяла ему говорить с ней назидательным тоном; единственные
наставления, какие она допускала, касались секса: нужно же доставить мальчику
удовольствие, тем более что он явно испытывал потребность доминировать в этой
области, и она, пожалуй, не возражала. До некоторой степени это было для нее
внове. Порой он, правда, бывал грубоват, но она никогда не чувствовала, чтобы от
него исходила опасность; и если она чему-то решительно противилась, он тут же
останавливался. Однажды ей даже пришлось сказать ему: "Нет! Это мне решительно
не нравится! Я этого делать ни за что не буду!" Но потом все же прибавила: "Ну,
пожалуйста!" - потому что не была абсолютно в нем уверена. Он тогда сразу
остановился. Он вообще в постели держался напористо, но иначе, чем Гарп. И эта
грубоватая сила ей нравилась. Ее возбуждало ощущение, что полностью на него
положиться нельзя. Другое дело, если он не умеет держать язык за зубами; как
только она узнает, что он кому-то рассказал об их отношениях, между ними все
сразу будет кончено.
- Я ничего ей не рассказывал! - твердил Майкл. - Я сказал: "Все, Марджи!" или
что-то в этом роде. Я даже не говорил, что у меня появилась другая женщина. И уж
о тебе-то совершенно определенно словом не обмолвился!
- Но она, возможно, слышала, как ты говорил обо мне с кем-то? - спросила Хелен.
- До того, как у нас все началось, я хочу сказать.
- Ей просто никогда не нравился твой курс, - сказал Майкл. - И об этом мы
действительно не раз говорили.
- Ей никогда не нравился мой курс? - искренне
...Закладка в соц.сетях
