Жанр: Драма
Мир глазами гарпа
...для себя определить. Потом она раздраженно сказала:
- Ну, я не знаю! Слишком молодой, может быть. Он просто еще совсем мальчик,
понимаешь? Очень способный, но слишком юный.
Гарп перевернул страницу, прочитал еще кусок текста, вернул рукопись Хелен и,
пожав плечами, сказал:
- На мой взгляд, полное дерьмо.
- Нет, вовсе не дерьмо, - серьезно возразила Хелен.
Ах ты моя рассудительная училка! - подумал Гарп. И сообщил ей, что возвращается
в постель.
- Я тоже скоро приду, - пообещала Хелен.
А потом Гарп, зайдя в ванную комнату наверху, увидел себя в зеркале и наконец
сумел определить, что же означало странное выражение лица Хелен. Он узнал его
только потому, что не раз видел раньше - на собственном лице, но никогда на лице
Хелен. Это было виноватое выражение, и оно озадачило его. Он еще долго лежал без
сна, однако уснул все же прежде, чем Хелен поднялась наверх и легла в постель.
Утром Гарп сам удивился: вчера он лишь мельком заглянул в ту рукопись, но
первое, что пришло ему сейчас в голову, было имя аспиранта Хелен: Майкл Мильтон.
Он осторожно посмотрел на Хелен, которая тоже проснулась и лежала с ним рядом.
- Майкл Мильтон, - тихонько сказал Гарп, не обращаясь к ней, но достаточно
громко, чтобы она услышала. Краем глаза он видел ее равнодушно-спокойное лицо -
Хелен то ли размечталась о чем-то и ничего вокруг не замечала, то ли просто не
расслышала, что он сказал. А может, вдруг подумал Гарп, именно это имя как раз и
крутится у нее в голове, так что, когда он его произнес, она уже повторяла его
про себя и не обратила внимания, что вслух-то его произнес Гарп.
Майкл Мильтон, аспирант третьего курса, писавший работу по сравнительному
литературоведению, был выпускником кафедры французского языка Йейльского
университета, где получил свободный диплом; а до того он учился в Стиринг-скул,
хотя там явно не слишком напрягался. А стоило ему понять, что все знают, что он
поступил в Йейл, он тут же начал снова валять дурака; зато он никогда не валял
дурака первый год аспирантуры, когда стажировался во Франции. По рассказам
Майкла Мильтона никто бы не догадался, что он провел в Европе всего лишь год;
ему удавалось создать впечатление, будто он прожил во Франции все детские и
юношеские годы. Теперь ему было двадцать пять.
Но, хоть Майкл и прожил во Франции так недолго, казалось, одеждой он там запасся
на всю оставшуюся жизнь: твидовые пиджаки с широкими лацканами и шлицами сзади
сидели на нем безукоризненно; а покрой этих пиджаков, как и брюк, умело
подчеркивал стройность его бедер и талии; такой стиль одежды даже соученики
Гарпа по Стиринг-скул называли не иначе как "континентальным". Рубашки Майкла
Мильтона, две верхние пуговички которых он никогда не застегивал, были из
дорогой мягкой материи, удобные и просторные; от них словно веяло эпохой
Возрождения - легкой небрежностью и тщательно продуманной изысканностью.
Внешне он настолько же отличался от Гарпа, насколько страус отличается от
тюленя. Тело Майкла Мильтона (в одетом состоянии) являло собой образец
элегантности; раздетый же он напоминал цаплю. Он был худ, даже худосочен, и
довольно высок ростом, а также сутуловат, чего почти не было заметно под отлично
сшитыми твидовыми пиджаками. В целом его обнаженное тело напоминало вешалку для
пальто - говорят, современные модельеры предпочитают как раз такие: очень удобно
вешать на них различные модели одежды. В общем, это было скорее "теловычитание",
а не телосложение.
Майкл Мильтон был противоположностью Гарпа практически во всем, за исключением
одного: как и Гарп, он обладал потрясающей верой в себя и полностью разделял с
Гарпом добродетель или грех самонадеянности. Как и Гарп, он был даже агрессивен
- в том смысле, в каком агрессивен тот, кто абсолютно в себе уверен. Между
прочим, именно эти качества когда-то и привлекли Хелен Холм к Гарпу.
Теперь те же качества обнаружились вдруг у совершенно иного человека. Они и
проявлялись иначе, и все же Хелен тотчас их распознала. Вообще-то ее всегда
крайне мало интересовали юные "денди", которые одевались и разговаривали так,
словно давным-давно устали от мира и от жизни, обретя некую печальную мудрость,
потому что якобы "выросли в Европе", хотя большую часть своей пока еще недолгой
жизни провели на заднем сиденье родительского автомобиля в Коннектикуте.
Впрочем, в отрочестве Хелен весьма мало привлекали и борцы, которых тренировал
ее отец. Однако ей всегда нравились люди, уверенные в себе, при условии, что их
уверенность была действительно обоснована.
То, что привлекло к Хелен Майкла Мильтона, привлекало к ней и многих других
мужчин и даже некоторых женщин. В свои тридцать с небольшим она была женщиной
поистине очаровательной, и не только потому, что была хороша собой, а потому,
что всегда выглядела безупречно. Кстати, отличие весьма важное, ибо вид у Хелен
был такой, как если бы она не просто тщательно заботилась о своей внешности, но
имела вполне разумные причины делать это. В ее случае, впрочем, ее пугающе
притягательная внешность никого не вводила в заблуждение. Хелен была очень
успешной женщиной. И выглядела так, словно полностью распоряжается собственной
жизнью. Лишь наиболее самоуверенные из мужчин осмеливались еще раз взглянуть на
нее, если она хоть раз ответила на их взгляд. Даже на автобусной остановке
мужчины пялились на нее только до той минуты, пока она не поднимала на них
глаза.
А в университетских коридорах близ родной кафедры английского языка Хелен и
вовсе не привыкла, чтобы на нее глазели; конечно, на нее посматривали и здесь,
но взгляды эти были мимолетны и уклончивы. Потому Хелен и оказалась совершенно
не подготовлена к долгому и откровенному взгляду, каким однажды одарил ее Майкл
Мильтон. Они шли по коридору друг другу навстречу, и он просто остановился и
уставился на нее. И первой глаза отвела именно она, а он повернулся и продолжал
смотреть - уже ей вслед; и еще спросил у кого-то - достаточно громко, чтобы она
услышала: "Она что, преподает здесь или просто так приходит? Чем она,
собственно, здесь занимается?"
Во втором семестре Хелен вела спецкурс "Отражение авторской позиции в
нарративе"; собственно, это был семинар для аспирантов, который посещали и
наиболее способные студенты-старшекурсники. Хелен интересовало развитие и
усложнение нарративной техники в современном романе, когда особое внимание
уделяется прежде всего позиции самого автора. И на первом же семинаре она
заметила этого студента, выглядевшего постарше остальных, с тонкими бледными
усиками, в отличной дорогой рубашке, на которой две верхние пуговицы были
небрежно расстегнуты. Она постаралась не смотреть на него и раздала составленный
ею вопросник, где, в частности, имелся и такой пункт: "Почему вас заинтересовал
именно этот семинар?" И в ответ аспирант по имени Майкл Мильтон написал: "Потому
что с первой минуты, как я тебя увидел, мне захотелось стать твоим любовником".
После семинара, оставшись в своем кабинете одна, Хелен перечитала сей
нестандартный ответ на вполне стандартный вопрос. Она была уверена, что знает,
кто этот Майкл Мильтон; реши она, что это совсем другой мальчик, один из тех, на
кого она даже внимания не обратила, она бы показала листок с наглым ответом
Гарпу. И Гарп, наверное, тут же потребовал бы: "А ну-ка, покажи мне этого
полового гиганта!" Или сказал бы: "Слушай, а давай познакомим его с Робертой
Малдун!" И они бы вместе посмеялись, и Гарп стал бы подшучивать над тем, как она
"ведет студентов за собой". И намерения этого юнца, кто бы он ни был, так бы и
остались на бумаге, ни единого шанса он бы не получил. Это Хелен прекрасно
знала. Не показав Гарпу вопросник с ответом Майкла, она уже почувствовала себя
виноватой; и все же ей было интересно, что будет дальше, если Майкл Мильтон - и
впрямь тот, кого она себе представляла. У нее действительно и в мыслях не было
заходить слишком далеко - просто чуть-чуть дальше, а чуть-чуть не считается,
размышляла Хелен у себя в кабинете.
Если б Харрисон Флетчер по-прежнему работал на кафедре, она бы непременно
показала вопросник ему. Вне зависимости от того, кто такой этот Майкл Мильтон.
Даже если это действительно тот юноша, который сумел встревожить ей душу, она бы
все равно обсудила эту проблему с Харрисоном. У Харрисона и Хелен в прошлом были
кое-какие общие тайны вроде этой, и они старательно оберегали их от Гарпа и
Элис. Это были постоянно возникавшие, но вполне невинные тайны взаимоотношений
преподавателей со студентами. Хелен знала: расскажи она Харрисону о том, что
Майкл Мильтон заинтересовался ею, и это помогло бы ей избежать реальных
контактов с молодым человеком.
Но Гарпу она ни словом не обмолвилась о Майкле Мильтоне, а Харрисон, разумеется,
давно уехал устраиваться на новую работу. Вопросник был заполнен поистине
каллиграфическим почерком; так писали в XVIII веке - черными чернилами и пером
специальной заточки. Написанное Майклом Мильтоном выглядело более вечным, чем
напечатанный рядом вопрос, и Хелен без конца читала и перечитывала его ответ.
Она прочитала и его ответы на другие вопросы: год и день рождения, в какой школе
учился, какие курсы прослушал на отделении английской филологии и сравнительного
литературоведения. Просмотрела ведомости - оценки у него были хорошие. Позвонила
двум своим коллегам, чьи лекции Майкл Мильтон посещал в прошлом семестре, и
выяснила, что Майкл Мильтон - студент хороший, хотя довольно агрессивный и
гордый до тщеславия. Из отзывов коллег она также уяснила - хотя они впрямую об
этом и не говорили, - что Майкл Мильтон человек одаренный, но в общении довольно
неприятный. Она подумала о нарочито расстегнутых верхних пуговицах на рубашке
(теперь она уже была уверена, что это именно он) и представила себе, как сама
застегивает их. А еще она представила себе тонкую линию усиков у него над
верхней губой. Позднее Гарп назвал эти усики Майкла Мильтона "оскорблением миру
волос и губ". По мнению Гарпа, это было настолько жалкое подражание нормальным
усам, что Майкл Мильтон сделал бы одолжение собственной физиономии, если бы их
сбрил.
Но Хелен тонкие усики на губе Майкла Мильтона почему-то нравились.
- Да тебе вообще никакие усы не нравятся! - сказала она Гарпу.
- Мне не нравятся эти усы! - возразил он. - А против усов вообще я ничего не
имею. - Он продолжал стоять на своем, хотя на самом деле Хелен была права: Гарп
ненавидел все усы на свете после столкновения в парке с тем молодым усатым
насильником. Этот парень раз и навсегда отравил Гарпу отношение ко всем усатым
мужчинам вообще.
Хелен также нравилось, что у Майкла Мильтона длинные бачки, кудрявые и
блондинистые. У Гарпа бачки были очень короткие, они кончались почти на уровне
глаз или верхнего края ушей, хотя волосы у него были густые и всегда достаточно
длинные, чтобы закрывать ухо, которое наполовину сгрыз проклятый Бонкерс.
Кроме того, Хелен заметила, что ее начинает раздражать эксцентричность Гарпа. А
может, она просто стала чаще замечать проявления этой эксцентричности? В
последнее время Гарп весьма усердно работал над книгой, а когда он писал, у него
просто не хватало времени на всякие эксцентрические выходки. Но Хелен так или
иначе находила выходки мужа эксцентричными и весьма надоедливыми. Например, ее
бесило поведение Гарпа на подъездной дорожке, в корне противоречившее его же
убеждениям. Для человека, который так беспокоится о целости и сохранности своих
детей и без конца вопит о лихачах-водителях, об утечках газа и т. п., у Гарпа
была поистине ужасная манера въезжать на подъездную дорожку и в гараж после
наступления темноты.
Дело в том, что их подъездная дорожка круто поворачивала в гору, тогда как сама
улица шла под уклон. И если Гарп знал, что дети уже легли спать, он, чтобы не
разбудить их, выключал мотор и фары и по инерции катил вверх по подъездной
дорожке; пока ехал под гору, он набирал скорость, достаточную, чтобы перевалить
через вершину дорожки и въехать прямо в темный гараж Однако потом ему все равно
приходилось заводить машину, чтобы отвезти домой очередную приходящую няню.
Хелен утверждала, что ему просто не хватает острых ощущений, что эти его
ухищрения ребячливы и опасны. В темноте Гарп вечно наезжал на игрушки,
разбросанные на подъездной дорожке, и сокрушал детские велосипеды, оставленные
возле ворот гаража.
Одна из приходящих нянь как-то пожаловалась Хелен, что терпеть не может, когда
Гарп сползает по улице с выключенным двигателем и потушенными фарами (у него был
и еще один фокус: он выжимал сцепление и резко включал свет только перед тем,
как выехать на проезжую часть улицы).
Интересно, я одна испытываю такое беспокойство? - думала Хелен. Она никогда не
считала себя беспокойной, пока не задумалась о вечном беспокойстве Гарпа. Давно
ли обычное поведение Гарпа и его привычки стали ее раздражать? Она не знала.
Знала только одно: она заметила, что они ее раздражают, практически в тот день,
когда прочитала ответы Майкла Мильтона на свою анкету.
Хелен ехала на работу, обдумывая, что именно скажет самонадеянному юному
наглецу, когда набалдашник на рычаге переключения скоростей в ее "вольво" вдруг
отломился и обнажившийся металлический стержень оцарапал ей кисть. Хелен
выругалась, поставила машину на обочину и стала изучать ущерб, нанесенный
переключателю скоростей и ей самой.
Собственно, набалдашник уже которую неделю держался на честном слове, крепеж
совершенно разболтался, и Гарп несколько раз пытался закрепить набалдашник с
помощью клейкой ленты. Хелен сердито твердила, что он чинит машину "левой задней
ногой", но Гарп никогда и не претендовал на лавры мастера на все руки, к тому же
уход за машиной входил в число домашних обязанностей Хелен.
Такое разделение труда, хотя по большей части и согласованное, оказывалось порой
чрезвычайно неудобным. В основном домашним хозяйством занимался Гарп, но белье
гладила Хелен ("ведь, - говорил Гарп, - это тебя волнует, выглажена одежда или
нет"), и Хелен же отгоняла машину на станцию техобслуживания ("ведь, - говорил
Гарп, - это ты ездишь на ней каждый день и лучше знаешь, что именно требует
починки"). Хелен не возражала против глажки, но чувствовала, что машиной
заниматься должен все-таки Гарп. Когда она отгоняла машину в ремонт, ей
совершенно не улыбалось ехать из автомастерской в университет на грузовике, в
грязной кабине рядом с каким-нибудь молодым автомехаником, который уделял
гораздо больше внимания ей, чем рулю и дороге. Мастерская, где ремонтировали их
машину, была Хелен хорошо знакома, и там к ней относились по-дружески, однако
сама она бывать в мастерской не любила; и шуточки насчет того, кто повезет ее
сегодня на работу, раз "вольво" останется в гараже, ей уже вконец осточертели.
"У кого есть время отвезти миссис Гарп в университет?" - выкликал старший
механик, обращаясь куда-то в сыроватую и маслянистую тьму ремонтных ям. И трое
или четверо юнцов, грязные как черти, но с полной боевой готовностью на
физиономиях, швыряли свои гаечные ключи и длинноносые масленки, выскакивали из
ям и бросались к ней, предлагая ее отвезти, - чтобы хоть на краткий миг
разделить тесную, набитую всякими железками кабину с хрупкой "профессоршей".
Гарп говорил Хелен, что, когда машину в ремонт сдает он, добровольцев отвезти
его практически не бывает; ему частенько приходилось ждать в гараже по целому
часу и в конце концов нанимать какого-нибудь бездельника, чтобы тот отвез его
домой за деньги. Поскольку подобные поездки изрядно сокращали драгоценное
утреннее время, которое Гарп мог провести за письменным столом, он решил
окончательно переложить все заботы о "вольво" на плечи Хелен.
Рычаг переключения скоростей давно уже служил предметом их вялых споров.
- Ты ведь можешь просто позвонить туда и заказать новый, - говорила Гарпу Хелен,
- а я подъеду и подожду, пока они его привинтят. Но я не желаю оставлять там
машину на целый день или ждать, слушая, как они пыхтят и пукают, пытаясь
приделать обратно эту штуковину. - Она бросила Гарпу отломанный набалдашник, но
он тут же отнес его в машину и снова старательно пристроил на прежнее место.
Отчего-то, с досадой думала Хелен, эта штуковина отваливается только тогда,
когда за рулем именно я! С другой стороны, она ведь действительно гораздо чаще
ездила на машине, чем Гарп.
- Черт! - буркнула Хелен и поехала на работу, стараясь не обращать внимания на
безобразный голый штырь, царапавший руку каждый раз, когда приходилось
переключать скорость. В итоге на чистенькой юбке ее делового костюма даже
остались кровавые пятна. Она припарковала машину и, прихватив набалдашник с
собой, двинулась через автостоянку к зданию, где работала. Сперва она хотела
выкинуть проклятый набалдашник в мусорный бак, но потом заметила на нем какие-то
меленькие циферки. Ну хорошо, решила она, из кабинета я позвоню в гараж, назову
им эти цифры, а потом уж непременно выброшу эту штуковину. Или отошлю ее по
почте Гарпу!
Именно в таком настроении, досадуя на всю эту ерунду с рычагом переключения
скоростей, Хелен и столкнулась в холле возле своего кабинета с щеголеватым
молодым человеком, у которого две верхние пуговицы на рубашке были вечно
расстегнуты. При ближайшем рассмотрении оказалось, что плечи его твидового
пиджака слегка обвисли, волосы, пожалуй, были чересчур прямыми и чересчур
длинными, а усы - неровными, и один ус, острый, как кончик ножа, свисал прямо к
уголку рта. Хелен не очень понимала, чего ей в данный момент хочется - любить
этого молодого человека или просто почистить его, привести в порядок.
- А вы рано встаете, - заметила она и дала ему подержать отломанный набалдашник,
чтобы освободить руки и отпереть дверь кабинета.
- Вы что, поранились? - спросил он. - У вас кровь. - Впоследствии Хелен пришла к
выводу, что у него, должно быть, особый нюх на кровь, ведь небольшая царапина у
нее на запястье уже почти перестала кровоточить.
- А вы что, собираетесь стать врачом? - спросила Хелен, пропуская его в кабинет.
- Собирался, - ответил он.
- И что же вам помешало? - удивилась она, глядя на него, но обходя письменный
стол и поправляя и без того вполне аккуратно лежащие на нем книги и бумаги. А
потом зачем-то подошла к окну и стала поправлять жалюзи, закрепленные в точности
так, как всегда нравилось ей. Очки она сняла, и теперь он представлялся ей
каким-то мягким и расплывчатым.
- Мне помешала органическая химия, - сказал он. - Я этот курс завалил. И потом,
мне хотелось пожить во Франции.
- О, так вы жили во Франции? - спросила Хелен, понимая, что должна задать именно
этот вопрос, что именно это он считает своей главной отличительной чертой, иначе
для чего бы он стал сразу же упоминать об этом. Он ведь умудрился даже в ее
вопросник это впихнуть! Пустышка, догадалась она, все еще надеясь, что в нем
есть хоть немножко интеллигентности. И, как ни странно, испытала облегчение,
обнаружив, что он такая пустышка, словно это делало его менее опасным для нее,
словно она, обретя возможность смотреть на него чуть свысока, почувствовала себя
гораздо свободнее.
Они поболтали о Франции, что несколько развлекло Хелен, потому что она говорила
о Франции не менее свободно, чем Майкл Мильтон, и знала ее не хуже, хотя в
Европе никогда не бывала. Заодно она сообщила ему, что, на ее взгляд, у него нет
особых причин участвовать в ее семинаре.
- Особых? - переспросил он, настойчиво заглядывая ей в глаза и улыбаясь.
- Во-первых, - сказала Хелен, - вы ждете от семинара абсолютно нереальных
результатов.
- О, так у вас уже есть любовник? - спросил ее Майкл Мильтон, по-прежнему
улыбаясь.
Он держался до того нахально, что Хелен даже не оскорбилась и не рявкнула в
ответ, что с нее вполне хватает и мужа, что его это совершенно не касается и что
она вообще не его поля ягода. Вместо этого она сказала ему, что для достижения
цели ему, по крайней мере, следовало бы записаться к ней на факультатив. Он
сказал, что с удовольствием это сделает, но она ответила, что никогда не берет
факультативщиков посредине второго семестра.
Она понимала, что до конца его не разубедила, однако и не ободряла его. В итоге
они с Майклом Мильтоном вполне серьезно целый час проговорили об основной теме
ее семинара по специфике нарратива. Майкл Мильтон толково говорил о "Волнах" и
"Комнате Джейкоба" Вирджинии Вулф, правда, "К маяку" знал не так хорошо, и Хелен
сразу поняла, что он только делает вид, будто читал "Миссис Дэллоуэй". Когда он
наконец ушел, она задумалась и волей-неволей согласилась с двумя своими
коллегами, у которых ранее спрашивала о Майкле Мильтоне: бойкий на язык,
щеголеватый, самоуверенный, но неприятный в общении - словом, из таких, что
никогда ей не нравились. Было в нем еще какое-то хрупкое изящество, каким бы
притворным и поверхностным оно ни казалось, - и это тоже отчего-то было ей
неприятно. Зато коллеги Хелен не заметили его дерзкой улыбки и такой манеры
носить одежду, словно он уже наполовину раздет. Впрочем, коллеги Хелен были
мужчинами; вряд ли стоило ожидать, что они оценят дерзкую улыбку Майкла Мильтона
так, как ее могла оценить Хелен. Эта улыбка говорила примерно следующее: я
хорошо тебя знаю, я хорошо знаю все, что тебе нравится. Такая улыбка могла
довести ее до бешенства, но в данном случае она ее искушала, а потому ей
хотелось пощечиной стереть эту улыбку с лица Майкла Мильтона. Но пощечина не
годилась. Единственным способом убрать улыбку с его лица, как представлялось
Хелен, было вот что: она непременно должна доказать этому наглецу, что он совсем
не знает ни ее, ни того, что ей нравится.
Впрочем, она понимала, что способов доказать ему это у нее не так уж много.
Собираясь домой, она весьма неосторожно схватилась за сломанную ручку
переключения скоростей, и голый металлический штырь глубоко вонзился ей в мякоть
ладони. Она хорошо помнила, куда Майкл Мильтон положил набалдашник - на
подоконник, прямо над мусорной корзиной, где уборщица найдет его и, скорее
всего, выбросит. Его и следовало выбросить, однако Хелен вспомнила, что так и не
позвонила в мастерскую - насчет тех маленьких цифр, - а значит, ей или Гарпу
придется звонить туда из дома и заказывать новый набалдашник, не зная этих
чертовых циферок, а просто ориентируясь на то, какого года выпуска их "вольво",
и все неизбежно кончится тем, что набалдашник не подойдет.
В кабинет Хелен решила не возвращаться, а потом за прочими заботами совершенно
позабыла позвонить уборщице и попросить не выбрасывать набалдашник. Да,
наверное, все равно было уже слишком поздно.
Ну и ладно, думала Хелен, это ведь не только моя вина. Гарп тоже виноват. А
может, и никто не виноват. Просто иногда случается, что все пропадает.
Но отчего-то она по-прежнему чувствовала себя виноватой. Когда Майкл Мильтон дал
ей почитать свои работы - старые, написанные на других курсах, - она согласилась
их прочесть и прочла, потому что это, по карайней мере, была вполне допустимая и
невинная тема для обсуждения. Потом стал понаглее, одновременно демонстрируя ей
свое чрезвычайное доверие, и попросил ее посмотреть некоторые его творческие
наработки - рассказы и весьма патетические стихи о Франции. Но и тогда Хелен
чувствовала, что их долгие беседы не выходят за рамки обычных деловых
взаимоотношений между аспирантом и преподавателем.
Было совершенно нормально пойти вместе на ланч - ведь надо было обсудить его
работы. Причем оба прекрасно понимали, что эти работы отнюдь не главное. Для
Майкла Мильтона годилась любая тема, оправдывавшая долгие беседы с Хелен. Что же
касается самой Хелен, то она все еще беспокоилась о реальных результатах занятий
и выводах, которые может сделать общественность, так что, когда у Майкла
Мильтона больше не осталось в запасе ни курсовых, ни "литературных опусов", они
стали обсуждать все книги подряд, которые оба читали. Затем Хелен поняла, что им
нужна новая тема и что это уже ее проблема, ибо Майкл Мильтон отлично знает,
какая тема неизбежно будет ими затронута. Она видела: он просто нагло выжидает,
когда она решится поддержать эту тему. Иногда Хелен думала: а вдруг у него
хватит наглости высказать вслух то, что он тогда написал в ее вопроснике? Но
надеялась все же, что вряд ли до этого дойдет, потому что оба знали: следующий
ход - ее. Майкл Мильтон, проявляя столь удивительное терпение, демонстрировал
Хелен, что он уже взрослый мужчина. А Хелен больше всего на свете хотела застать
его врасплох.
Но в этом клубке новых для нее чувств и переживаний было одно, которое очень ей
не нравилось; она совсем не привыкла чувствовать себя виноватой; Хелен Холм
всегда чувствовала себя правой во всем, и ей было просто необходимо и тут
оправдать себя. Порой ей казалось, что она уже почти достигла того состояния
души, когда чувствуешь себя совершенно свободной от всякой вины, но окончательно
утвердиться в нем пока что никак не могла.
Именно Гарп должен был дать ей необходимое ощущение. Возможно, он учуял
соперника; Гарп и писателем-то стал из чувства соперничества, да и из своих
писательских неудач в итоге выбрался на той же могучей волне.
Он знал, что Хелен читает чьи-то чужие литературные произведения. Гарпу и в
голову не приходило, что у его жены на уме не только литература, но с типично
писательской ревностью он видел, что написанное кем-то другим не дает ей спать
по ночам! На заре их любовных отношений Гарпу удалось увлечь Хелен рассказом
"Пансион "Грильпарцер", и теперь чутье подсказывало ему, что стоит снова
поухаживать за ней подобным образом.
Но если для совсем молодого писателя такой мотив был вполне приемлем, то теперь
он представлялся Гарпу весьма сомнительным - особенно если учесть, что он
столько времени вообще ничего не писал. Возможно, простой в творчестве был
абсолютно необходим для обдумывания сделанного и прожитого, когда колодец памяти
вновь наполняется чистой влагой воображения, когда готовишься писать нечто новое
после надлежащего периода молчания. В какой-то степени рассказ, который он
написал для Хелен сейчас, и
...Закладка в соц.сетях
