Жанр: Драма
Французов ручей
...пильку. Подождав пару минут, я вернулся к
предмету нашей беседы и начал расспрашивать его о воспитании и занятиях местных
диссиденток. Если уж мне хочется искать Парадиз, так почему не делать это
вместе с Евой? - подумал я. Здесь мне предлагали целых пятьдесят Ев по сходной
цене, и для одной из них я мог бы явиться ангелом освобождения. Но прежде чем
совершить выбор, стоило поинтересоваться, чему обучена моя предполагаемая
супруга - или супруги.
- Их содержат в женских обителях, в аббатствах, под неусыпным присмотром
непорочных сестер-монахинь, - пояснил Жоффрей. - Конечно, они не имеют никаких
привилегий, положенных верующим. Скромная одежда, простая еда, жесткое ложе...
Но никакого насилия к ним не применяется, клянусь Господом! Они лишь обязаны
выслушивать ежедневные поучения и практиковаться в женских искусствах.
- В женских искусствах? Какого рода? - спросил я, не удержавшись от
саркастической усмешки.
- - Совсем не в том, что вы подразумеваете, капитан. Они занимаются
вышивкой, чисткой кухонных котлов и стирают монашеские одежды. Такого рода
занятия смиряют дух и укрепляют тело.
Я хмыкнул и поинтересовался насчет ежедневных поучений.
- Эти беседы должны отвратить их от прежних ошибок. Иногда их проводят
непорочные сестры аббатства, иногда к ним в камеры... гмм... я хотел сказать, в
помещения этих несчастных, передается голографическая проекция какого-нибудь
опытного проповедника, вовлекающего их в диспут о природе добра и зла, о вере и
способах, какими можно избежать дьявольских козней. Они могут обращаться к
компьютерным записям и книгам, но лишь богоугодного содержания, способного
пробудить дремлющие в них источники добродетели и целить заблудшие души. И
наконец, они участвуют в Радостном Покаянии, когда к тому возникает повод или
причина.
- В покаянии? - Я приподнял бровь.
- В Радостном Покаянии, - строго поправил Жоффрей. - За неповиновение,
упрямство и всякий грех, совершенный ими, положено отстоять весь день перед
алтарем Господним, не поднимаясь с колен и не вкушая еды и питья. Временами
мать-аббатиса требует, чтобы покаяние свершалось на церковных ступенях, дабы
прохладный воздух смирял плотские мысли...
Кажется, тут и без транайской машинки неплохо умели, бороться с
инакомыслием. Я подумал, что женщины, прошедшие такую школу, должны иметь
гордый и непокорный дух, и поделился этим соображением с Жоффреем. Аркон мрачно
кивнул:
- Что правда, то правда. Не хотите ли взглянуть на некоторых из них?
Мне пришлось передвинуть табурет, чтобы очутиться напротив компьютерного
экрана. Аркон дважды перекрестил его - очевидно, этот жест, уловленный
сенсорами, вызывал некую демонстрационную программу - то ли постоянную, то ли
подготовленную в спешном порядке персонально для меня. Экран мигнул, затем в
его прозрачной глубине возникла хмурая голубоглазая физиономия с упрямым
подбородком и веером поясняющих надписей.
- Аделаида, - произнес аркон Жоффрей. - Девственница, возраст - сорок
пять, родилась после падения Молота, упорствует в заблуждениях с двадцати лет.
Экран показал мне еще несколько лиц - Анна, Бригитта, Вероника, Галина,
Джейн, Долорес - в строго алфавитном порядке. Все они были хороши, несмотря на
мрачность во взоре, все были молоды, и все казались отлитыми в одной и той же
форме, с едва заметными вариациями. Серые глаза сменялись голубыми и снова
серыми, цвет волос колебался от золотистого до светло-льняного, кожа отливала
густым медным загаром, а что касается очертаний скул, носа и рта, то любая из
этих красоток сошла бы если не за родную сестру, так за кузину Жоффрея и его
оловянноглазых послушников.
Евгения, Ефимия, Жанна и Зинаида промелькнули на экране, пока я размышлял
о блеске и нищете современной генетики. Все колонисты начинают с сердцами,
полными благих намерений, и с баками, полными спермы - лучших мужских гамет,
принадлежащих самым здоровым, самым жизнестойким и умным представителям рода
людского. Но этот драгоценный фонд редко используется хотя бы на одну
двадцатую, так как перспектива неограниченной рождаемости пугает переселенцев;
если уж производить потомство, считают они, так естественным путем, без всякого
внутриутробного осеменения. В результате через пару веков все они связаны
родственными узами и все являют собой единый расовый тип - а это ведет к более
жестким стандартам красоты, чем принято на Земле. Отмечу, что близкородственные
связи не порождают умственных или физических дегенератов, поскольку
генетическое программирование способно исправить любой дефект. К тому же
имеется биоскульптура, а значит, всякий, обладающий своеобразной внешностью,
может изменить ее, подогнав под местный эталон.
Компьютер показал мне Ирину, Кандию, Катарину - таких же светловолосых и
голубоглазых, как их предшественницы. Девиации в форме носов и подбородков, в
разрезе глаз и в очертаниях губ вполне укладывались в статистический коридор,
такой узкий, что все эти лица начали сливаться в одно, в некий классический
типаж славяно-скандинавской блондинки в мерфийском исполнении. Мы приближались
уже к середине алфавита, когда монитор одарил меня чем-то иным, нарушившим
золотисто-голубое однообразие. Во всяком случае, глаза у этой девушки были
зеленоватыми, в волосах (коротких и неаккуратно подстриженных) просвечивала
рыжинка, а подбородок хоть и казался упрямым, но все-таки не походил на
угловатую корму моего челночного катера. Очень премилеяький подбородок, отметил
я, даже с каким-то намеком на ямочку.
- Киллашандра, - прокомментировал тем временем Жоффрей. - Девственница,
возраст - пятьдесят девять, родилась до падения Молота, упорствует в
заблуждениях не меньше сорока четырех лет. Рекордный срок, должен отметить!
- Вот и остановимся на ней, - предложил я. - Но должен вам сказать, что
цена в два килограмма платины за этот экземпляр меня не устраивает. Во-первых,
она рыжая, а не блондинка, а во-вторых, самая закоренелая из ваших грешниц.
Надо бы сбросить, почтенный аркон.
Жоффрей задумчиво нахмурился.
- Рыжая? Хмм... действительно... А почему бы вам не выбрать блондинку,
сэр?
Я ухмыльнулся - самым премерзким образом.
- Видите ли, я скуповат, а это единственный экземпляр, не отвечающий вашим
стандартам красоты. Значит, мы можем поторговаться... Как вы сказали, эта
девица упорствует рекордный срок, и я уверен, что такую и могила не исправит.
Продавайте, аркон! Даю килограмм платины.
- Килограмм восемьсот, - откликнулся Жоффрей. - Ведь мы кормили и поили ее
сорок четыре года!
- И будете делать это до Второго Пришествия, - дополнил я. - Килограмм
триста - только из уважения к вам, мой друг.
- Килограмм семьсот. Взгляните, какая у нее фигура! - Жоффрей уменьшил
изображение, представив Киллашандру в полный рост. Фигурка в самом деле была
прелестной - длинные ноги, стройный стан и крутые бедра, которых не могла
скрыть даже бесформенная бурая хламида.Z
- Килограмм четыреста, - сказал я. - На экране она выглядит неплохо, а вот
какова в реальности? Может, у нее одна нога короче другой?
Аркон сбросил сто грамм и с оскорбленным видом заставил изображение
двигаться; я отметил, что это ничего не доказывает, так как возможности
компьютерного моделирования безграничны, и предложил полтора килограмма.
- Это ваше последнее слово? - Щека Жоффрея раздраженно дернулась. Его
обуревали два противоречивых чувства: с одной стороны, он боялся продешевить, с
другой - упустить возможность избавиться от самой закоренелой из всех грешниц.
Я с торжественным видом протянул руку к распятию.
- Полтора килограмма, друг мой, и ни унцией больше! Клянусь спасением
своей души и всеми Черными Дырами космоса!
Кажется, это произвело впечатление: сглотнув, аркон согласно кивнул,
перекрестился и заметил, что с болью в сердце передает эту мерфийскую
смоковницу в мои нечестивые руки. Руководствуясь пословицей "куй железо, пока
горячо", я просигналил на "Цирцею", распорядившись подготовить выкуп - полтора
килограмма платины в изящной упаковке. Упаковка и бантик на контейнере - за мой
счет.
Покончив с этим делом, я повернулся к Жоффрею и сказал, что желаю
ознакомиться с биографией своей невесты. Прежде всего меня интересовало ее имя,
экзотическое и весьма странное для мира с русско-скандинавской этимологией.
- Имя ей дал отец, мечтавший о сценической карьере для своего дитяти, -
пояснил аркон. - Насколько мне известно, Киллашандра - певица со Старой Земли,
чья жизнь была описана некой Аннет Макклоски. К сожалению, сохранились только
четыре фрагмента ее книги, но полагаю, что Киллашандра - известная личность на
Земле и вы, капитан, что-нибудь знаете о ней.
- Ровным счетом ничего, - признался я. - Возможно, она жила в шестнадцатом
или семнадцатом веке и подвизалась в Италии или при французском дворе. Почти
все Людовики питали склонность к пению и к певичкам... - Заметив, что это
ничего не говорит Жоффрею, я перебил сам себя: - Ну, Бог с ним, с именем!
Расскажите мне что-нибудь об этой девице.
Жоффрей уставился на монитор, где бежали какие-то закодированные
обозначения - даты, цифры и бессмысленные наборы букв.
- Боюсь, мне надо освежить память... Она - из заблудших овец, чьи души
врачую не я, а достойный аркон Свенсон... Так, вот здесь! - Мелькание символов
на экране прекратилось, и Жоффрей начал свои комментарии.
- В момент падения Молота ей стукнуло девять; она - из немногих детей,
рожденных на Мерфи перед катастрофой. Ее родители ждали веками чтоб получить
разрешительную лицензию, и, мне думается, слишком ее любили. Это такая трудная
задача - не избаловать ребенка... Ведь дети - редкость, когда население
стабилизируется... - Аркон вздохнул и перекрестил компьютер, вызвав на экране
новый поток символов. - В годы хаоса, последовавшие за Господней карой, ее
родители боролись за выживание и спасли свое дитя - вернее, спас отец, Лазарус
Лонг; мать погибла жуткой смертью в котле проклятых каннибалов. Когда их
истребили и Арконат восстановил порядок, Лонг объявился в окрестностях Бейли
ат-Клейс. Им с дочерью уже ничего не грозило; небеса вновь были чистыми,
плодородие почв возрождалось, и Святой Арконат контролировал всю территорию
Мерфи - к вящей славе Господней и посрамлению дьявола. Девочке исполнилось
пятнадцать лет, и, хоть она многое пережила, ее раны начали затягиваться - но
это, увы, не склонило ее сердце к Богу!
Лазарус, ее отец, проявил раскаяние и полную покорность. В прежние йремена
ему неплохо жилось, и он не помышлял ни о спасении души, ни о грядущей каре; он
не был под готовлен к тяготам и страданиям, что выпали на долю тех, кто пережил
День Божьего Гнева. Но муки просветлили его - муки и память о бесчинствах,
сотворенных им в смутные дни хаоса, беззакония и борьбы всех со всеми. Он
понял, что гибнет под гнетом грехов, и обратился к Господу, искренне воззвал к
Нему, моля о благодати спасения. Отрадный факт, очень отрадный! Ведь Молот
затем и был ниспослан Богом, дабы вернуть нас на путь добродетели - а дверь для
добродетели отворяет раскаяние.
Вскоре Святейший Архимандрит провозгласил амнистию и отпущение грехов,
призвав верующих сплотиться вокруг крепких стен Базилики, и от его речей
благочестивый огонь еще ярче возгорелся в душе Лазаруса Лонга. Как многие
другие грешники, пережившие катастрофу, он решил, что нуждается в особой
искупительной жертве, в самом тяжком и долгом покаянии. Что же он мог
пожертвовать Господу? Какая жертва была бы достойна Спасителя и Творца?
Разумеется, самое дорогое, чем владел Лазарус, - его жизнь и жизнь его
дочери...
Я слушал Жоффрея с вниманием, но временами смысл речей аркона будто бы
ускользал от меня, сменяясь интуитивным ощущением разверзавшейся под ногами
пустоты. Дело не в словах, слова были понятными. Еще в двадцать первом веке
английский превратился в международный язык, и с тех пор все правительства на
всех мирах стремились защитить его от семантических изменений. Это казалось
величайшим бедствием - обнаружить, что вы не способны общаться со
спейстрейдерами, оценить интеллектуальные сокровища, привезенные из космических
глубин, понять книги и записи иных миров. Не менее ужасно, если торговец
утверждает, что ничего не может купить у вас, потому что язык непонятен его
возможным клиентам; значит, вы выпадаете из человеческого космоса, из
круговорота культурных связей, поддерживаемых спейстрейдерами. На Мерфи этого,
к счастью, не случилось, однако я с трудом понимал Жоффрея. Грех, благочестивый
огонь, искупительная жертва, покаяние... От этих слов попахивало временами,
когда народ Авраама, Исаака и Иакова скитался в земных пустынях, где в каждом
терновом кусте сидел Дух Господень, следивший за избранным племенем сотней
ревнивых глаз, Жоффрей, опьяненный собственными речами, продолжал:
- Итак, направляемый Господом, Лазарус примкнул к Ордену Кающихся. Братья
этой святой организации проводят дни свои в трудах, и работа их такова, какую
обычно поручают роботам, - на химических фабриках, в горячих цехах, где
разливают металл, и в шахтах, в вечном полумраке и спертом воздухе. Спят они на
голом полу, возле своих станков, носят грубое рубище, не омывают тел своих и
питаются черствым хлебом, а в перерывах между сном и праведными трудами славят
Господа, даровавшего им возможность искупления. И будет оно длиться до тех пор,
пока...
Я прервал аркона, чувствуя, как от этих неаппетитных подробностей по моей
спине побежали мурашки.
- Верно ли я понимаю, что свою дочь Лазарус отдал в такую же организацию?
В некий Орден, где не омывают тел, носят рубище и питаются исключительно
сухарями?
Это предположение шокировало аркона: руки его взметнулись, на лице застыла
обиженная гримаса.
- Что вы, капитан! Ведь в годы хаоса Киллашандра была ребенком, а значит,
Бог простил ее грехи что и подтверждается амнистией Святейшего Архимандрита.
Ее приняла община непорочных сестер-монахинь, одна из самых почитаемых на
Мерфи; члены ее в мире и спокойствии обитают за Высокими стенами своего
монастыря, недоступного Для мужчин - даже для служителей моего ранга. Они
занимаются поиском и искоренением грехов; их терминалы подключены к
общепланетной системе, и всюду присутствуют их чуткое ухo и зоркий глаз.
Возможно, - тут Жоффрей понизил голос почти до шепота, - и в моей скромной
келье... А кроме того, непорочные сестры рукодельничают, вышивают ризы для
высшего духовенства и гобелены с ликами святых и картинами из Писания... Одно
из их любимых занятий - пение; они славят Господа гимнами в монастырских
часовнях, и записи их хора звучат в главном храме Святой Базилики. Вот почему
Киллашандра попала в обитель непорочных сестер - Лазарус надеялся, что с
течением лет она превратится в великую певицу и замолит его грехи.
- Скажите, достойный аркон, а эти ризы и гобелены - все они ручной работы?
- спросил я.
- Каждый стежок, клянусь Господом!
- Было бы любопытно взглянуть...
- Вам их покажут, но предупреждаю, что эти святыни не рассматриваются как
товар. Возможно, когда-нибудь мы сумеем снарядить миссионерский корабль... Они
станут его драгоценным грузом.
- Тогда мне придется обуздать свое любопытство, - произнес я, отметив, что
через пятьсот или тысячу лет, когда с Арконатом будет покончено, Мерфи
превратится в источник ценных древностей. Разумеется, если эти ризы и гобелены
не пустят на подстилки для собак... Тут самое главное - вовремя поспеть, а это
- вопрос гипотетический. Очень сложно догадаться, когда сменятся власть и
настроение умов, так что удачи вроде выпавшей мне на Панджебе случаются редко.
Жоффрей снова перекрестил свой компьютер, взглянул на экран и с
сокрушенным видом покачал головой.
- Тут записи достойного аркона Свенсона за много лет... Он сообщает, что с
каждым годом Киллашандра все упорнее отвергала свет Божественных истин и
наконец разразилась потоком богохульств, не иссякающим до сих пор. Дьявол
вселился в эту девушку, сам дьявол! Она отказалась внимать мудрым поучениям
сестер и своего наставника, не пожелала петь в церковном хоре, отвергала
исповедь и Святое Причастие... о, больше сотни раз!.. Она прокляла своего
родителя и насмехалась над мистическим браком, который Господь заключает с
каждой из непорочных сестер... Она заявила, что хочет настоящего мужчину, а не
болвана с молотом вместо детородного органа... Прости меня, Творец! - Аркон в
панике перекрестился. - А еще она сказала... Нет, этого я не могу повторить!
Экран мигнул и погас, а я опустил веки, чтобы не видеть физиономию Жоффрея
и поразмыслить над услышанным. Вероятно, эта Киллашандра была редкостной
женщиной, своеобразной и вольнолюбивой, с необычайной для ее возраста силой
духа. Судите сами: больше четырех десятилетий она сопротивлялась жесткой
догматической системе, без надежды на победу, без союзников и друзей, без
поддержки и знака одобрения... Можно представить, сколько кухонных котлов она
вычистила, сколько отстирала монашеских ряс и сколько дней провела в Радостном
Покаянии! Я ощутил невольную жалость и симпатию к ней - первые признаки
зарождающегося чувства. К тому же ее лицо... эти зеленые глаза... рыжеватые
локоны... изящный носик... подбородок с намеком на ямочку... Она была
прелестна, и ее мужество являлось достойным фоном для ее красоты.
- Так что вы решаете, капитан? - Слова аркона вывели меня из задумчивости.
- Если эта фурия вам не подойдет, вы можете выбрать что-то не столь
экзотическое... Но цена будет выше, и я не уступлю ни грамма!
- Старый скупердяй Френчи не привык отказываться от своих слов, -
усмехнулся я. - Пусть будет Киллашандра! И пусть ее известят о моем решении и о
том, что я желаю встретиться и поговорить с ней - конечно, по голографической
связи. Это, надеюсь, не нарушит правил непорочных сестер?
- Нет, я полагаю, - откликнулся Жоффрей, поворачиваясь к компьютеру. -
Если вам угодно, я могу тут же связаться с монастырем.
- Не сейчас. Я хочу увидеть ее через два дня, и говорить мы будем через
передатчик "Цирцеи". Жоффрей пожал плечами:
- Она ваша. Все в хозяйской воле!
В хозяйской воле! Я миролюбивый человек, но за эти слова готов был
прикончить его на месте. Сделка свершилась, он уже не прятался за паутиной
благочестивых слов и не скрывал, что мне продана рабыня - хотя можно ли
представить более мерзкое рабство, чем существующее на Мерфи? И я поклялся, что
спасу от него Киллашандру, дарую ей свободу и сделаю ее своей - разумеется,
если она того захочет.
ГЛАВА 4
Срок в два дня был назначен мной недаром: во-первых, я хотел, чтобы
Киллашандра свыклась с мыслью о предстоящем путешествии, а во-вторых, собирался
сделать кое-какие приготовления к нему.
Они сводились в основном к покупкам, и мне опять пришлось прибегнуть к
посредничеству достойного Жоффрея. Впрочем, это развлекло меня гораздо больше,
чем прогулки по магазинам Бейли ат-Клейс, которых я был лишен. Покупка тех или
иных вещей - самое заурядное занятие на свете, а вот на аркона, когда он узнал,
чего я хочу, стоило поглядеть!
Собственно, все необходимое имелось на "Цирцее", а чего не имелось, то мои
роботы могли изготовить за несколько часов. Но я решил не скупиться и потрясти
кошельком, чтобы как следует взбесить Жоффрея. Это была моя маленькая месть -
за все страдания Киллашандры, за причиненное ей зло и за все остальное, чего
она лишилась по милости Арконата. А приобрела она немногое: отвращение к
Божественным предметам, ненависть к своим мучителям да грубую хламиду, в
которой тут полагалось щеголять инакомыслящим.
С хламиды мы и начали.
Я заявил Жоффрею, что такой туалет в качестве подвенечного платья меня
решительно не устраивает и что я желаю приобрести тридцать сортов лучших
тканей, какие только производятся на Мерфи: шелк, атлас, парчу и тому подобное,
самого высшего качества и по самым высоким ценам. Еще я подал заявку на женское
белье, косметику и те милые пустячки - сумки, пудреницы, изящные флаконы,
брошки, кольца да сережки, - что так пленяют женский взор. Половина этих вещиц
оказалась греховной роскошью, которую на Мерфи не производили; а из
доставленной мне половины я отобрал пяток экземпляров, забраковав остальное как
слишком грубые и примитивные изделия, недостойные моей невесты.
Лицо Жоффрея перекосилось. На его глазах нечестивая упрямица Киллашандра
покидала суровый мерфийский рай и отправлялась в преисподнюю - весьма
комфортабельную и уютную, с шелками и коврами, с бесконечным числом изысканных
туалетов, с ларцами драгоценных украшений и с грудами полупрозрачного белья,
будившего самые греховные страсти. Не знаю, что он еще себе воображал, но я
постарался добить его, потребовав партию самоцветов - рубины и изумруды, топазы
и огненные опалы, бриллианты чистой воды и розовый нефрит. Все это водилось на
Мерфи в изобилии.
- Собираетесь украсить брачное ложе? - выдавил аркон с кислой улыбкой.
- Всенепременно, - ответствовал я. - Ложе, стены, пол и потолок; а лучшими
экземплярами будет усыпана новобрачная. Я немолод, мой дорогой, и не гожусь на
роль юного Давида; мой идеал - царь Соломон. Разумеется, в том возрасте, когда
он стал седым и мудрым и научился понимать женщин.
Пожалуй, это было не слишком хорошо - будить в Жоффрее низменные чувства,
алчность, зависть и бессильную ненависть, но я всего лишь человек, и я
наслаждался своим триумфом. В конце концов, я имел на это право, так как
полтора килограмма платины достаточно веский довод, чтобы оправдать любые мои
капризы. Жоффрей потребовал и принял оплату, а значит, моя система ценностей
являлась более веской, чем все его благочестивые рассуждения. Я не стеснялся
это показать.
- Вы говорили, аркон, что непорочные сестры прекрасно поют. Есть ли записи
их хора? Я мог бы кое-что приобрести... вместе с тканями и драгоценными
камнями... Расчет - в платине.
Он посмотрел на меня с недоумением, подозревая новую ловушку, но мысль о
платине согрела его сердце. На миг мне стало его жаль - но лишь на
один-единственный миг. Подумав о тех бесконечных годах, что Киллашандра провела
за мытьем кухонных котлов, я настойчиво произнес:
- Ну, что же насчет записей?
Жоффрей молча уткнулся в свой компьютер и через пару минут напряженных
поисков пробормотал:
- Кое-что есть... В прошлом году была записана оратория "Поражение
ереси"... и еще - благодарственные гимны...
- Гимны не надо, а оратория сойдет, - молвил я.- Ее название кажется мне
символическим... Беру!
- Зачем она вам, капитан? Насколько я понимаю, вы не горите желанием
бороться в ересью в иных мирах? К тому же запись - предмет священный, и я не
могу отдать ее меньше, чем за... хмм... пятьдесят граммов.
- Беру! - повторил я, и сделка свершилась. Я мог позволить себе эту
маленькую роскошь - ведь я сторговал Киллашандру на полкилограмма дешевле
запрошенной цены. Значит, я мог купить целый десяток этих священных ораторий.
Аркон Жоффрей с подозрением уставился на меня:
- Возможно, теперь вы скажете, к чему вам эта запись? Ей надо внимать,
преклонив колена и устремляясь сердцем к Божественному... Я надеюсь, она
поможет вам сразить дьявола в собственной душе, и...
- Не надейтесь,-- отрезал я. - Этот хор будет звучать в моей спальне в
брачную ночь. Вместо эпиталамы Гименею, если вы знаете, что это такое.
Вот так я и развлекался целых два дня, стараясь сочетать приятное с
полезным и прищемить аркону Жоффрею благочестивый хвост.
Наступило утро, когда я встретился с Киллашандрой - точнее, с ее
топографическим изображением. В телесном плане моя суженая еще пребывала в
обители непорочных сестер, а я находился на капитанском мостике "Цирцеи", у
-голопроектора. Предполагалось, что наша беседа состоится наедине, но я не
сомневался, что целая дюжина благочестивых гусениц торчит сейчас у экранов,
внимая каждому нашему слову. Впрочем, мне было на это наплевать.
Прелестное личико Киллашандры возникло передо мной. В ее зеленых глазах
горел колдовской огонь, короткие рыжие локоны казались пламенным ореолом.
- Доброе утро, девочка. Ты знаешь, кто я?
- Ты - моя награда за терпение. Я могу любить или не любить тебя, но ты
все равно моя награда!
Что ж, по крайней мере, она была искренней; она не лгала и не пыталась
внушить мне, что с первого взгляда пылает необоримой страстью. Лицемерие - один
из самых мерзких пороков, и я был счастлив, что он не коснулся моей
Киллашандры.
Ее губы шевельнулись.
- Мне сказали, что я имею право выбора. Я могу назвать тебя мужем или
остаться навеки здесь, сохранив непорочность и вверив сердце Господу. Сестры
считают, что я должна выбрать Его.
Я улыбнулся, интуитивно почувствовав владевшее ею напряжение.
-Я не могу конкурировать с Господом, милая, но готов стать твоей наградой.
Только... - я помедлил, обдумывая свои слова, - только мне хотелось бы, чтоб ты
понимала: я-не бесплотная тень с небес, я - живой человек, мужчина. Со всеми
мужскими желаниями, каких у Господа, разумеется, нет.
Ее щеки полыхнули румянцем.
...Закладка в соц.сетях
