Жанр: Драма
Орфография
...жем.
- То есть вы предлагаете, - Чарнолуский прищурился, - изъять у них бумагу и на ней
издать ваши книги?
- Почему нет? - спокойно ответил Корабельников.
- Знаете что, Александр Александрович, - улыбнулся Чарнолуский, - а ведь статья-то
Гувера вас задела глубоко. Ошибочные выступления так не задевают. Кое в чем Гувер,
возможно, не так далек от истины. Например, в предположении, что вам и революция-то
нужна только для того, чтобы как следует пощипать собственных врагов... а?
Корабельников вскочил.
- Ну, знаете... От кого-кого...
- Да сядьте вы, ради Бога! - еще ласковей улыбнулся Чарнолуский. - Посторонних тут
нет, про мое отношение к вам вы знаете, так уж имейте терпение дослушать. Я высоко
ценю вашу работу. Я знаю, каково вам приходится. Мне одно только не нравится: уж
очень вы полюбили запрещать... Поймите, Александр Александрович: победил не
футуризм. Победил пролетариат. А культура елагинцев пролетариату, может быть, еще и
нужнее ваших настенных росписей...
- Да ведь это все ложь! - шепотом закричал Корабельников. Он боялся разбудить
ребенка, которого повели спать. - Они врут на каждом шагу - или вы не видите? Их
силком согнали во дворец, для них устроили резервацию, мы собрались в пику им... Вы и
дальше хотите терпеть все это?
- Почему же терпеть. Напишите ответ, я уверен, что опубликуют...
- Мой ответ будет - оторвать Гуверу руки, чтобы больше такого не писал.
- Ну, это еще кто кому оторвет, - холодно сказал Чарнолуский. - Он тоже, говорят,
детина здоровый.
- Александр Владимирович, пролетариат не для того делал революцию, чтобы ходить в
Художественный театр.
- Конечно, нет, - кивнул Чарнолуский. - Пролетариат делал революцию, чтобы ходить в
синематограф.
- Вы это всерьез?!
- Слушайте, товарищ Корабельников, - неожиданно жестко сказал комиссар, и в эту
секунду Корабельников понял, почему этот смешной оратор и слабый критик оказался в
конце концов министром большевистского правительства. - К войне пролетариата за свои
права лично вы, насколько я знаю, имеете не самое прямое отношение. И пока еще
нарком я, а не вы, - я не позволю вам руками победившего пролетариата сводить счеты со
своими литературными противниками и вместо Пролетарской диктатуры устанавливать
собственную! Мне эти претензии на то, чтобы быть единственным революционером, до
поры забавны, но потом начинают и утомлять, знаете ли! В конце концов, я и сам десять
лет мотался по ссылкам и заграницам не для того, чтобы мои дети учили наизусть "ахрр,
ахрр, дырбурщил"! Помогаете нам - помогайте, но не ждите содействия во всех своих
безумных планах вроде росписи неба в красный цвет. А когда и кого мне запретить, знаю
покуда я сам. Если будет нужно, меня поправит партия. Но не вы, товарищ
Корабельников, - вы хорошо меня поняли? Не вы будете указывать мне, кого и когда я
должен запретить. Он перевел дух.
- Что до двух товарищей, приданных в помощь коммуне, - я решу этот вопрос, если они
вам в тягость.
- Не так думал я поговорить с вами, - после долгой паузы хмуро сказал Корабельников.
- Что ж, и неожиданности бывают полезны.
- Александр Владимирович... - Корабельников вдруг посмотрел прямо в глаза
Чарнолускому своими огромными, широко расставленными карими глазами. - Я не в
обиде на вас - в конце концов, если вам кажется, будто я свожу свои счеты, будет еще
случай убедиться, что это не так. Скажите одно, мне действительно нужно знать. Для
себя. Я ни с кем не буду об этом говорить, - хотите, поклянусь матерью, это на Кавказе
страшная клятва. Ленин... действительно не сговаривался с немцами? А то пишут... это
вранье, да? Чарнолуский не отвел взгляда.
- И вы могли допустить?
- Я не знаю, Александр Владимирович, - честно сказал Корабельников.
- Как вы говорите - клянусь матерью? Страшная клятва? Так вот, клянусь вам сыном.
Думаю, эта клятва страшнее.
- Спасибо, - улыбнулся Корабельников. - Спасибо. А этих... этих вы все-таки уберите.
"Этих-то я уберу, - думал Чарнолуский, провожая его до двери и неловко подавая
пальто. - Остальных куда дену?"
После ухода Корабельникова он посидел в кабинете, глядя в огонь, но вдруг поднялся и
стремительно прошел в спальню. Боба, сущий ангел (в кого только?), мирно спал
разметавшись. Предрассудки предрассудками, но клясться бы все-таки не надо...
Чарнолуский на цыпочках вышел от сына, позвал матроса и спустился к машине,
стоявшей у подъезда.
- На Елагин, - хмуро сказал он.
Матрос Елисеев, разбуженный звуком автомобиля, выбежал на крыльцо, вытянулся,
козырнул.
- Добрый вечер, - пробормотал Чарнолуский. - Ну, как тут?
- Без происшествий, - пожал плечами Елисеев.
- Ну, ну, очень рад... Хмелев дома?
- Куда денется.
- Он на втором?
- На втором, шестая дверь.
Чарнолуский расстегнул пальто и, слегка задыхаясь (одышка, старость, черт знает что
такое), взошел на второй этаж.
Он был у Хмелева впервые: удивляло малое количество книг (да и книги - все больше
не по профессии, а религиозного содержания). Ничего общего с профессорским
жилищем, каким его представляют: иконка, лампада, жития - схимник, да и только.
Старик явно укреплялся духом в преддверии долгой борьбы.
- Простите, что я без приглашения, Николай Алексеевич.
- Вы здесь хозяин, Александр Владимирович. Прошу. Чарнолуский пропустил колкость
мимо ушей.
- Я к вам приехал сообщить пренеприятное известие, - сказал он просто. - Я получил
сегодня телеграмму из Москвы.
Хмелев все понял сразу.
- Прикрываете лавочку?
- Да.
- Всех под арест?
- Что вы, Господь с вами, Николай Алексеевич. Идея, кажется, в том и заключается,
чтобы распустить вас по домам, а не перемещать всей компанией в камеру.
- Похвально. - Хмелев усмехнулся в усы. - Поняли, стало быть, что затея была ложная?
- Ложная, - кивнул Чарнолуский. - Нельзя облагодетельствовать того, кто избрал
лозунг "Чем хуже, тем лучше".
- Лозунг-то ваш, - уточнил Хмелев.
- Был - наш.
- Вот собрали бы вас год назад в тихий пансион под Петербургом - что, не стали бы
сопротивляться? Не заговорили бы о подкупе?
- Наверное, вы правы, - кивнул Чарнолуский. - Но подумайте мы ведь вас не просто так
распускаем. Каждому пенсию выпишем, с осени, Бог даст, возобновятся занятия в
университете - если немец не помешает... Там и академический паек... Оформлять пенсии
начнем вот-вот, бедствовать не будете. А нам делить нечего. Я все равно сразу после
роспуска коммуны в отставку подаю.
- Это, положим, вам сделать будет трудно, - снова усмехнулся Хмелев. - Начальство
ваше в Москве, а мы с вами в Петрограде.
- Ничего, с этим сладим.
- Тэк-с, тэк-с... И на чем же прикажете договариваться?
- Какие приказы, полно вам. Об одном прошу: разойдитесь с миром. Не заставляйте
силой разгонять.
- Сколько сроку даете? - Хмелев поглядел прямо в глаза Чарнолускому, и тот поразился
его сходству с Розановым: тот же неприязненно-острый взгляд, немного брезгливый, как
на известном портрете, - старческое умное лицо, словно говорящее: я столько про тебя
знаю, а ты со мной вон как... Что говорить, у Розанова были причины так смотреть.
- Через неделю, думаю, мне придется докладывать об исполнении.
- Тэк-с, тэк-с... Ну, а причина? Непосредственный, ежели угодно, повод?
- Есть и причина, - понимая, что сейчас следует выдержать жанр и все договорить до
конца, ответил Чарнолуский. - Есть сведения, что в вашей тихой академической коммуне
занимаются отнюдь не только "Всеобщей культурой".
- Ну а как же! - просиял Хмелев. - Еще лексикологией, палеографией, морфологией...
Специалистов-то собрали - по всем областям гуманитарного знания!
- Я оценил вашу шутку, - холодно сказал Чарнолуский.
- Ааа, - протянул профессор. - Стало быть, бомбу делаем? В гимназиях-то, чай, все
учились прилично, химию помним... Собралась петербургская профессура да и соорудила
адскую машинку. Ашхарумова Машенька будет за Перовскую, я, знамо, за Кибальчича...
- Положим, бомбу вы вряд ли соорудите. - Чарнолуский не принимал игры. - По части
самоотречения, сколько могу судить, у интеллигенции не так все просто. Очень
комфортом дорожим. А вот о разговорах за общим столом кое-что стало известно, причем
не мне. Тут уж надо кого-то из ваших поблагодарить: есть во дворце человек, который
передает содержание почти всех разговоров.
- Ну, вы-то не можете не знать этого человека, - заметил Хмелев. - Сами же и
готовили...
- Перестаньте, Николай Алексеевич, - поморщился нарком. - Что бы я здесь делал, будь
у меня с самого начала план вас загубить?
- Вот я и не понимаю, что вы здесь делаете, - развел руками Хмелев.
- Прошу вас разойтись добром и уж по крайней мере тщательно проверить все свои
связи. Среди вас провокатор, говорю со всей ответственностью. И это не мой провокатор -
поверьте, я от тайной полиции в свое время потерпел и наших чересчур ретивых
пинкертонов, будь моя воля, осадил бы решительно.
- Тэк-с, тэк-с, - в третий раз проговорил профессор и вдруг преобразился. Он встал,
выпрямился в полный рост, очки его блеснули в свете керосиновой лампы. Перед
Чарнолуским стоял ни много ни мало Фауст, отвергающий сделку с Мефистофелем. - Вот
что я скажу вам, господин нарком. Учинить тут раскол и всеобщее друг за другом
шпионство вам никак не удастся. А что до разгона, то как вы намерены поступить?
Пожарный расчет пришлете или патруль?
- Думаю, все будет проще, - ответил Чарнолуский, тоже поднимаясь. - Сначала
прекратится снабжение, потом вывезем печурки. Они в больницах нужны. А силком
никого вывозить не станем, не надейтесь. Ваш брат интеллигент только в тепле
фрондирует, уж простите за резкость. Мучеников из вас никто не сотворит, не
беспокойтесь. Никаких разгонов, бастионов, равелинов...
- Да уж понятно, - кивнул Хмелев. - Что ж, предупреждение ваше я принял и полагаю
разговор оконченным. Время позднее, возраст мой, сами понимаете...
- Не совсем оконченным, не совсем, - прервал его Чарнолуский. - Ответьте мне,
Николай Алексеевич: на откровенность не напрашиваюсь, но что вам так-то уж в нас не
нравится? То, что мы правописание отменили? Так не верю я, что весь сыр-бор из-за
правописания! Вот скажите по совести: разве сравнимы наши меры с тем, что творили
Романовы? Разве по доброй воле мы продолжали войну? Разве не мы заключили мир,
поднимаем сейчас фабрики, покончили с невыносимой эксплуатацией? Или вам
незнакомы условия на питерских заводах (нет уж, минуточку, я договорю), или вы не
видели толпы нищих детей на улицах? Мы за полгода больше сделали, чем все последние
русские правительства. Или вам, нравилось, когда Распутин у руля стоял? Или вам
Николай Кровавый кажется идеалом просвещенного монарха? Что мы сделали-то вам
всем, скажите на прощание - и продолжим войну!
- А, - кивнул Хмелев, - вам во время перемирия пооткровенничать угодно... Чтобы
потом, так сказать, с утроенной яростью...Что ж, извольте. Я вам короче отвечу, чем вы
спросили. Любите поговорить, господин комиссар, - это вам на будущее. Лаконичней
надо с нашим народом, он нетерпелив. Так вот: очень уж мне хамские рожи ваши не
нравятся. Довольны ответом?
- Оченно вами довольны, барин, - невозмутимо ответил Чарнолуский. - И ведь какой
ответ-то безупречный: в иное время самому ответить бы за него пришлось. А теперь-то, в
дряхлой немощи, да на положении гонимого, - вполне можно положиться на благородство
противника. Ежели не проявит благородства - еще и носом ткнуть: вот как вы с нами,
престарелыми страдальцами... Это вам все можно - и выругать нас хамами, и заговор
сплести, и пострелять, ежели до дела дойдет. Так ведь?
- Уж вы удовлетворения не хотите ли? - с убийственной иронией произнес Хмелев.
- Куда мне, кухаркину сыну. Удовлетворен сверх меры. А мне урок: впредь с врагом не
переговариваться. Ну, честь имею. - Он повернулся идти.
- Сомневаюсь, - вслед ему съязвил Хмелев.
- Меньше сомневайтесь, - обернулся Чарнолуский. - Народ наш не любит
сомневающихся.
- Он не из худших, - сказал Хмелев вслух, оставшись один. Он давно научился
разговаривать сам с собой, чтобы не сойти с ума от одиночества, - привычка эта возникла
лет за пять до Елагинской коммуны. - Но в том и дело, чтобы противостоять дьяволу,
когда он ласков, а не когда грозен. Не люби его беленьким, а черненьким его всякий
погонит... Провокатором стал пугать. Умник. Он-то знал, кто доносил в Смольный о
заговоре.
- Либеральный идиот, - сквозь зубы ругал себя Чарнолуский, сбегая по лестницу. - Ну,
хорошо. Неделя - после пеняйте на себя.
Он понял теперь, что Корабельников прав во всем. Ему захотелось немедленно
увидеться с ним и как-то загладить сегодняшнюю резкость. В конце концов,
единственной его опорой среди петроградской интеллигенции осталась Крестовская
коммуна.
- Подождите, - бросил он матросу и быстро, в распахнутом пальто, пошел через мост на
Крестовский остров. Машине тут было не пройти - снег еще не стаял. Огни прилукинской
дачи приветливо горели среди темного Крестовского, как последний форпост города на
краю неоглядной тьмы.
На первом этаже, в жарко натопленной зале, бешено вращались полуголые танцоры.
Это козухинская студия под ритмичные прихлопы танцмейстера занималась
эквиритмическими танцами. По стенам эквиритмично плясали фантастические тени.
- Корабельникова нету? - спросил нарком.
- Как будто не приходил! - весело блестя глазами, отозвалась прелестная девушка лет
пятнадцати, одетая более чем легкомысленно. Вот где были юность, свежесть, надежда...
- Так, так... А где Драйберг и Камышин?
- У себя, - небрежно бросил Козухин. - Второй этаж, шестая дверь.
"Ну, совпадения", - подумал Чарнолуский.
- Добрый вечер, - приветливо улыбнулся он, входя в маленькую, тускло освещенную
комнату. - Ну что ж, товарищи. Я пришел к вам с приятной новостью.
- От приятного человека всякая новость приятна, - с мягкой пролетарской учтивостью
отвечал Камышин.
- Новость моя та, что миссию свою вы можете полагать оконченной, - сообщил
Чарнолуский, пожав руки друзьям-неразлучникам. - Вы свободны, возвращайтесь по
домам, присутствие ваше тут больше не нужно. Друзья переглянулись.
- Да вроде как нужно, товарищ народный комиссар, - помявшись, отвечал Камышин.
- Нужно, нужно, очень нужно, - закивал Драйберг.
- То есть как? - оторопел Чарнолуский. - Позвольте, но это решать мне!
- Да вроде как не вам, товарищ народный комиссар, - тем же сочувствующим тоном
произнес Камышин. - Мы не вашего подчинения, мы другого подчинения...
- Чьего же? - резко спросил Чарнолуский.
- Да это уж позвольте нам знать, - с внезапной наглостью произнес Камышин. - А то
спрашивают, спрашивают... Очень много стали спрашивать, вот и вы туда же, товарищ
народный комиссар! Сказано раз, сказано два: не вашего мы подчинения. Ну так и не
допытывайтесь, вам же хлопот меньше!
- Вам же меньше хлопот, конечно, - подхватил Драйберг. - Гораздо меньше вам же
хлопот, товарищ народный комиссар.
- Вы пожалеете, - серьезно сказал Чарнолуский. Обычно этот переход с добродушноиронического
тона на серьезный, не оставлявший сомнений в грозности его намерений,
удавался ему отлично, - но сегодня он уже не сработал с Хмелевым (который попросту
опередил комиссара, переведя беседу в иной регистр), а потому обречен был сорваться и
во второй раз.
- Очень, очень жалеем, товарищ народный комиссар! - воскликнул Драйберг. - Очень
жалеем, но только что же можно поделать. Очень, очень вам сочувствуем, дорогой
товарищ комиссар...
Чарнолуский хлопнул дверью и бегом спустился на первый этаж.
- Ну вот, - удовлетворенно сказал Камышин. - Вот как надо. Вот так вот потом и мы
вас.
- А потом мы вас, - широко улыбнулся Драйберг.
Дома Чарнолуский стремительно прошел в кабинет, сел к столу, написал прошение об
отставке, бросил его в камин и до утра просидел, сжимая голову руками.
18
А допустим еще такой вариант: происходит все-таки просмотр прежней жизни, грехов
в особенности, - и тут я вижу, что все мои грехи были не чем иным, как следствием одной
небольшой ошибки, дефекта души вроде близорукости или леворукости. И вот это
извлечено на свет и показано мне - то, что всю жизнь стояло на моих путях, закрывало
перспективу, ссорило с людьми. О, будь я в силах определить эту ускользающую материю!
Но она потому и задумана столь неуловимой, что при жизни ничего угадать нельзя -
таково условие. "Господи, если бы я увидел себя - я бы увидел Тебя", любимая фраза из
Августина, но если бы я увидел себя, Господа можно было бы понять разве что от
противного. Оскольцев с каждым днем все больше ненавидел себя. Прежде у него бывали
минуты истинного упоения своим даром, почти самолюбования, - но как было любить эту
дрожащую тварь, со дня на день ожидающую гибели? Он месяц не мылся, последняя баня
была в начале марта; отец передал ему две смены белья, и больше у него не было ничего.
Без ремня, в спадающих штанах (как будто тут было где повеситься), полубезумный,
отчаянно сосредоточенный на ежедневном, ежеминутном переживании собственной
гибели, - он был так себе мерзок, что, ей-Богу, заранее оправдывал своих убийц.
Итак, итак. Не будем отвлекаться. Он увидит наконец то, что ему подспудно мешало на
каждом шагу, то, что раздражало еще гимназических товарищей, превращая его в вечного
чужака, бросалось в глаза соученикам в университетскую пору, когда он всей кожей
ощущал недоверие, подозрительность, нежелание пускать его дальше определенного
предела; сколько раз он вынужден был превращать в шутку разговор, дошедший до этой
точки! Его не приближали, не любили, не желали делить с ним какую-то общую тайну.
Поездки, наука, лихорадочные метания из одной экзотической области знаний в другую -
все было из-за этого, только книги не могли выставить против него роковой заслон и
нехотя, с презрением открывались. Там, по всей вероятности, тайну ему раскроют, и все
незаметные, но главные узлы его жизни будут перевязаны. Все будет прожито заново, но
уже без врожденного вывиха: судьбу вправят. И, с ужасом и облегчением оглядываясь на
тот путь, ошибочный, черновой, - он заплачет сладкими слезами прощенного.
Допустим теперь самое страшное. Сознание сохраняется и в могиле... но ведь это
страшней, чем проснуться в гробу? Параллельно с разрушением тела идет разрушение
сознания - гниение, зловоние, забвение слов; медленная деградация, на которую он
обречен уже сегодня. Не может же быть, чтобы все сразу гасло? Страшнее всего бред,
полусон; допустим даже, что будет Страшный суд - но не в этом ли полусне придется
пребывать до Страшного суда? Пройдут годы, поколения, сама земля, быть может,
исчезнет, - а я все буду ждать своей участи, без конца пересматривая все один и тот же
сон о своих тридцати пяти годах... нет, нет, немыслимо, я не могу и представить этого
изощреннейшего мучения. Но и вечное мучение было не так страшно, как вечное
отсутствие, с которым не могла примириться его все еще живая, все еще жаждущая душа.
Гуденброк мучился тоже. У его мучений была куда более земная причина: у
Гуденброка болел зуб. Бродский вдруг разрешил продовольственные передачи, и жена
Гуденброка принесла в Петропавловскую крепость кусок сала. Сало это она выменяла на
Сенном, отдав за него прекрасный пуховый платок, подаренный мужем во время поездки
по русскому Северу. Поделили кое-как, откусывать пришлось зубами - нож не полагался;
на фоне гнилой капусты и мерзлое желтое сало было деликатесом: Гуденброк принялся
жевать шкурку, что-то в зубе мудрости хрустнуло, а через сутки он уже на стену лез от
боли. Полоскал вечерним кипятком - тщетно; утром следующего дня едва задремавший
Оскольцев проснулся оттого, что бывший товарищ министра по делам национальностей
бьется головой о стену. Безумные глаза его были широко открыты, на щеке явственно
дулся флюс. Тут с Оскольцевым случилось странное: приказ держать их взаперти, пока
сами не передохнут, возник в его сознании и утвердился там мгновенно. Он все понял - их
попросту морят унижением, страхом, неопределенностью, а чтобы продлить мучения -
разрешили проклятое сало; он подбежал к двери и заколотился об нее всем телом.
- Караул! - орал он. - Ка-ра-ул!!!
В дверь просунулся Крюков. Он в недоумении уставился на Оскольцева, прежде не
замеченного ни в каких непорядках. В том же недоумении смотрели на него
проснувшиеся четверо - Ватагин, Головин, Соловьев и Карамышев.
- Вы не смеете мучить людей! - завизжал Оскольцев, не узнавая собственного голоса. -
Во врачебной помощи не отказывали и в Бастилии! Немедленно врача!
- Чего с тобой? - откровенно забавляясь, спросил Крюков.
- Человек третий день мучается зубной болью, у него кость воспалилась!
- Оставьте их, - простонал Гуденброк. - Им же это в радость...
- У кого кость? - переспросил Крюков. - Кто тут больной?
Оскольцеву отчего-то казалось предательством показать на Гуденброка, но он
понимал, что неподвижно стоять - еще хуже. И он показал на него.
- Щас, - со злорадным предвкушением проговорил Крюков. Он положил вонючую
грубую пятерню Оскольцеву на лицо и с силой толкнул его. Оскольцев не удержался и
рухнул на пол.
- Господи, зачем вы, - страдальчески посмотрел на него Гуденброк. - К чему...
Все молчали. Через четверть часа по коридору протопал Крюков.
- Больной, с вещами на выход! - радостно проорал он. - Ступай, враз вылечим!
Вечером этого дня Оскольцев впервые потерял сознание. Он очнулся от того, что
Соловьев бил его по щекам и дул в лицо.
- Слава Богу, жив, - произнес он. - Милый, не убивайтесь вы... Вас никто не винит!
- Он не вернулся? - прошептал Оскольцев. Соловьев покачал головой.
- После вашего столь внезапного бегства, - непрестанно жестикулируя и бросая на
Таню восхищенные взгляды, рассказывал Маринелли в корчме "У Селима", - после
вашего столь объяснимого теперь бегства мы с Ростиславом тоже не виделись. В отличие
от вас пленная прелестница не ожидала нас в Крыму. (Он так и выразился - "captured
beauty"; Таня хихикнула. Она смотрела на Маринелли с таким обожанием, что, не будь
итальянец так комичен, Ять не на шутку взревновал бы.) Утром я отправился нанимать
повозку до Ялты. Благослови Бог Ростислава, уведшего нас от комиссаров! О каком
вообще насаждении искусств можно тут говорить, когда у них в руках одно здание в
центре города? Никто не знает, чья власть, крестьяне скептичны... о, ни в одной стране
мира нет таких скептичных крестьян! Никто не хочет везти в Ялту. Наконец, в одном
дворе вижу рыдающего ребенка, показываю ему все, что умею, влюбляю в себя pauvre
enfant и с помощью пяти русских слов, которые знаю, умудряюсь растопить лед. Его мать,
огромная русская ba-ba, запрягает чахлую лошаденку - и везет меня в телеге; как
несчастное животное сдвинуло с места телегу, в которой нас было двое, - не постигаю. От
перевала она предлагает мне следовать пешком, ибо уже недалеко; к следующему утру я и
впрямь в Алуште. Там полный разброд, все попытки заработать тщетны, постоя нет,
гостиница разграблена. Если бы не благородный юноша - о, благороднейший юноша, -
если бы не юноша, участь несчастного тенора была бы поистине ужасна. Но есть, есть еще
чуткие души! Он определил Маринелли на постой к the tartarians, нет, не говорите мне, что
их подлинное имя другое, - они сущие дьяволы, несмотря на кроткий вид. Посмотрите
только, как они скалятся. Татары обещали отвезти его в Ялту. Однако вчера утром
прискакал на пузатой лошадке какой-то человек из Гурзуфа и поднял все татарское
население Алушты отбивать город от ужасного захватчика, запретившего торговлю. Я все
это узнал от благородного юноши. Мои tartarians рванулись в Гурзуф, а так как это по
дороге в Ялту, я отправился с ними. Мне дали крошечную лошадь, за жизнь которой я не
поручусь теперь, - хотя настоящий наездник, друзья мои, всегда облегчает путь коню.
Одно дело - поднять балерину, которая весит шестьдесят фунтов, и совсем другое - куль
муки того же веса. Маринелли - прекрасные наездники, это у нас в роду. И вот я здесь и
не теряю надежды покинуть Россию морем, ибо в Ялте наверняка есть иностранные суда:
не убивайте меня сразу, не говорите, что это не так!
- Я еще не был в Ялте, - улыбнулся Ять.
- Но как?! Как вы могли?! Впрочем, я понимаю вас. Я тоже шагу не сделал бы от the
beauty, особенно в такое время. Но кто такой этот захватчик, упразднивший рынки?
- Ах, все это вовсе не так серьезно. Кукольный переворот. Я немного знал его по
Петербургу.
- В Петербурге все друг друга знают! Удивительная страна Россия: образованный слой
так мал, что все знай ударяются друг о друга. Впрочем, Италия и того меньше... Как он
умудрился завоевать город?
- Боже мой, он никого не завоевывал. Здесь сейчас царствует тот, кто войдет и
прикажет. Я с наслаждением наблюдаю весь местный калейдоскоп: мы уже видели
большевиков, это не страшно, видели Город Солнца в духе вашего Кампанеллы, теперь
увидим национальное татарское правление. Еще не было только республики и анархии, но
все впереди.
- Свобода не благоприятствует искусствам, - назидательно произнес Маринелли. -
Боюсь, я не заработаю в Ялте... И что делать, если меня не возьмут на корабль?
Прикажете наниматься матросом? Ять, не заняться ли нам развитием татарской
культуры? Ведь нас, в конце концов, за этим прислали: развивать культуру победителей.
Кто же знал, что победителями окажутся именно татары; но ведь на всякого гунна
найдется варвар, а на всякого barbarian - tartarian! Татар победит только тот, кто проще
татар, то есть тот, у кого нет даже и нации. Кто это будет, на ваш вкус? Море?
Растительность?
- Русские, - рассмеялась Таня. Маринелли просиял и поцеловал ей руку.
- В самом деле, у русских нет десятой доли тех ограничений, которые соблюдают
татары! Они недоверчивы к чужим, их дочери целомудренны, их вера строга - русские же
вбирают в себя все и не слушаются никакого закона! Жаль только, что русские так
неоднородны. Есть верхний слой, чья жизнь состоит из сплошных табу; есть нижний слой,
которому можно все. Держу пари, что этот ваш запретитель рынков (bazaar-banner) из
вашей интеллигентской породы!
- Во всяком
...Закладка в соц.сетях
