Жанр: Драма
Орфография
...ька. Очень убедительно отдарились за
мою идею.
- Да ведь я всерьез, - тихо и обиженно проговорил Стрелкин, и Ять устыдился
сомнений.
- Сколько детей было?
- Человек семь, может, восемь.
- Не знаю, - сказал Ять после долгой паузы. - Может, и впрямь ночная школа нелюдей,
а может, просто какой-нибудь сумасшедший решил, что ночью гулять благотворнее. Вот и
собрал кружок последователей, гуляет по ночам с их детьми - нынче знаете сколько
идиотов?
- Нет, нет, - убежденно ответил Коленька. - Все не то. Это школа, школа маленьких
убийц. Ничего не боятся, никого не жаль.
- Хотите, сегодня вместе сходим посмотреть? - предложил Ять.
- Ну уж нет, - твердо отказался Коленька. Это было на него не похоже - в иное время он
зубами ухватился бы за такую тему. - Я и днем туда больше не зайду.
Ять так и не узнал, был ли это талантливый розыгрыш, случилась ли у Стрелкина от
холода и от любви галлюцинация, или и в самом деле темные начали воспитывать армию
маленьких солдат. Но только весной семнадцатого шафранных нищих становилось все
больше, и вели они себя все свободнее, - когда-то едва решались днем ходить по улицам,
жались по углам, робели, втягивали голову в плечи, словно ожидая удара, а теперь
внаглую расхаживали по Невскому. Подаяния почти не просили - только стояли у домов,
подпирали стены и выжидательно приглядывались. Со Стрелкиным Ять о них больше не
заговаривал.
2
О всяком человеке можно сказать мало определенного, о Яте - еще меньше. Лет ему от
роду было тридцать пять, он был высок ростом, худ, женат, но с женой не жил десять лет.
Ему нравились путешествия, таинственные истории, компании стариков и молодежи.
Ровесники всегда казались ему взрослыми, а потому неинтересными людьми. Он часто
смеялся во сне, смеялся бы и наяву, но был для этого слишком хорошо воспитан.
Подписываться Ятем он стал с двадцати лет - с тех пор, как начал публиковать в
"Пути", "Глашатае" и "Веке" корреспонденции и мелкие рассказы. На досуге изучал
труды нескольких полузабытых литераторов и потому состоял в Обществе любителей
словесности, на заседания которого регулярно являлся. Ему, возросшему в среде
разночинной, всегда на грани бедности, - мила была атмосфера академических собраний
и профессорских семей, где утонченность, почти изнеженность так странно сочеталась с
душевным здоровьем. Он играл немного в карты, симпатизировал кадетам, был одно
время корреспондентом во второй Думе и на фронте, а потому давно понимал, что скоро
все кончится. Однако понимал он и то, что хорошо кончиться не может: одна пошлость
сменяет другую, зло побеждается только еще большим злом, и нет никаких оснований
полагать, что когда-нибудь выйдет иначе.
У него имелись, как положено, имя, отчество, паспорт - причем квартира, снимаемая в
шестиэтажном доме на Большой Зелениной, была записана по договору с домовладельцем
на обыкновенную, хоть и не распространенную русскую фамилию. Фамилия эта, в свою
очередь, была псевдонимом его отца, рано умершего врача и притом еврея-выкреста.
Однако сам Ять давно называл себя Ятем, и по этому псевдониму знала его небольшая, но
преданная аудитория. Псевдоним он взял не из трусости, не потому, что не любил
отцовскую фамилию: она была не хуже, чему прочих. Ему нравилась буква. Ять и себя
считал условностью, которая только по бесконечному терпению Божию не упраздняется.
Но он знал, что без него нечто неуловимое сдвинется и перестанет существовать.
Врожденная грамотность давала ему единственное преимущество перед
одноклассниками: он не был ни сильнее, ни красивее, ни богаче прочих - хотя тонкое его
лицо и серьезные серые глаза нравились женщинам, - но то ли от детской привычки к
непрерывному, даже за едой, чтению, то ли в силу особого таланта он всегда точно знал -
когда в слове ять пишется, а когда нет. Он считался в классе экспертом по вопросам
правописания. Со временем Ять все чаще задумывался о том, что правописание, в
сущности, лишний ритуал, - но в мире только то и прекрасно, что не нужно. Насущных
вещей Ять терпеть не мог.
Впрочем, нужно ему было немногое. После горьких и благотворных событий,
случившихся в его биографии за два года до осени семнадцатого, он в полной мере оценил
прелесть добровольного, с опережением, отказа. Главное было - остаться в одиночестве,
без надежд и с минимумом вещей. Но вот что было страшно: усыхая, отказываясь от
излишеств, привыкая обходиться ничтожной малостью, он все отчетливей чувствовал, что
не приближается к смерти, а только удаляется от нее. Мир вокруг него рушился, уже
осыпались дома и срывали вывески - сам же он чувствовал себя все более крепким и
живучим. Ничего не желая, никого не жалея, почти ни о чем не помня, он стал вдвойне
стоек, как дерево без листьев, - и в этой-то неубиваемой жизни, лишенной всего, для чего
жизнь дана, была особенная тоска.
Тело его иссохло, натянулось, как струна. И он порадовался, когда наступила зима,
начисто лишенная надежд и красок. Словно падал, падал и достиг наконец дна бездны;
знать бы тогда, как далеко было дно.
Как он прежде любил зиму! С давних, детских времен в ней было что-то волшебное. За
месяц до Рождества начиналось преображение витрин, их ликующее изобилие, в котором
и благодушный окорок, и тающий от счастья сыр обретали особую одухотворенность. И
осетры с приколотыми к ним раками, и угри, и сиги сияли кроткой жертвенной любовью,
готовясь украсить семейное пиршество. Это были уже не отрады, чревоугодника, но
равноправные участники мистерии, в которой само сложное, продуманное устройство
быта перестает служить комфорту и становится формой служения божеству. Ять не знал
ничего трогательнее, чем приготовления к елке, и не подарки нравились ему, а то, что их
заботливо заворачивали и изобретательно прятали. Все служили друг другу. Жалок и
умилителен тот, кто с благодарной улыбкой принимает угощение, но умилительней тот,
кто в предвкушении чужого счастья готовит тонкое блюдо, раскладывает сложные и
прекрасные вещи в осиянной электричеством стеклянной витрине, заворачивает подарки
и
заботливо прячет сюрпризы. Если Ять ребенком и мог помыслить Бога, он мыслил его
таким - приготовившим бесчисленные сюрпризы для вечного праздника.
Теперь витрины были мертвенно-пусты, кое-где заклеены газетами, где-то и вовсе
разбиты. Смерть больше не превращалась в сказку, с нее навеки слетел романтический
флер, кончились декадентские игры - и она стояла над городом, во всей своей
чудовищной скуке. Праздник гибели кончился, начались ее будни. Но чем скучней и
безвыходней были эти будни, тем большую силу жизни ощущал в себе Ять, - слепую силу
растения, которому все равно, есть еще электричество или его не было никогда.
Последняя веселая ночь Ятя случилась с двадцать пятого на двадцать шестое октября,
когда редактор его газеты "Наша речь" Мироходов откомандировал его в штаб обороны
города. Слухи о выступлении носились по Питеру, кто выступает - никто не ведал. Штаб
обороны города находился в левом крыле желтого здания Генерального штаба. Пропусков
не спрашивали. В здании с клетчатыми затоптанными полами, грязной лестницей и
душным запахом сырого шинельного сукна сновали люди, которым решительно некуда
было спешить: все чувствовали смутное возбуждение и не знали, что с ним делать. Так
больной незадолго перед концом приходит в себя и начинает беспокойно шарить по
одеялу, озираться, мычать - но обманываться этим возбуждением не станет и самый
жизнерадостный лекарь.
Ять попросил дежурного провести его к кому-нибудь из руководителей штаба, ему
указали дальнюю дверь, и он вошел в прокуренную комнату, где над картой склонялось
несколько белозубых, смеющихся офицеров. Ять не понимал, над чем смеялись, но
отчего-то легко разделил общее лихорадочное веселье. Он представился и
поинтересовался, кто возглавляет штаб обороны. Ему назвали фамилию, которую он
записал и тут же забыл.
- Можно ли его видеть?
- Естественно, можно. Но он теперь занят.
- Я понимаю. Правда ли, что ночью город будет взят?
- Неправда, конечно. Кому он нужен?
Все снова расхохотались. Входили и выходили замерзшие, возбужденные люди,
задавали бессмысленные вопросы, и сам Ять чувствовал себя на нервном подъеме, какой
всегда переживаешь в эпицентре больших событий. Долгое ожидание наконец
разрешалось не пойми чем. История взяла дело в свои руки, можно не суетиться - отсюда
происходило и странное облегчение, которое чувствовали все. Никаких больше
обязанностей, только смотри.
Он еще дважды спрашивал сновавших мимо людей, иногда даже кивавших ему, как
знакомому, - кто руководит обороной. Называли все время разные фамилии; в память ему
врезался отчего-то генерал Каковский, ужасно смешная фамилия. В третьем часу вдруг
грянул взрыв - стекла задребезжали, кто-то ясно сказал: "Это с Невы", на площади внизу
протрещали и затихли выстрелы. Люди в коридорах задвигались быстрее. Ять бродил из
комнаты в комнату, как пьяный. Никто ничего не понимал.
- Скажите, но город обороняется? - спросил он усатого краснолицего полковника, все
время сморкавшегося в огромный пестрый платок.
- А как же, - серьезно ответил полковник. - Обязательно обороняется, все в наших
руках.
- А где генерал Каковский? - тоном знатока поинтересовался Ять.
- Каковский? - переспросил полковник. - Вероятно, на укреплениях.
- Каких?
- Каковских, - еще серьезнее ответил полковник. - На каких же еще.
- А, - кивнул Ять. - А кто руководит обороной?
- Генерал Чхеидзе, - с ласковой улыбкой ответил полковник. - Усач, красавец. Гроза
женского полу. Не пропускал ни одной юбки, страстно любил кахетинское.
- Но главное, что все в наших руках, - уточнил Ять.
- Разумеется, - пожал плечами полковник. - В чьих же еще. Красавец, усы - вот! (Он
руками показал усы.) Тифлис от него стонал.
Все было похоже на опасную, щекочущую игру. Игра называлась "Оборона города".
Правила заключались в том, чтобы ничего не оборонять, но старательно делать вид -
ходить, нервничать. Когда забелел рассвет и клочья ночи, живописно располагаясь по
окоему, принялись выцветать, Ять снова увидел давешнего полковника.
- А все-таки кто руководит обороной, mon colonel? - спросил он, почему-то переходя на
французский.
- Генерал Огурчиков, - серьезно отвечал полковник.
- Не слыхал о таком, - столь же серьезно произнес Ять. - Любят ли его в войсках?
- Видите ли, - приблизив к нему лицо, выпучив глаза и переходя на ужасный шепот,
сказал полковник. - Я никому об этом не говорю, вам первому. Разумеется, это не для
печати. Запишите и немедленно опубликуйте. Дело в том, что огурчики, находящиеся под
его командой, - страшные фанатики, не останавливающиеся ни перед чем. Генерал и сам
не всегда способен остановить их. Поэтому город вне опасности, совершенно вне
опасности...
- А как же поручики? - спросил почему-то Ять.
- Ни поручики, ни голубчики не остановят огурчиков! - воскликнул полковник, и на
этих словах Ять проснулся. Разумеется, никто не послал бы его в штаб обороны города, он
сроду не писал ни о чем подобном. Но трудно было сомневаться, что в штабе царило
именно такое бессмысленное возбуждение, а о беспрерывной смене начальников штаба
он прочел два дня спустя в корреспонденции Арбузьева, нового автора "Пути". Этот
веселый сон Ять вспоминал потом часто.
Тридцатипятилетие Ять решил праздновать в одиночку - кому было до праздников
пятнадцатого декабря семнадцатого года? Он уже за месяц знал, чем побалует себя. В
десять утра он встал, побрился, подстриг усы, надел все лучшее и пешком отправился к
Клингенмайеру. Надо было зайти еще в Лазаревскую больницу - его кое-кто ждал, хотя
праздник его там ровно ничего не значил. Но это можно и позже - сначала в гости. Ять
никогда не мог понять, на что живет Клингенмайер. Продавал он мало, прикладного
значения его товар не имел, а историческими разысканиями и в более благополучные
времена нельзя было заработать. Деньги его были такого же таинственного
происхождения, что и вещи в лавке, - и, право, окажись Ять перед выбором: узнать о
Клингенмайере что-нибудь определенное или остаться в неведении, - он замкнул бы слух.
Таинственный собиратель владел лавкой на углу Большого проспекта и Лахтинской, в
крошечном полуподвале. "Д-р Фридрих Клингенмайер. Раритеты и древности" - гласила
желтая вывеска. Завсегдатаи полуподвала были немногочисленны, но даже и среди этой
избранной публики немногим удавалось запомнить, по каким дням и в какие часы
открывает свою сокровищницу прихотливый доктор. Только единицы, избранные среди
избранных, знали, что лавка открывается, когда ему заблагорассудится. Ятю повезло -
замка на двери не было; он вошел, и зеленый от старости колокольчик известил о
посетителе копавшегося в запасниках хозяина. Клингенмайер в линялом рабочем халате
(который выглядел на нем словно расшитый звездами) появился из глубины своей лавки,
соткавшись из полумрака и пыли. У этого немца (а впрочем, кто знал наверное, что он
немец?) была внешность не то персидского звездочета, не то иудейского мудреца: темносмуглое
пергаментное лицо, тонкий, с горбинкой нос, мягкие морщины.
Не все догадывались о принципе, по которому Клингенмайер отбирал свои вещицы, и
уж вовсе никто не делился догадками; в "клубе Клингенмайера" публика была
немногословная. Иногда хозяин, подразумевая в посетителе знатока (хотя заглянуть к
нему мог и случайный прохожий, привлеченный вывеской), любовно показывал вполне
заурядный предмет: "Поглядите, что я раздобыл. Удивительная вещица, не правда ли?" - и
гость послушно изображал восхищенное внимание, пристально разглядывая крышечку от
чернильницы, кукольный ботинок или лорнет на черепаховой ручке, какой можно было
увидеть у любого инспектора провинциальной гимназии: "Да, редкая вещь". "Не то слово,
милостивый государь, не то слово", - кивал Клингенмайер и возвращался к своим
запасникам.
Ять тоже не был уверен, что разгадал тайну этого хаотического отбора, но - и это
лишнее доказательство того, что чужие тайны мы склонны подменять собственными, - в
душе полагал, что Клингенмайер ценит лишь причудливые ухищрения без особого
практического смысла. Положим, лорнет зачем-нибудь еще нужен, хотя большинству
такие штуки служат только для украшения; но вон та чашечка слишком хороша, да и
маловата, чтобы из нее пить, а эта пуговица ничего не стоит без сюртука, а музыкальная
шкатулка давно не играет, а толстенная свеча прямоугольного сечения попросту не будет
гореть, ибо некуда стечь воску и пламя захлебнется через три минуты; но именно триумф
красивой бессмыслицы, избыточных, отягощающих условностей был Ятю мил в
подвальной лавке. Словно все вещи мира, изгнанные из него за бесполезность, сошлись
тут, чтобы послужить оправданием пренебрегшему ими человеческому роду.
Впервые Ятя привел сюда Грэм, сам неутомимый собиратель чудаков и чудачеств.
Мальчик, выросший на фантазиях Верна и Купера (но на чем же и было расти ребенку
конца столетия, если русская словесность, как истеричная барыня, предоставила детей
западным гувернерам), Ять обожал вещи, приплывшие издалека. Тут были корабельные
компасы, словно спасенные с роскошных затонувших кораблей начала века -
самонадеянных трансатлантических великанов; и талисманы, не иначе как найденные в
карманах полярных исследователей, замерзших в трех милях от спасительного лагеря, на
возвратном пути от полюса, пятью месяцами ранее открытого удачливым, скучным
норвежцем; и дедушкины табакерки, и бабушкины веера, сами собой ложившиеся в
четырехстопные ямбы. Тут был бледно светящийся фосфорный цветок со старого
бального платья, коробка французской пудры тридцатых годов безвозвратного века,
серебряная с чернью стопочка, отбившаяся от пяти сестер, желтый мужской перстень
слоновой кости с кружевным, ажурной сложности узором и почти в цвет ему женская
перчатка с неизвестного, скорей всего несчастного венчанья. Но больше всего Ять любил
американские сигарные коробки - иные с кубинскими сигарами, иные уже без всяких
сигар; он любил их густой, кирпичный, темно-красный цвет фабричной стены в час
заката. Его плотная, винная, насыщенная густота была для него цветом скитаний, великих
пространств и кровавых стычек. Впрочем, любил он и тусклые золотые цепочки,
соседствовавшие с безвкусной, грошовой бижутерией, которая среди запасов
Клингенмайера отнюдь не казалась бедной родственницей, а чувствовала себя на месте и
гордо поглядывала на посетителя: здесь оценивают не так, как у вас, словно говорили все
эти стеклянные бусы и перламутровые крымские брошки.
Был тут и разряд вещей, особенно любимых Ятем и не продававшихся: Клингенмайер
держал их, как говорил, для обзора. Это были талисманы, доставшиеся ему от прежних
владельцев в подарок, в оплату таинственных услуг или попросту на хранение, когда они
уже потеряли силу, а то и начали источать зло, как бывает с перебродившими
эликсирами. Талисманы были прекрасны неприметностью, бедностью - огарок, муаровый
бант, кукольный глаз, башмак, монета, бусина, четвертка бумаги с обрывком счета,
записанного порыжевшими чернилами, одинокий валет из старой колоды (все еще франт
- подкрученные усики, выцветший румянец на девически-чистых щечках), витой
шелковый шнурок, плоский и ломкий засушенный цветок из гимназического гербария,
задачник Магницкого с вписанными карандашными ответами, игральная кость, коготь
неизвестного дракона (а при ближайшем рассмотрении, скорей всего, куриный),
бархатная подушечка с запахом пряной, сухой, мелко крошенной травы, - все это было
разложено на шести полках высокого, загнанного в темный угол шкафа красного дерева с
резьбой.
Собирался в лавке небольшой кружок чудаков, сходившихся нечасто, в последнюю
пятницу четного месяца; бывал чай с неведомыми травами в крошечной круглой комнате,
где священнодействовал сам Клингенмайер без прислуги и родни; бывали экзотические
гости, большей частью путешественники, рассказывавшие о бурях и островах; спириты,
эзотерики, теософы и знатоки масонской символики; был даже один кельтолог, после
доклада о Бэде-проповеднике спокойно сообщивший, что Дума наводнена масонами и
многие из них имеют доступ к государю. Клингенмайер редко участвовал в беседах,
иногда только сыпал ароматическую соль на тонкое медное блюдце, поддерживаемое
бронзовым негритенком. На коленях у негритенка стояла свеча, блюдце нагревалось, и
кристаллы распространяли сладкий, тягучий запах. От него хотелось и спать, и
бодрствовать - слушать и слушать, плыть по ленивым, знойным волнам; Ять мечтал
выпросить себе щепоть этой соли. После собрания Клингенмайер обыкновенно вручал
докладчику, а то и гостям (некоторым, всегда избирательно) прелестные мелочи,
бесценные и не стоящие ни гроша. Так Ять получил от него фарфоровых котят в корзинке,
гимназическую чернильницу-непроливайку и с особенным значением врученную
соломенную шляпу ("Вещь непростая, и вы еще не знаете, как она вам пригодится"; пока
не пригодилась никак, ждала своего часа). Клингенмайер явно заранее отбирал подарки,
заботливо упаковывал их - разворачивать разрешал только дома, по возвращении с
пятничного сборища - и порой сопровождал странными стишками, вроде: "Вот ключ от
истины. Внимательно смотри: четвертый нужен там, где соберутся три". Этой запиской
он напутствовал Грэма, вручив ему старинный ключ неизвестно от чего. Разумеется,
антиквар дурачил гостей, но они относились к его запискам с исключительной
серьезностью - возможно, впрочем, наигранной, в духе всего этого клуба чудаков.
Удивительно было, как уцелел и полуподвал, и вывеска с немецкой фамилией во дни,
когда - сперва с благословения жандармерии, а затем и в июле, уже при Керенском, - в
Питере громили немецкие магазины, пекарни и кофейни. Как только начали бить стекла,
Ять кинулся в лавку Клингенмайера, но там на дверях висел замок, тоже не нашенский,
древний, пудовый, - на такие запирались немецкие амбары времен Реформации. Никто не
тронул Клингенмайерова жилища - то ли народ на Петербургской стороне был тише, чем
на других окраинах, то ли вывеска была больно убога, то ли наличествовало высокое
покровительство, незримая опека законспирированных правителей России, бывавших на
таинственных пятницах с историческими и географическими докладами. Впрочем,
никакая охранная грамота не остановила бы толпу; Грэм в своей манере замечал, что
вывеска Клингенмайера не всякому видима.
Итак, Ять вошел, колокольчик приветствовал его, и Клингенмайер из глубины лавки
выплыл, словно по воздуху, навстречу посетителю.
- Ждал вас, - обратился он к Ятю по имени-отчеству, - ждал и знал. Из господ
завсегдатаев самый стали неаккуратный. Могли бы почаще наведываться. Голос у него
тоже был сухой, шелестящий, по-немецки приглушающий звонкие согласные.
- Докучать боюсь, - признался Ять.
Клингенмайер ничего не ответил, только улыбнулся тонкими губами, словно желая
показать, что оценил учтивость, излишнюю между своими.
- Что скажете? - спросил он, пожимая Ятю руку и подводя его к старинному книжному
шкафу, на полках которого так естественно выглядели бы колдовские фолианты с
рецептами любовных зелий, но на самом деле теснились на равных правах подшивки
"Нивы", разрозненные тома из немецких и французских "Сочинений" забытых авторов,
брошюры о русском сыщике Кобылкине, пособия по кораблестроению, морские уставы и
лубочные книжки. - Посмотрите приобретения, есть и для вас кое-что, но это после.
Никогда не было понятно, что следует отвечать на приглашающее "Что скажете?" -
спрашивал ли Клингенмайер о своих последних приобретениях или о последних новостях
гостя. Ятю, однако, хотелось поговорить о творящемся вокруг, ибо собственные догадки
были слишком страшны, но он не знал хорошенько, с чего начать.
- А у вас все по-старому, - сказал он, осматриваясь.
- Что ж в последний раз не были?
- А кто приходил?
- Все свои, я гостей не звал, - отвечал Клингенмайер, протирая бархоткой старинный
деревянный глобус с приблизительными, давно уточненными очертаниями континентов и
без Антарктиды. - Говорили об алеутских способах обогрева жилищ.
- Вовремя, - заметил Ять, подивившись, однако, постоянству хозяина и завсегдатаев:
последняя пятница четного месяца случилась двадцать седьмого октября. - И как вам все
это? Клингенмайер пожал плечами.
- Историка чем же удивишь, - произнес он так, словно тысячу раз уже переживал
подобные перевороты, и не во сне, а наяву, в своих агасферских странствиях. - Ждите
реставрации.
- Что ж, и Романовы? - не поверил Ять.
- Какая разница, Романовы, Обмановы. Если Романовы, это еще не худший случай. У
них на настоящую месть уже сил нет. Хуже, если свои вырастут, эти такого натворят, что
девяносто третий год пикником покажется. Никогда нельзя казнить царя: если бы
вернули Луи Капета, он бы стольких не выморил. Простил бы на радостях.
- А Керенского никак уже не вернешь? Клингенмайер покачал головой.
- Вы что же, хотите Керенского?
- Не его, а...
- А его и не было, - твердо сказал Клингенмайер. - Все идет своим ходом, и чтобы
построить новую империю, надо до конца развалить эту. Тогда все с восторгом встретят
царя: батюшка, как хочешь лютуй, лишь бы ты! Собственно, еще Луазон... Ну да Бог с ним.
Что у вас-то?
- Да пишу, покуда есть газета. Ну и для себя по мелочи. Я начал тут одну вещь, но не
думаю, что доведу до ума. Либо растеряю интерес, либо станет не до писаний.
- Никогда так не станет, - значительно произнес Клингенмайер.
- Да какой же смысл?
- За слово "смысл" я скоро буду брать штраф, как в оны времена, при наполеоновском
нашествии, брали за французский язык. Вы говорите, смысл, - он безошибочно вытащил
из шкафа небольшую книгу в желтом кожаном переплете. - Полистайте-ка, а потом
говорите о смысле. Ять внимательно просмотрел книгу, но не понял хода
клингенмайеровской мысли и честно признался в этом.
- Вот и весь смысл, - улыбнулся Клингенмайер. - Он заключен в ней, и вы же не
скажете, что его нет?
- Вероятно, есть.
- Уверяю, настанет день, когда он станет для вас яснее ясного. А пока и не
спрашивайте никого. Лучше вообще не показывайте кому попало.
В этот миг снова зазвонил дверной колокольчик, и в дверях возникла тощая долговязая
фигура в башлыке. Этого посетителя Ять, сколько можно было разобрать в полумраке, не
знал.
- Фридрих Иванович, - негромко позвал вошедший.
- А, здравствуйте, здравствуйте, - Клингенмайер пошел навстречу новому гостю.
- Я решился, Фридрих Иванович, - твердо сказал вошедший. Клингенмайер помолчал.
- Что ж, - сказал он после паузы. - Решившихся не отговаривают, это было бы
неуважением к их решимости. Не стану приводить вам аргументов, прошу только еще раз
взвесить... Вы всегда можете забрать, если передумаете.
- Вряд ли, - длинный криво усмехнулся. - Я знаю, что делаю.
- Да пройдите же сюда, что в дверях стоять...
- Нет, нет, я на секунду... Вот, - гость порылся в карманах и извлек небольшой круглый
предмет, завернутый в газету; Ять пригляделся - это был эсеровский листок "Знамя
труда", газетенка гнусней некуда. Клингенмайер бережно, как драгоценность, принял
сверток и, не поблагодарив, не заплатив, направился обратно к Ятю.
- Я могу надеяться? - спросил долговязый.
- Можете быть совершенно уверены.
- Ну, прощайте.
- В любом случае до свидания, - строго сказал Клингенмайер. - Помните, этот дом
теперь ваш дом.
- Хорошо, кабы так, - долговязый еще раз усмехнулся, постоял в дверях и торопливо
вышел. Колокольчик жалобно тенькнул ему вслед.
- Кто это? - спросил Ять.
- Покупатель, из постоянных, - уклончиво и, как показалось Ятю, с неохотой отвечал
антиквар. Он осторожно развернул круглый предмет, и в руках его оказался стеклянный
шар с домиком и снежным бураном внутри. Клингенмайер несколько раз встряхнул
игрушку, и бумажный снег взвился над крышей домика, а потом снова устлал ее и
бархатную зеленую лужайку вокруг. Славная вещица, но ничего особенного - такие
продавались накануне Нового года в каждом игрушечном магазине. Клингенмайер
рассматривал шар задумчив
...Закладка в соц.сетях
