Жанр: Драма
Эвакуатор
...еречитывать, но для того, вероятно, чтобы скопить как
можно больше свидетельств быстро проходящей жизни. В сущности, и дача с каторжными и не
особенно прибыльными трудами по прополке, вскапыванию и отводу вешних вод на участки
соседей была нужна для того же. В жизни Чурилиных, Сомоновых и Шалтаев совсем не было
метафизического измерения - точнее, оно подразумевалось; все их религиозные способности
уходили на поддержание хрупкого уюта, заплетание бездны, и письма были частью культа.
Вскоре бездну прорвало. Последние выкрики из хаоса касались дефицитов и подорожаний:
Сомоновы лихорадочно выплывали в своем Ленинграде, и черные волны накрывали их; ветер
доносил что-то о выборах.
У всех были хобби. Сомоновы путешествовали по стране, ходили в дальние походы - в
нынешние времена они, конечно, весь год копили бы на экстремальный заграничный тур,
облазили бы Тибет, проехали на джипе Сахару, но в семидесятые им приходилось
ограничиваться собственной страной. Страна была, по счастью, большая, в ней было намешано
всего, - и у Катьки мелькнула кощунственная мысль, что железный занавес, в сущности, не
так уж многого лишал аборигенов: неслучайно они, выбравшись наконец в Италию, замечали,
что Крым лучше. Тут была своя западная Европа в виде Прибалтики (и русских там не любили
точно так же, а то и больше, чем на подлинном Западе); было свое черноморское
средиземноморье, своя иркутская Скандинавия с вечными льдами, непроходящей депрессией и
людоедскими героическими эпосами, герои которых, не имея под рукой полноценной природы
и полновластно распоряжаясь только собственными телами, глухо зацикливались на
физиологии и устраивали над собою разнообразные глумления; были пустыни, горы,
субтропики, бешено плодящаяся Средняя Азия, неукротимые усатые племена Кавказа, похожие
беспрестанной показухой и фальшиво-двойственным отношением к женственности на столь же
неукротимые и фальшивые племена латиносов с их ежегодными военными переворотами,
острой кухней и монотонной посредственной прозой. Советский Союз потому и выдерживал
столь долгую изоляцию, немыслимую для маленькой страны, - что вполне мог заменить
собою весь мир, и для большинства заменял; выехав единственный раз в Болгарию, Сомоновы
были, правду сказать, разочарованы. Советский человек за границей потому и бегал в основном
по шопам и базарам, что практически любой пейзаж и так был к его услугам - вдобавок в нем
ничего хорошего не продавалось, так что можно было созерцать, не отвлекаясь. Николай
Игорич Медников-старший охотился - от отца, военного летчика, он унаследовал страсть к
оружию и мужественным, брутальным развлечениям, хотя бы и в выродившемся их варианте;
военному летчику конца тридцатых в этом смысле дозволялось большее - инженер конца
семидесятых довольствовался октябрьскими выездами на Оку, в специально отведенные места,
в небольшой и небогатой компании. Специализировался он в основном на утках, и его любимая
собака Гейда - сибирская лайка - замечательно "работала по ним", о чем он сообщал со
скромной гордостью, всегда сопровождающей употребление профессионального жаргона
(который, в сущности, только для того и придумывается). Наконец, Шалтаи увлекались
комнатным цветоводством и со всей страной обменивались семенами - присылали и
Медниковым то какую-то морозоустойчивую, специально выведенную ипомею, то
бесконечный кабачок, от которого сколько ни отрезай, а он себе растет (при правильной,
разумеется, подкормке - три части навоза, две торфа, одна суперфосфата).
Все высокие сообщающиеся стороны очень много болели. Здоровье было
дополнительным метафизическим измерением, а забота о нем - еще одним способом
подоткнуть одеяло, спасти хрупкий уют: жизнь врывалась-таки в существование, навязывала
другие точки отсчета, кроме поездки в Болгарию, дачи и ремонта. Болезнь напоминала о
чем-то, чего не должно быть. Лечились кто чем мог, Шалтаи от маточного кровотечения
рекомендовали отвар растения, сухие листья которого вкладывали в письмо (отпечаток остался
поверх строчек, манускрипт Войнича, широкие зубчатые листья и розовый оттиск цветка).
Сомоновы пользовали мумие. Бухтиных увлекала уринотерапия. Все письма были грамотные,
со странными и тоже общими особенностями пунктуации: обязательные и ненужные
обособления "однако", "тем не менее" и "тем временем" - вообще запятых было больше, чем
надо, частая советская ошибка, свидетельство избыточности; лучше перекланяться, чем
недокланяться.
Периодически у всех рождались дети и внуки. Иногда это сопровождалось нешуточными
трагедиями - в семидесятые годы беременность незамужней дочери воспринималась как
драма, об этом сообщали неохотно, хотя в письме Медниковых сквозила гордость и чуть ли не
вызов: Марина родила, так называемый отец тут же исчез, ничего, вырастим, тем более, что
аборт делать было нельзя по медицинским показаниям, и сама она уперлась очень твердо, хотя
всегда была девочка послушная. С другой стороны, ей все-таки двадцать семь. Мы не стали ей
ничего объяснять, хватает ей теперь и собственной головной боли, мальчик крепкий,
здоровенький, опасались врожденного порока сердца, но оказалось, просто небольшой шум.
Как назвать - еще не решили, она почему-то хочет Сашей, но мы склоняемся к тому, чтобы в
честь дедушки, колиного папы. Этот дедушка был военный летчик и погиб еще до войны во
время парада. Сам Коля Медников, владелец участка, повел себя благородно и на дочь Марину
не серчал - в конце концов, не такой у нее возраст, чтобы быть очень уж разборчивой. Как
назвали крепенького мальчика, Катька узнала из следующего письма: победил, понятное дело,
дед Коля.
Всего ужасней было то, что иногда прорывалось в этой переписке и нечто живое -
"Очень скучаю, особенно ближе к вечеру" в армейском письме Медникова-сына (только в
казарме, в больнице, да, может быть, в тюрьме может быть такая невыносимая, стонущая,
одинокая тоска); или "Часто думаем про вас, дорогие мои, как вы там", в письме Медникова и
его матери - к его жене и сыну, уехавшим на курорт (в этом трогательном семействе
сохраняли все письма - и те, что уходили в Мисхор, потом торжественно привозили домой,
дабы объединить в общей хронике; наверняка ведь и фотоальбом вели!). Преобладало же
ощущение невыносимой тщеты всего: жили Медниковы, болтались Шалтаи, ходили в Эрмитаж
и на Дворцовую площадь Сомоновы, и от всей их жизни осталось только - вот. Предъявить
было, в сущности, нечего. Как камешки, с трудом добытые с глубины, - письма, вынутые из
времени, ни о чем больше не сообщали, кроме того случайного, никому не интересного, что
было в них написано. Стоило ли? Ничто ничего не стоило. Нынешний человек не писал и таких
писем, разве что отправлял е-мелю по сугубо конкретному поводу, сопровождая ею попутно
посылаемый финансовый документ или договариваясь о флеш-мобе. В семейственной
переписке, которую просматривала Катька, лежа на быстро нагревшемся линолеуме перед
печкой, - информация играла десятую роль, все главное было за строчками, а теперь не было
никакой возможности его оттуда извлечь.
У современного человека не возникало потребности поддержать хрупкий уют - уют
треснул навеки, ничем надежным не сменившись; последние обитатели бывшей страны
доживали, закутавшись на ледяном ветру в обрывки тогдашних лохмотьев, цепляясь за слова и
воспоминания. Правда - то, о чем договорились, а теперь никто и ни о чем не мог
договориться. Не было ни правды, ни основы, ни будущего - для которого тоже нужна
какая-никакая общность; Катька сама не знала, хочет ли она в то время, но в нынешнем ей не
оставалось ничего, кроме ожидания последней гибели. Впрочем, если все равно вставать по
будильнику, что толку греться последние минуты под одеялом? Это она ненавидела сильнее
всего.
Интересно, читал ли эвакуатор доставшийся ему эпистолярий? Странно, кстати, что
хозяева не забрали шкатулку... а впрочем, это как раз естественно. Старик еле жив, а потомков
этот хлам не интересует. Письма Сомоновых, Шалтаев и Бухтиных с неопровержимой
ясностью свидетельствовали о том, что никто никого не спасет, что спасать, в сущности,
незачем - а потому эвакуатору и не нужно особенно напрягаться; ужасно, наверное, знать, что
все вокруг тебя обречены, - и единственным утешением остается ничтожество всякой жизни.
При таких раскладах нечего особенно заморачиваться с выбором - спаси методом тыка того,
кого сможешь, любого случайного, кто ближе стоит, - ей-Богу, будет гуманней, чем выбирать
по критериям: "типичный представитель", "благотворитель", "математический гений"...
Что-то его долго не было; неохотно расставаясь с теплом, Катька вышла на веранду, но за
окном была сплошная темнота. Сбежал, оставил ее тут... что за шутки?! Тут же она с
облегчением услышала шаги на крыльце. Он вошел, улыбаясь, неся какую-то длинную палку в
брезентовом чехле; поставил ее рядом с дровяным мешком, долго запирал за собой дверь,
стараясь ничего не запачкать: руки у него были в крови.
- Что с тобой?!
- Только без кудахтанья. Кудахтанье неуместно.
- Ты поранился?
- Кать, нормальные дела. Там одна штука залипла, еле отодрал.
- Какая штука?
- Слушай, полей на руки, а? Ковшик вон... Если я скажу "копулятор", это тебе
что-нибудь объяснит?
Катька постепенно успокаивалась. Кажется, он был веселый, и все у него получилось.
- Объяснит. Такая вещь, которая копулирует.
- Не она копулирует, а ее копулируют. Но вообще верно, да. Ты догадлива.
- И чего с ним было?
- Люфтил.
- Сильно люфтил?
- Уже не сильно.
- Это не я его сломала?
- Дитя мое, его и медведь бы не сломал. Там сверхпрочный корпус. Просто в полете
расшатывается, когда приземляешься. Давление большое.
Он смыл кровь, и стали видны глубокие порезы на пальцах.
- Смотри ты, - уважительно сказала Катька. - Опасная штука?
- Да Господи, его ребенок починит. Там только с ионизатором проблема, он неудобно
стоит в этой модели. Заварил, и ладно.
- А что это ты принес?
- Наблюдательной Варваре нос оторвали.
- А серьезно?
Они вошли в теплую комнату. Игорь шагнул к печке и сразу увидел открытую шкатулку.
- О. Я гляжу, мы тут знакомимся с обстановкой...
- А нельзя? Ну извини, пожалуйста...
- Почему нельзя, у меня от тебя тайн нету. К тому же это все не мое.
- Ну объясни все-таки, что ты такое принес в дом?
- Ничего особенного. Стартер принес.
- А зачем?
- Я его хочу с утра немножко посмотреть, при свете. Деталь простая, но от него, в
конечном итоге, все зависит. Надо почистить, топливо залить...
- А куда он вставляется?
- Спрашивающий подставляется. Лучше расскажи, как тебе все эти документы.
- Очень грустно, - честно сказала Катька.
- Да почему грустно? Счастливые были люди, студень варили, в гости ездили. Я прямо
завидую.
- И кого бы из них ты взял?
- Никого. Чего их брать, у них все шоколадно.
- А Чернобыль?
- Оттуда и так всех сразу эвкауировали. Кстати, зря. По моим расчетам, все улетело в
атмосферу в первые же часы и пролилось над Тихим океаном. Вокруг АЭС был фон, конечно,
но не фатальный.
Он подбросил еще дров, выгреб золу и долго смотрел в огонь. Потом неожиданно сгреб в
кучу все письма, скомкал их и зашвырнул в печку через верхнюю дверцу.
- Игорь! - ахнула Катька. - Ты что! Зачем?
- Да ну, дрянь всякую... Я считаю, ничего не должно оставаться.
- Это же не твое!
- Были бы нужны - забрали бы.
Две дюжины чужих жизней скорчились и вылетели в трубу.
- Нет, я все-таки не понимаю...
- Ну и зря. Все надо жечь. У нас никогда никаких документов не хранят.
- Почему?!
- А зачем? Что они тут создают иллюзию жизни? Жизнь в другом. Берегут друг друга,
сохраняют письма, перевязывают ленточкой... Надо уметь прощаться, уметь все рвать. А жизнь
всех этих Медниковых-Болтаев мне вообще отвратительна. Какое-то ползанье. Ничего не
жалко. Здравствуйте, дорогие мои, пишу вам из Мисхора, погоды стоят хорошие. Вчера
записался на процедуры, просил контрастный душ, но большая очередь, в результате
согласился на стрельбы и подъем переворотом, но не сумел выполнить норматив и теперь буду
с сержантом тренироваться по утрам. В последнее время спина болит меньше, но плохо
двигается левая рука и трудно дышать по ночам, советовали растираться желтком яйца с
сахаром, потом добавить три капли коньяка, стакан муки и щепоть корицы, и запекать до
появления хрустящей корочки. У меня все хорошо, помидоры стоят рубль кило, в прошлом
году были восемьдесят коп, но говорят, что теперь просто нет урожая, потому что Люда вышла
замуж за своего институтского товарища Петю, приводила к нам, очень милый мальчик, хотя
немного заносчивый и, кажется, увлекается очень музыкой. Больше мне не пишите, потому что
в живых все равно не застанете, а те бусы, которые ты, Маша, взяла у меня, когда в прошлый
раз гостила, а сказала на домработницу, пожалуйста, носи, если они тебе нравятся. Ваш муж и
отец. Ненавижу родственные связи. Вечно быть обязанным чужому, в сущности, человеку, с
которым тебя связывает только кровь... Если это жизнь, то я землянин.
- Значит, ты землянин, - сказала Катька. - Я всегда догадывалась.
- С кем поведешься, мать, с кем поведешься... Я до сих пор боюсь, что это заразно.
Помолчали.
- Игорь! А не может так быть, что вы отбираете... ну, типичных представителей? Для
научных нужд?
- Типичных представителей не бывает, - назидательно сказал он, глядя в огонь.
- Почему? Среднестатистический гражданин, чеченец там или русский... Наиболее
близкий к среднему значению...
- Тоже миф. Какие-то все мифы. Никаких нет средних значений, и все, что в вас есть
типичного, - наносное. Там сразу слетает, так что изучать надо здесь. В среде. Вот эти письма
- среды нет, и кто поймет, про что там написано? А ведь они друг друга любили, или не
любили. Одни другим старались показать, как надо правильно жить. Другие осторожно спорили
насчет советской власти. Это все как-то там рассыпано, но сейчас не читается.
- Да, я заметила.
- Ну и с вами так же. Это же все адаптивные вещи - все, что здесь определяет среднего
человека. То, как он устроен, то, что он ест... Там все слетает, и вылезает настоящее. Все ваши
разделения очень условны, почему у вас и нет нормального развития. У вас нет никакого
критерия для хорошего или плохого человека. От убеждений это не зависит. От положения
тоже. Скажу тебе страшную вещь, но ведь злых и добрых тоже не бывает. Совершенно дутое
разделение.
- Как - не бывает?
- Обыкновенно, как... В одних условиях делаешь добро, в других зло. Одному человеку
сделаешь все, а другому ничего. Добро - вообще выдуманное слово, у нас его нет в языке.
- А какое есть?
- Ну, много. У нас богатый словарь. Некоторые даже пишут, слишком богатый. Говорят,
что избыточность - признак упадка. Но я не думаю. Мне кажется, чем сложней, тем богаче.
- И как у вас называется добро?
- Мы не говорим "добро", мы говорим "благо". Ыгын. Очень четкий язык,
математически простроенный. Некоторые даже говорят, что его мог дать только Бог - сам он
не мог в такой четкости сложиться.
- А зло?
- И зла нет. Что такое зло, скажи на милость? Есть страшный грех самодовольства, я его
понимаю. Есть грех последовательного и сознательного мучительства ближних, вызов Богу -
урджун, свойство очень редких персонажей, которых я вижу за торгон, то есть за версту
по-вашему. Есть трусость, которая, в сущности, ограниченность ума.
- Почему? Бывает физическая трусость. Страх, допустим, грозы.
- А-а, - он махнул рукой. - Это все физиология. Слушай, ты есть не хочешь? У меня
бутерброды.
- Нет, почему-то нет. Это все твоя трава. Как ее?
- Крын-тыкыс, по-вашему покой-трава. Давай спать, наверное. Завтра рано вставать.
- Нет, давай целоваться. Мы никогда не целовались в усадьбе, вот так, совсем без
никого. Давай ты будешь граф, а я буду простушка.
- Нет уж, - сказал он устало. - Игры кончились. Давай ты будешь Катька, я буду
Игорь, и у нас есть неделя. Плюс вся остальная жизнь.
- Ну давай, ну пожалуйста! Все остальное потом, а сейчас целоваться. Я так тобой
горжусь, ты такой у меня умница. Ионизатор починил. Копулятор. Сделал ему ыгын.
О, как она любила его, как увивалась, оплеталась вокруг него, как умоляла всю троицу -
Кракатука, Аделаиду и Тылынгуна, - чтобы он сказал ей: да ладно, на этот раз обойдется,
давай останемся все. Но он был уже не с ней, не только с ней. Он уже чинил свою лейку,
прикидывал вес, соображал, как и кого забрать. Только среди ночи она кое-как его растопила,
он стал отзываться на все, как обычно, и был уже только с ней; скоро она заснула - и
проснулась, как от толчка, в самое поганое ночное время, к пяти утра.
Игорь спал, повернувшись к Катьке спиной; он любил спиной чувствовать ее тепло. Печь
прогорела, он успел ее закрыть перед тем, как лечь. Уже ползал вдоль стен, где-то снаружи,
первый призрак утреннего заморозка. За хрупкими стенами медниковского дома шла почти
ошутимая, страшная работа по превращению реальности в нежилую. Здесь это чувствовалось
острее, чем в Москве.
Было ясно, что на дом опустился морок, чтобы никто не почувствовал перемены. Катька
случайно подглядела происходящее, и теперь ей не было спасения - ее заметили. Игорь дышал
чуть слышно, непонятно было, спит он или без сознания. Могли с ним сделать что угодно.
- Игорь, - она толкнула его локтем. - Проснись, пожалуйста. Мне страшно.
- Пришли и сказали - дитя, мне страшно! - пришли и сказали, что он уходит, -
отозвался Игорь неожиданно бодрым голосом, словно и не спал. - Взяла я лампу - дитя, мне
страшно! - взяла я лампу и пошла к нему. У первой двери - дитя, мне страшно! - у первой
двери пламя замигало. У второй двери - дитя, мне страшно! - у второй двери пламя
заговорило. У третьей двери - дитя, мне страшно! - у третьей двери пламя умерло. А если он
возвратится, что мне ему сказать? Скажи, что я и до смерти его продолжала ждать.
- Ой. Ну вот, теперь мне совсем страшно. Что это такое?
- Это наша песня, в моем вольном переводе. Старая, народная.
- Господи! А о чем пламя заговорило?
- Никто не знает. Ну, там рыцарская такая сказка, страшная. Из нашего фольклора. Про
мертвого жениха. Он к ней приезжал, а потом всегда уходил, и она никогда не могла его
уговорить, чтобы он остался на день. Всегда исчезал на рассвете. А она засыпала и пропускала
момент, когда он уходит. Тогда она подговорила служанку разбудить ее, когда он будет седлать
коня. Ее разбудили, пришли и сказали, что он уходит. Дитя, мне страшно. Однако взяла она
лампу и пошла к нему. Дальше пламя проделало все эти штуки, а он все равно вскочил на
огромного черного коня и ускакал. И она поняла, что он мертвый.
- И он больше не вернулся?
- Не-а, никогда.
- А ты живой?
- Дитя, мне стра-ашно! - сказал Игорь загробным голосом.
- Тьфу! Не шути так. - Катька прижалась к нему.
- Ты чего не спишь? Завтра вставать рано.
- Уже сегодня. Не могу спать. Я вообще в чужих местах плохо сплю.
- Оно не чужое. Оно мое.
- Знаешь, вот это тоже твое, - она погладила и слегка сжала кое-что, - но
относительно меня все-таки чужое. Понял разницу?
- Понял. И что, Альфа никогда не станет тебе домом?
- Посмотрим. Я никогда не была на Альфе. Москва же мне стала домом в конце концов,
хотя я и любила Брянск, а здесь мне было ужас как противно первое время... Если ты будешь
очень крепко меня любить, все мне объяснять и показывать, я приживусь и на Альфе. Почитай
мне еще какие-нибудь местные стихи.
- Сейчас, - сказал Игорь. - Это можно. У нас, знаешь, даже курс был специальный -
стихи для запоминания, чтобы меньше тосковать по родине. Ну вот, например. Среди пыли, в
рассохшемся доме, одинокий хозяин живет. Раздраженно скрипят половицы, а одна половица
поет. Гром ударит ли с темного неба или юркая мышь прошмыгнет - раздраженно скрипят
половицы, а одна половица поет. Но когда молодую подругу нес в руках через самую тьму -
он прошел по одной половице, и весь путь она пела ему.
- Слушай, как волшебно. У вас очень странные стихи. Это ты сам?
- Нет, я только перевел.
- Ой, а прочти в оригинале!
- Вот еще. У нас стихи без музыки не исполняют. Там столько тонов, интонаций...
Очень трудно переводить.
- Ну, давай хоть по-русски.
- Спи, Мария, спи. Воздух над тобой до высот небесных полон тишиной. Дерево в ночи
- изваянье дыма. Спи, Мария, спи. Пробужденья нет. А когда потом мы с тобой проснемся -
разбегутся листья по тугой воде.
- Господи, как странно. И какая тоска. Она умерла, да?
- Почему, не обязательно. Я думаю, она впала в какой-то особенный сон, а потом
очнется. Только это будет не там, а где-то в другом мире.
- А как по-вашему Мария?
- Так и будет. Это наше имя. Очень древнее. Большинство ваших имен, собственно,
наши, только потом на разных континентах появились разные произношения.
- Погоди. А ссыльные из вашего рая - это только русские или все вообще?
- Да конечно, все. Просто их заселили в одно место, а потом они расплодились
постепенно.
- И где это место? В Африке?
- Типа того. У нас разные источники по-разному говорят.
- Ну, еще почитай.
Он перевернулся на другой бок, лицом к ней.
- Над родиной качаются весенние звезды, реки взрываются, любимая моя. Грачи
ремонтируют черные гнезда, и мы еще живы, любимая моя. И мы еще живы, и мы еще молоды,
берут меня в солдаты, любимая моя, и если ты не сдохнешь от голода и холода, мы еще
увидимся, любимая моя. К далекой границе меня посылают, но мы еще посмотрим, любимая
моя, и если полковник меня не расстреляет - мы еще увидимся, любимая моя.
- Ну нет, это явно земное.
- Вот и нет, - сказал он. - У нас тоже воевали, только давно. Эта песня - очень
древняя, одна из самых. Записана в Черных Горах, это у нас воинственное место. Там такое
племя жило - вроде ваших чеченцев. Замирилось последним, до сих пор воинственные
традиции целы. Я тебя свожу.
- А на чем у вас передвигаются?
- Да на чем хочешь. На выртылетах по большей части. У них очень красивые песни, в
горах. Удивительно даже - воюют все время, находят в этом радость, а песни ужасно
тоскливые. Я иногда думаю, - надо будет работу об этом написать, когда вернусь, - что они
специально и воюют, ради песен. Потому что иначе не о чем будет писать такое грустное.
Воевать не хочется, а без этого невозможно так тягуче грустить. Ну это как мафия - она
ужасно любит вдов и сирот и поэтому все время увеличивает их количество, чтобы было кого
облагодетельствовать.
- Точно. И что они поют?
- "Мать уронит свой кувшин, свой кувшин, свой кувшин. И промолвит - ах, мой сын,
ах, мой сын, ах, мой сын". Это когда ей скажут, что его убили.
- Да, да, я поняла. Но скажи: давно вы сюда летаете?
- Почти с самого начала. Как стало ясно, что от каторжников могут рождаться
приличные люди, - так сразу и начали.
- Почему же вы их всех не забираете?
- Потому, - терпеливо объяснил он, - что эвакуаторы забирают людей только во время
больших катаклизмов. Если просто из повседневной жизни забирать всех хороших - тут жить
станет невозможно, правда же? Мы даже не всех хороших забираем. Только тех, для кого
катаклизм стопроцентно смертелен.
- То есть для меня он... да?
- Ну нет, - смутился он, - с тобой иначе. С тобой личный выбор.
- Чей? Твой?
- Ага. Но вообще-то... - Он почесал нос. - Вообще, если честно, ты действительно не
выдержишь, по всей вероятности.
- Чего не выдержу?
- Всего. Если и выживешь, это уже будешь не совсем ты. Так что эвакуатор зря не
влюбится. Я тебе говорил про добро - так вот, поскольку добра нет, есть отдельные
добродетели, довольно тонкие. Реактивность, например. То, как ты реагируешь на все, как ты
ловишь каждое слово, подыгрываешь сразу... С такой чуткостью здесь обычно не родятся, а в
самые дурные времена просто не выживают. Человек настолько все понимает, что просто
дохнет сам, и все.
- И откуда я такая? Может, вы кого-то по ошибке сослали?
- Может быть, - вздохнул он. - Всякое правосудие несовершенно. Хотя вообще-то это
редко, почти никогда. Преступники знаешь какие чуткие бывают? Карманники в особенности...
- Да, упустила я свое счастье. Не та карьера.
- Из меня бы тоже получился бандит, - заверил он. - Если меня так тянуло на Землю,
это неспроста же, верно?
- А когда мы поселимся у вас, ты будешь часто улетать?
- Никогда в жизни. Я же тебе сказал, женатый эвакуатор - потеря квалификации.
- Мне кажется, ты все равно будешь куда-то деваться. Не тот ты человек, чтобы оседло
жить. А я буду скучать одна, без профессии.
- Почему без профессии? Рисовать будешь. Ты очень прилично рисуешь, кстати. У нас
графические редакторы немножко другие, но освоишься.
- А что, журнал "Офис" у вас тоже есть?
- Нет, Кракатук миловал. А ты не мыслишь жизни без журнала "Офис"?
- Что ты, что ты. Нам, татарам, совершенно без разницы. Лишь бы не даром барласкун
есть.
- Это можешь быть уверена. У нас лишних нет. Может, мы еще немножко поспим, а?
- Ну погоди, Игорь, - заныла она. - Мне уже почти спокойно. Поговори еще, что ли. Я
уже почти поверила, что мне там будет хорошо.
- Обязательно, - сказал он.
- Ну, так мне по этому принципу и отбирать? Кто здесь не выживет?
- Да, - сказал он, - скорее всего так. Хотя знаешь... я все-таки двадцать ваших лет
эвакуирую, так что могу тебе дать типа совет. Ты никаким правилом лучше не руководствуйся.
- Почему?
- Потому что жизнь умней. Она тебе сама всех подбросит. Я вот не искал же тебя
специально. И когда мне объявили пункт "в" - а объявили, заметь, срочно, не стали даже
ждать, пока я вернусь в Москву, к компу, - я уже знал, кого забирать и через кого действовать.
А так бы у меня сейчас было пять дней на все про все. Искать человека, вербовать, объяснять,
готовить к перелету... А тебя и готовить нечего, ты со мной два месяца, привыкла, наверное.
- Что да, то да. Я только боюсь, что ты там будешь другой.
- Самую малость. Для тебя всегда буду, какой захочешь. Какой скажешь, такой и буду. У
нас же там это запросто. Люди любую форму принимают, нас учат специально. Почти все
умеют, и ты научишься.
- Ой! Прими, пожалуйста, какую-нибудь форму!
- Шиш.
...Закладка в соц.сетях
