Жанр: Драма
Эвакуатор
...чему? Я делаю. Или ты думаешь, что я была рождена рисовать паршивые картинки в
"Офисе"? Я как раз делом занята, я люблю тебя.
- А я что делаю?
- А ты эвакуатор, ты нас разместишь, починишь лейку и улетишь за новой порцией. Я
тебя буду безутешно ждать, стану целый день молиться, по ночам гадать... Это, кстати, очень
точно: русский человек днем молится, а ночью гадает, что совершенно несовместимо с
молитвой. Более того, это богопротивно. Но знаешь, ночью... особенно холодной... такие
мысли лезут! Ужасная уязвимость. В таком разобранном состоянии нельзя молиться, стыдно.
Только гадать. А может, ночью кажется, что Бог никогда не поможет, даже не услышит, а
гадание хоть правду скажет...
- Никуда я от тебя не улечу, - сказал он.
- Ну хочешь, вместе полетели?
- Не-а, - Игорь остановился и взял ее за плечи. - Знаешь, почему?
- Почему?
- Не догадываешься?
- Потому что влюбленных эвакуаторов не бывает?
- Нет, это бы полбеды. Потому, что эвакуировать больше некуда.
Катька покраснела.
- Игорь! Ну что ты, действительно... Ты в самом деле думаешь, что ничего нельзя
восстановить?
- Восстановить можно. Но это будет уже не наша планета.
- Господи, да какая разница! Ты же забираешь только оттуда, где жить нельзя.
- Здесь тоже скоро станет нельзя.
- Да? Из-за двадцати землян?
- Это сейчас двадцати. У вас это быстро.
- Да что они такого сделают? - Катька обиделась и даже топнула ногой, и тут же из
трещины в асфальте хлестанула длинная нежно-зеленая плеть. - Тьфу, черт... как растет, да?
- Вот и у вас так же. Вы очень быстро распространяете себя на всем пространстве. Когда
тут была нормальная среда, и люди делались нормальные. А сами по себе они тут такого
наземлят... с полочками из дерьма...
- Слушай, в конце концов! Я обижусь! Мы - ваши ссыльные, у нас там черт-те какие
условия... мы создали грандиозную культуру... у вас близко не было ничего подобного!
- У нас отношения были человеческие, это да. А Шыкспира не было, конечно.
- Ничего, будет! Игорь, нечего, серьезно. Хватит. Я сама землянка, между прочим.
- Это тебе не поможет, - сказал он.
- В каком смысле?
- Да в том самом. Выживут они нас с тобой отсюда очень скоро, сама увидишь. Меня -
за то, что я их увез, а тебя - за то, что ты все это устроила. Сергеевна, между прочим,
убеждена, что и Москва из-за нас взорвалась. Ей небось кажется, что это я все устроил, чтобы
вас сюда эвакуировать, как бесплатную рабсилу.
- Слушай, что ты обращаешь внимание на Сергеевну? Она больная на всю голову!
- А полковник, между прочим, все сделает для своей кисы. Киса скажет - давай
выгоним Игоря! - полковник не посмотрит, что мы с одной планеты. Он на Земле знаешь
сколько торчал? Заземлился по самое не могу. У нас и термин был такой, заземление, -
эвакуатора старались пораньше отзывать, чтобы не очень проникся вашими гадостями. Но этот
во вкус вошел, ни в какую. Не могу, говорит, покинуть горячую точку! Двадцать с лишним лет
землился, два раза только в отпуск слетал. Вообще ракету водить разучился, копулятор сломал
при посадке, чуть не угробил всех...
Катька молчала. В том, что он говорил, был резон. Ей совершенно не хотелось видеть
остальных, и даже америкосы Пол и Стефани были невыносимы со своими ежевечерними
проповедями, чтением вслух и какой-то особенной, почти вызывающей некрасотой: непонятно
было, что делают вместе такие некрасивые люди. Они словно предъявляли друг друга Господу
- видишь, Господи, с кем приходится иметь дело во имя совместной работы во имя твое! И
отношения у них были демонстративные - подчеркнутая взаимная внимательность: идеал
семьи, живой пример, каков и должен быть истинный евангелист - чтобы случайные
свидетели позавидовали и обратились! Дети у них были милые, но пустые, в глубине души
ничуть не привязанные к родителям (сама-то ты хороша, одернула себя Катька). С Тылыком
они ладили, а Игоря почему-то недолюбливали: вероятно, уже знали историю разрушения
семьи.
Что касается Любови Сергеевны, то она уже никого не стеснялась и за общими трапезами
кидала на Катьку такие взгляды, что девушка с менее крепкими нервами давно обратилась бы в
горстку праха. В этой антипатии теперь уже не было никакой логики - нашему сыну
предпочли другого человека, обидно, но мы ведь с самого начала не желали, чтобы наш сын
связывал судьбу с пробивной провинциалкой; все, провинциалка избавила вашего сына от
своего общества... но зато втравила его в сомнительное предприятие! Любовь Сергеевна
совершенно не брала в расчет того печального факта, что без Игоря наш муж вообще бы скорее
всего погиб; ее не останавливало и то, что сама она влюбилась в эвакуатора! Нам можно, а вы
не смейте; нормальный дворовый закон. И что самое удивительное - точно так же
посматривали на Игоря и чеченка, и ветеринар, и дантист: было в нем что-то слишком
инопланетное. Ни Тылык, ни Велехов не вызывали у землян таких чувств. Видимо, это были
заземленные эвакуаторы первого типа. А этот был второго, эвакуатор из любви к Родине, -
здесь, на руинах Родины, ему именно этого и не прощали.
Все закончилось неожиданно и гораздо быстрей, чем сама Катька могла предположить.
Прошла неделя, полная безотчетной и необъяснимо копившейся ненависти к ним, - после чего
плотину внезапно прорвало. Это случилось на дне рождения Стефани, праздновавшемся
семнадцатого ноября - даром что на Альфе весна была в разгаре, все жили по земному
календарю.
Предыдущую неделю Игорь, по обыкновению, работал с утра до вечера - то есть путался
под ногами у остальных и навязывал им свою помощь. Он всем брался рассказывать про
планету, про то, что тут было раньше и как надо устроить теперь, - но никто этих советов не
слушал, потому что альфовские технологии были исключительно сложны и прихотливы, а
земные способы оказывались проще и надежней. Вместо того, чтобы соединять две
новонайденные детали изощренным и почти ритуальным способом - долго нагревать, потом
проглаживать специальным утюжком, потом охлаждать, сгибать и полчаса держать в воде,
отчего образовывался тончайший, еле различимый волосяной шов, - наш муж грубо
сколачивал их гвоздем, причем по одной детали от гвоздя немедленно начинала змеиться
молниевидная трещина, точь-в-точь плеть плюща. Игорь вообще умел договариваться с
альфовскими вещами - почти как бабушка со своим домом и огородом, где ей довольно было
пошептать - и картошка с редиской урожались лучше, чем у Катьки после всех ее усилий.
Игорь подбирал две, казалось бы, непреодолимо разных штуки - зеленый переливающийся
кристалл с обломанным краем и гнутое, витое застывшее волокно, похожее на деревянное
лекало, что-то долго над ними колдовал, приговаривал, нежил и разогревал их пальцами,
прибавлял вдруг красноватую острую железку - и из трех разнородных предметов
образовывалась пленительно изящная конструкция, которая - сразу ясно - могла быть только
такой, никакой иной, но она в свою очередь была деталью системы куда более сложной,
которая не существовала больше, а потому полчаса с ней мучаться было совершенно
бессмысленно. Наш муж взял бы два деревянных лекала, вогнал их длинными концами в стену,
высверлив предварительно дырки, сверху положил бы длинную сухую ветку, и получился бы
типа карниз для штор. Игорь порывался объяснить, что вот это была машина для показа
оптических иллюзий, в десятки раз отчетливей и наглядней голографических, - но дядя Боря
дунул, плюнул, что-то подвернул, и получилась удобная тележка для перевозки тяжестей,
которую с прежней установкой объединял только дистанционный способ управления: нажал
кнопку - пошла, нажал другую - встала. Единственное, она медленно ехала, но по крайней
мере был толк.
Дядя Боря вообще вел себя, как аэлитский Гусев на Марсе, - с той разницей, что Гусева
инопланетные сложности умиляли и развлекали, а дядю Борю скоро стали раздражать, да
вдобавок его всерьез мучила ностальгия. Шестым чувством - начисто отсутствовавшим,
скажем, у Пола и Стефани, - он понимал, что здесь все-таки совершенно другой мир, даром
что приемлемый воздух и неотличимо земные пейзажи; вероятно, он хоть сколько-то понимал
язык техники, а техника эта своим языком говорила ему, что нечего сюда соваться со своим
земным рылом. Пейзажи об этом умалчивали, а потому америкосы с приемным выводком
прогуливались по окрестностям и неутомимо ботанизировали, - в то время как дядя Боря все
более угрюмо преобразовывал хитрые и явно злокозненные альфовские предметы в земные:
распрямлял согнутое, заколачивал неподатливое, соединял несоединимое. Игорю было больно
на это смотреть. В отличие от других, дядя Боря к концу второй недели совершенно отчетливо
понимал, что его заманили в принципиально иную вселенную, нарочно устроенную так, чтобы
именно русскому человеку довелось острее всего ощутить в ней свою неполноценность.
Собственно, и на Земле все складывалось так, что русский человек был самый бедный, но
чтобы этот закон действовал и на Альфе! - здесь было уже свинство поистине космического
масштаба. Поделиться этой тоской можно было только с Сереженькой, которого тоже обули
мерзкие иноплеменники. Странным образом тоска от столкновения с чужим выражалась у дяди
Бори в ненависти к своему - в точности как ужас от взрывов превращался у московской власти
в страстное преследование подвернувшихся россиян, - и дядя Боря все чаще покрикивал на
окружающих, а метаморфов пинать побаивался. Да и что толку было пинать метаморфов? Они
были как кисель и ничего не чувствовали.
Иногда, впрочем, на дядю Борю нападал оптимизм. Обычно это случалось, когда
какая-нибудь особенно упрямая вещь начинала-таки служить его целям, то есть обнаруживала
чисто земное предназначение. Например, Стефани он подарил вполне приличное ружье, хотя и
бьющее на малые расстояния. Оно годилось пугать метаморфов, если обнаглеют и полезут
ласкаться, или сшибать с веток вкусные лиловые плоды, похожие на наши яблоки, но со вкусом
клубники. Игорь шутки ради сказал, что от них можно забеременеть. Правда, сбивать их было
бессмысленно - если пулька попадала в них, они разлетались, а когда падали на землю,
расшлепывались в кляксы. Фрукт был нежный. Подуша для эксперимента накормила им
зверьков, но никто из них не забеременел. Тогда она сама съела фрукт и полюбила его на всю
жизнь. Если его как следует попросить, он падал сам - прямо в руки, не разбиваясь; этому
Подушу научил Тылынгун, но по-земному он так и не заговорил. Она его понимала без слов, а
дядя Боря не понимал и поэтому придумал свой прибор. Впрочем, прибор годился на многое, и
если его усовершенствовать - в перспективе могло получиться вполне приличное оружие.
Обороняться, мало ли.
Этого Игорь и не стерпел. Когда дядя Боря, выпив правильно заброженного и чуть
хмельного барласкуна, достал подарок и торжественно вручил его Стефани, - Игорь вскочил,
чуть не опрокинув импровизированный длинный стол (сколоченный дядей Борей и
Сереженькой из остатков фотонного мелиоратора), и потребовал отдать ружье ему.
- Ты чего, Игорек? - невинно удивился дядя Боря.
- Отдайте, пожалуйста, - повторил Игорь.
- То ж подарок! - воскликнул дядя Боря. - Подарков не передаривают, Игорь!
- Не волнуйтесь, - вступила Любовь Сергеевна. - Это же совершенно безопасно!
- Дело не в том, опасно или безопасно. Дело в принципе. На этой планете оружие
запрещено.
Тылык переводил Полу и Стефани, они сдержанно кивали.
- Но позвольте, - сказал Пол, дослушав перевод. - У нас, например, разрешение на
оружие вполне можно было получить, при условии психической адекватности... Мне кажется,
что вы сейчас пытаетесь ограничить права Стефани. Ведь она не предполагает наносить вред
живым существам... В конце концов, это podarok! Не исключено, кроме того, нападение
агрессора, и мы должны встретить его во всеоружии.
- Нам все равно придется думать об армии, капитан, - веско заметил Велехов. - Я
давно об этом говорил, писал докладные... Никто не хотел слушать, вы же помните. В
результате мы оказались совершенно беззащитны перед нападением. Бежали, как зайцы,
неизвестно куда. Я предпринимаю усилия, чтобы запеленговать наше новое местожительство,
но пока тщетно. Они прячутся даже от своих. Есть шанс, что мы никогда больше их не увидим.
Игорь сел, потом встал снова. Катька еще никогда не видела его в таком смятении - даже
в первые минуты на Альфе.
- Я хочу только сказать, что мы не имеем права... нарушать закон планеты, на которой
живем.
- Да чего не имеем-то! - воскликнула тетка портниха Колпашева, которая в силу
особенностей русской жизни начала XXI века одинаково уместно выглядела бы и на
великосветском рауте, и в торговом ряду. - Чего не имеем, когда ничего уже не имеем! Нас
тут ждали, можно подумать! Нас, можно подумать, прилично приняли! Сами позвали на свою
планету и сами ничего не обеспечили, вообще! И будут еще учить!
- А ты помалкивай, - строго сказала ей бабушка. - Наела мясов и трясешь.
- Что я наела, то никого не касается, - ответила портниха. - Вы мне рот не можете
затыкать. Вам надо о душе думать, а вы рот затыкаете еще.
Катька сжала кулаки.
- Мы, к сожалению, действительно не сумели обеспечить вам встречу, - медленно
сказал Игорь. - Но обеспечить соблюдение законов мы пока еще можем. Я очень прошу вас...
нас всех... не портить друг другу наш первый праздник.
Тылык переводил, Стефани кивала.
- Да чего праздник! - воскликнула портниха. - Какой праздник, когда тут все привести
в порядок - надо лет десять впахивать, как после войны! Я все понимаю, конечно, на Земле,
может, мы вообще бы уже не были живы, но вы просто не надо устанавливать свои законы! Не
мочь быть так! - От волнения она заговорила по-инопланетному.
- Игорь, - мягко сказал ветеринар. - Я хорошо понимаю ваши чувства. Мне кажется,
вы просто должны осознать, что это уже не ваша планета.
- Я догадался, - сказал Игорь.
- Догадаться мало, - мягко сказал ветеринар. - Надо осознать.
- Вы напрасно тратите слова, - вступила Любовь Сергеевна. - Есть люди, для которых
понятие о совести - вообще пустой звук, абсолютно! Вы тоже, Андрей Петрович, давно уже
могли бы понять, что эти колонизаторы ворвались к нам, сами все устроили, а потом отправили
нас сюда как бесплатную рабсилу! Это воюющая цивилизация, они постоянно воюют, и теперь
нас прислали сюда разгребать, а сами улетели домой! Совершенно же понятно, что их
настоящая планета там, а здесь они что-то захватили и нашими руками таскают каштаны из
огня! Причем обратите внимание, что они лишают нас возможности защищаться. Мы
порабощены полностью!
Любовь Сергеевна обладала фантастической способностью выстраивать и убедительно
обосновывать худшую версию чужого поведения.
- Простите меня, - тихо сказал Игорь. - Мне не следовало эвакуировать вас. Правда, я
вас и не эвакуировал...
- Кис, это ты хватила, - неуверенно сказал полковник. - Мы все-таки...
- Я не о тебе говорю, Володя, ты пешка! Прости, но ты пешка! Я давно поняла, кто тут
главный. Кто тут ходит и пытается устанавливать свои законы. И кто пособник, я тоже давно
поняла. Не думайте, пожалуйста, что если вы спелись, то мы в свое время не будем вас судить
за предательство. Будет время, и вы ответите за свое предательство. Вы по земным законам
ответите и по небесным.
Она смотрела на Катьку в упор. Глаза ее метали молнии.
- А вот мы сейчас спросим, - сказал дядя Боря и встал со своего места. - Мы молчали,
но мы спросим. Мы спросим сейчас, как оно все было и как сговорились.
Он решительно направился к Игорю, но замер на месте, как вкопанный.
- Система дубль пятнадцать, - одними губами сказал Игорь. - Не бойся, Катя, это я
умею.
- А я не понимаю, Сережа, почему ты молчишь! - воскликнула Любовь Сергеевна. - Я
понимаю, что, может быть, твое мужское самолюбие...
- Да что мужское самолюбие, - тихо сказал наш Сереженька, как он это умел. Таким
образом он обычно разгонялся перед тем, как заорать. - Что же, я давно понимаю. Я простой
человек, а она художник. Мне каждый день давалось это понять. Что вот у нас творческие
запросы, а ты давай как знаешь. Нам не привыкать, мы свое место понимаем. Нам надо плевать
на свои, может быть, творческие запросы, которые мы тоже умеем, и обеспечивать творческий
труд высшего существа. - Голос его уже набухал слезами, и Катька предчувствовала
следующую стадию - в пьяном виде обычно следовал рассказ про любимого друга Петьку,
трагически погибшего в горах при неописуемых обстоятельствах, а в трезвом начиналось
самоуничижение; с барласкуна, конечно, было как следует не запьянеть. - Да, я понимаю, ты
выше меня... ты лучше меня... но зачем было все пять лет самоутверждаться на мне?! Ты
думаешь, я не видел... не понимаю ничего?! Ты знаешь, сколько у меня было всего за эти пять
лет?! Я мог, я должен был... она была чистая, удивительная... я должен был уйти! Но как же я
мог! Художница, высшее существо... дочь... семья... И вот теперь я здесь, и на моих глазах!
- А вот мы сейчас спросим кое с кого, - грозно повторил дядя Боря. Повисла гнетущая
пауза. Дядя Боря мучительно боролся с системой дубль пятнадцать. Неожиданно раздался
резкий, отрывистый смех Майнат.
- Русские свиньи! - закричала она. - И здесь передрались! Сейчас совсем друг друга
поубивают! Давайте, давайте! Русские свиньи!
- Хенде хох! - неожиданно вскрикнула Стефани на чистейшем немецком, подняла свое
ружье и стала переводить его с Игоря на Майнат и обратно. - Вы все тут быть заговор, но мы
сейчас будем выводить чистая вода! Мы будем сейчас здесь тут шнель шнель стройть айне
кляйне арбайтен новый мировой порядок!
- Мы будем сейчас немножко спрашивать, - повторял дядя Боря.
Так осуществилась наконец антитеррористическая коалиция, для успешного
функционирования которой оказалось достаточно всего лишь перелететь на Альфу Козерога.
Следует, однако, отметить, что и на Альфе Козерога усилия коалиции обратились прежде
всего не на то, чтобы нейтрализовать чеченку Майнат, а на то, чтобы подвергнуть
остракизму одну малозначительную художницу и одного ощипанного ангела.
Браво!
И тогда Катька вскочила, сжала кулаки, затрясла головой и завела свою любовную песнь,
которую мы тут воспроизводим практически без купюр.
ЛЮБОВНАЯ ПЕСНЬ КАТЬКИ
- Игорь, заводи лейку! Заводи лейку!
Игорь, солнце мое, возлюбленный мой, душа души моей, полетели
отсюда!
Игорь, нам больше нечего тут делать!
Это больше не наша планета.
Мы не спасемся ни на одной из ее сторон,
Ни на северной, ни на западной, ни на южной, ни на восточной,
Ни на одной из тех десяти, которые не входят в земную розу
ветров!
Ведь она была такая многогранная, такая многоугольная,
И всякой твари находилось на ней место,
И каждому был приют, и каждому убежище,
Но теперь на ней нигде, никогда, никому нельзя будет укрыться
От добродетельных слесарей, осторожных ветеринаров,
Прозорливых шоферов, патриотично настроенных безработных,
Девочек с пластинками на зубах, военных летчиков с повадками
джентльменов,
Всех, кто заслужил свою участь и так понапрасну спасся!
Игорь, заводи лейку, заводи лейку,
Игорь, заводи свою шарманку, полетели отсюда,
Включай мультизатор, нагревай культиватор,
Трансглюкируй свой трансглюкатор - и ключ на старт!
И всюду, куда мы с тобой прилетим на лейке,
Нас встретят руины, огни, воды, покореженные медные трубы,
И везде, на какой бы перрон мы с тобою ни приземлились,
Круша ветки, вертясь волчком, поднимая пыль, опрокидывая
табуретки,
В лепешку расплющивая копулятор, столько уже
претерпевший, -
Толпы будут ползти, задыхаться, спешить к последней ракете,
Вот-вот готовящейся стартовать туда, куда нас не пустят.
Везде, где бы мы с тобою ни очутились,
Будет глад, и мор, и чума, и огненный ветер,
И расплата за все и сразу,
Потому что любовь - это ровно такая эвакуация,
Которая только в такие места и эвакуирует.
Потому что - и я знала, знала, знала с самого начала, -
Любовь - это огни, воды, покореженные трубы,
Перевязанные во избежание последствий,
Это идти вдвоем по стерне, хрустящей первым морозом,
Тащить чемодан ненужных вещей, раскрывающийся ежеминутно,
Это прятаться по ночам в стогах, в погребах пережидать облавы,
Умолять, чтоб пустили из милости, дали воды, швырнули
горбушку.
Потому что любовь - это выход из всех договоров, из всех
раскладов,
Выпаденье из всяких рамок, отказ от любых конвенций,
Это взрывы, воронки, шлагбаумы, холодные ночи,
Танцы на битом стекле, пиры нищеты и роскошь ночлежек,
Нескончаемая тоска полустанков и перегонов,
Неописуемый ужас мира, понимаемый по контрасту.
И уж если мне попался эвакуатор -
Отрывай меня от ребенка, эвакуируй меня отсюда,
Забери меня в путь, у которого нет конца и начала,
Только станции и полустанки - Тарасовка, Столбовая,
Альфа Центавра, Свиблово, далее непонятно,
Вывеска обгорела, буквы не прочитаешь,
Только и видно, что кромешная тьма да искры.
Игорь, заводи лейку, заводи лейку,
Сердце души моей, полетели отсюда,
Это эвакуация, это эвакуация,
Вы слушали группу "Эвакуатор", покажите мне ваши ручки,
Мы полетели туда, где глад и мор и скрежет зубовный,
Прощайте все, поминайте лихом, приятного аппетита,
Ад, марш за нами, и даже с опереженьем,
Ты должен нас встретить там, куда мы прибудем.
Катька остановилась и перевела дух. Все молчали. Она стояла, прижимаясь к Игорю и
спрятав лицо у него на груди.
- Да, - сказала бабушка, - поезжайте. Так оно правда будет лучше.
- Подушу не отдам, - быстро сказал Сережа.
- Мама! - завизжала Подуша.
- Ничего, ничего, - сказала бабушка. - Уляжется все, прилетите.
- Пошли, Катька, - прошептал Игорь. - Правда, пошли.
12.
На пятой или шестой по счету планете они проснулись поздним осенним утром в
маленьком дачном доме, в котором остановились на ночлег. Это была обычная землеподобная
планета, каких в окрестностях Альфы в самом деле оказалось много - больше, чем надо.
Непонятно было, чем руководствовался Кракатук, создавая такое количество совершенно
одинаковых планет, на которых их встречали совершенно одинаковые вещи. Всюду, не
успевали они подлететь, проступали контуры разрушенных городов, красный туман и толпы
беженцев. Везде было одно и то же - голод, холод, эвакуация, словно этоих приближение
огранизовывало пространство именно таким образом, словно последняя толпа беженцев
удирала именно от них.
Планеты все были одинаковые, но жители на них разные - иные бритые наголо, иные с
остроугольными ушами, иные с золотыми зубами, а некоторые с песьими головами. Была
планета туманная, как бы кисельная, в атмосфере которой плавали остатки каких-тодавно
погибших сущностей - зверей, людей, растений, добра и красоты. Была планета сухая,
песчаная, на которой веял бесконечный ветер, разнося песок, и стояли среди пустыни одинокие
качели. Была планета морская, лазурная, с одним маленьким островом посреди океана, на коре
одной пальмы было вырезано "Здесь аномалия!", а все жители делись неизвестно куда.
На одних планетах было много чудес техники, на других последним достижением
считался телефон, на третьих техника не развивалась вовсе, а ценилось только искусство. Одни
аборигены верили в Бога, другие - в прогресс, а третьи - в огненного змея, обитавшего в
земных недрах. Роднило все эти миры только то, что все они погибали. Другие миры, вероятно,
тоже были, но туда Игорю с Катькой хода не было.
Эта пятая или шестая планета еще не погибла, но уже собиралась. Они были приятно
удивлены тем, что попали в относительно спокойный дачный поселок. Здесь можно было
переночевать в пустом доме, который Игорь привычно открыл. Все дома на разных планетах
открывались одним ключом, и из всех домов их рано или поздно выгоняли - либо оставшиеся
аборигены, либо вновь прибывшие захватчики. Катька успела привыкнуть к этому. Она знала,
что пока они вместе, их будут выгонять отовсюду, а как жить теперь без Игоря - она не
представляла. Он умел чинить лейку, открывать дома, договариваться с вещами, рассказывать
сказки, читать стихи. Стихов он знал великое множество.
В бумажном мешке на террасе нашлись дрова, Игорь заварил чаю и нашел в буфете банку
засахарившегося варенья. Они протопили печку, и дом ожил. Катька так устала от бесконечных
странствий, что почти сразу заснула, но почти сразу же и проснулась. Было холодно, и что-то
странное незримо ползло вдоль стен, словно менялся мир за пределами их утлого прибежища.
- Игорь, ты хорошо запер лейку?
- Да, она в сарае.
- Ну ладно. Только не спи. Поговори со мной, а то я чего-то боюсь.
- Еще бы не бояться. Ты же не спишь совсем, вот тебя и пробивает.
- Да, не могу. Тебе самому разве не страшно?
- Пришли и сказали - дитя, мне страшно, - прошептал он. - Взяла я лампу, дитя, мне
страшно, взяла я лампу и пошла к нему. У первой двери, дитя, мне страшно, у первой двери
пламя задрожало. У второй двери, дитя, мне страшно, у второй двери пламя заговорило. У
третьей двери, дитя, мне страшно, у третьей двери пламя умерло. А если он возвратится - что
мне ему сказать? Скажи, что я и до смерти его продолжала ждать.
- Ну вот, - сказала Катька. - Теперь не страшно. Я когда-то боялась этих стихов, а
теперь они наш пароль. Удивительно, сколько всего может произойти за одну ночь. Это
сколько же мы протрепались?
- Часа три. Видишь, уже светает. Это называется теория относительности.
- А... да. Ну, давай хоть часика три поспим. А утром поедем, ладно?
- Куда?
- Куда-нибудь.
Они заснули и спали долго, почти до полудня, и спали бы дольше, если бы Игорь,
научившийся реагировать на малейшее постороннее присутствие, не вскочил с кровати и не
бросился к окну.
По участку ходил чужой человек.
Он был невысок ростом, смугл, сутул и готов к дальней дороге. За плечами у него был
рюкзак, а на ногах - болотные сапоги. Он осматривался, принюхивался и наконец пошел к
дому. Заглянул в окно. Игорь встретил его взгляд - глаза воспаленные, но спокойные,
хозяйские. Он смотрел на Игоря, как владелец этого дома, и не отводил глаз.
Игорь быстро натянул джинсы, прыгнул в сапоги, взял на террасе полезную вещь в
...Закладка в соц.сетях
