Жанр: Драма
Эвакуатор
.... Когда наступает день города, все
ужасно радуются: дают воду, показывают кино, работает канализация... но все это только один
раз в году"). Они забредали в Нескучный сад ("Почему Нескучный? Здесь никто не скучает?"
- "Ну что ты. Здесь во время Дня города раздают Нескафе, оно лежит по всему парку
огромными бесплатными кучами, почему он и называется Нес-кучный"), видели рубку
толкиенистов на деревянных мечах, - один вдруг узнал Игоря и подошел.
- Галадриэль, магистр! Верный ученик приветствует тебя!
- В смысле? - дружелюбно спросил Игорь.
- О, простите мою неучтивость! Любезная дама, я должен был обратиться сначала к вам!
Сообщите мне ваше звездное имя, чтобы я мог повторять его в битве.
- Его уже я повторяю в битве, - объяснил Игорь. - Вы меня, рыцарь, не за того
приняли.
- А, - сказал толкиенист. Вид у него стал озадаченный. - Играем. Понял. Простите,
что вторглись.
- Да ничего, ничего.
- Когда магистр играет, ученик отступает, - учтиво сказал толкиенист. Он был
приятный малый, хотя и сальноволосый. - Удачи магистру. Помните, что всегда можете
рассчитывать на Эстрагорна.
- Непременно, непременно, - ответил Игорь. - Добро победит, мир, дружба, жвачка.
Толкиенист нахлобучил шлем и отбежал к своим.
- Ты его знаешь? - удивилась Катька.
- Понятия не имею.
- А чего же он...
- Ну, обознался. Или вербует нового человека. У психов своя логика.
- А я уж подумала, что ты в юности того...
- Кать, я похож на толкиенутого? Серьезно? Магистр Эстрагон, рыцарь Тархун?
- Ты ни на кого не похож, за это я так по тебе и сохну, - серьезно и уважительно
сказала она. - Знаешь, как приятно говорить другому человеку, что по нему сохнешь? Я уж
думала, что все, отсохлась. Поразительные способности открываются в организме.
Потом пили зеленый чай на открытой веранде странного клуба "Ротонда", где собирались
незлобивые, отрешенные люди, почему-то сплошь в черных очках ("Это наши, - пояснял
Игорь, - они слетелись посмотреть, не делаешь ли ты мне зла"). Там, в "Ротонде", в
присутствии внимательно наблюдающих за ними инопланетян, которые, конечно, только для
виду заказывали пирожные и минералку, - он впервые рассказал ей, зачем, собственно, Земля.
- У вас многое хорошо, но неправильно, - пояснил он. - Мы наблюдаем и не
допускаем.
- Ага. То есть здесь, как я понимаю, своего рода полигон.
- Ну да, можно так. Когда вас открыли, то очень обрадовались: у вас жизнь почти совсем
такая, как у нас. Немножко другая биоформа, другая корова, другой скунс. Но в целом очень
сходно. Тогда решили, что зародят сюда жизнь и будут смотреть, и делать так, чтобы у нас не
повторялось.
- Долго же вы ждали. Сначала инфузории, потом динозавры...
- Да нет. Какие динозавры? Динозавр - мифологический персонаж, вроде дракона.
Обычная ящерица, только большая. Их никогда не было. Просто выселили сюда какое-то
количество народу, оно стало плодиться и размножаться, а мы смотрим и учитываем.
- Поняла, отлично. Изгнание из рая. А за что их?
- Ну, было за что.
- За первородный грех?
- Это они так придумали, что за первородный. На самом деле у нас за это никого не
выгоняют. Все это делают, и ничего. Просто... за мелкие пакости.
- Но это нечистый эксперимент. Преступники дадут преступное потомство, земля будет
заселена моральными уродами...
- Ну а как иначе наблюдать? Если сюда ссылать прекрасных людей, они не будут
допускать ошибок, быстро построят совершенное общество по нашему образцу, и прощай вся
затея. Мы сюда забрасываем самых таких, забыл, как это по-нашему... анкурлык.
- Ага. А всех хороших, случайно тут образовавшихся, отзываем к себе, поэтому лучшие
поэты редко живут дольше тридцати семи. Игорь, почему все программеры такие обчитанные
посредственной фантастикой?
- Ничего не посредственной, ты это сама придумала. Никто хороших не отзывает.
Легенда о загробной жизни - продолжение воспоминаний о потерянном Рае. Типа здесь не
пойми что, а где-то там есть правильная земля. Она есть, конечно, но туда никто не попадает.
- А как вы доставляете этих ваших плохих?
- Как-нибудь покажу. Дубов, например, сам сбежал.
- А обратно его никак нельзя?
- Нет, Кать. Никак. Я его лично не пущу. У вас ему самое место.
Дубовым звался - и, надо сказать, весьма точно, - ответственный секретарь "Офиса",
редкий дурак и трус, по двадцать раз перепроверявший любой факт и вырубавший из текста
даже фразы типа "Очевидно, что...". "Мы работаем для деловых людей, - говорил он с теплой
комсомольской интонацией, - и не наше дело указывать им, что очевидно, а что нет. Вам
очевидно, а им, может быть, неочевидно". Представители крупного бизнеса представлялись ему
особым, высшим отрядом млекопитающих, все у них было не как у людей, угадать их
предпочтения было невозможно - это дано было только жрецам, редкой породе, к которой
принадлежал и сам Дубов. Вероятно, он видел себя кем-то вроде овчарки, лучшего друга
человека, - тогда как прочая команда журнала состояла в лучшем случае из болонок и такс.
Деловые люди, вероятно, были и в самом деле не совсем люди. Катька решительно
отказывалась понимать, кому может быть интересен их журнал, главным критерием оценки
текста в котором была не точность и не увлекательность, а таинственная и непредсказуемая
рекламоемкость. Дубов с истинно собачьим чутьем отсекал все, что приносили живого, заменял
удачные обороты на неудобочитаемые и бестрепетно лишал все тексты даже еле уловимого
личного начала. В редакции "Офиса" собралась разношерстная публика, и ни с кем, кроме
Игоря, Катька толком не сошлась, - но Дубова ненавидели все. Только это - да еще дружная
брезгливость относительно буфета, - и сплачивала их в подобие коллектива.
- И откуда же у вас, в вашем прекрасном обществе, после долгой селекции, еще берутся
плохие люди?
- Сами не знаем. Это что-то генетическое, вроде сбоя в программе. Один рождается без
слуха, другой с ослабленным иммунитетом, а третий, например, клептоман. Это только у вас
придумали зависимость от среды. От среды зависит не больше, чем от погоды. Но у нас, слава
Богу, быстро разбираются, что к чему. Всякая неприятная личность сюда попадает еще в
детстве, в крайнем случае в молодости.
- И ничего не помнит.
- Почему, помнит что-то... Иногда во сне видит... Летает там, как у нас. У нас многие
летают, очень запросто.
- Ну хорошо, а ты что здесь делаешь? Такой славный?
- Инспекция, мать, инспекция. Надо следить, что тут у вас, и предупреждать у нас. Иначе
на фиг бы вы и нужны, с вашими терактами. Инспектор быть профессия гордая, рискованная.
Многий не возвращаться. Некоторый влюбляться земная женщина, любить крепко, много
сильно, она его жрать, жрать, как у вас быть принято. Некоторый драться с жестокие
мальчишки. Другой попадаться милиция при попытке освободить несчастные животные из
зоопарк. Так что цени, я человек непростой.
- Это да, - согласилась она.
2.
В начале октября, в один из последних теплых дней, они сидели на парапете смотровой
площадки на Вороьбевых горах, пили "Балтику" номер седьмой и рассматривали женихов и
невест, в изобилии съезжавшихся сюда по случаю субботы.
- А я ведь так и не знаю, как у вас размножаются, - грустно сказал Игорь.
- Ты сам говорить, у нас одна биоформа.
- Биоформа одна, а размножаться по-разному.
- Откуда ты знать?
- Быть специалист. Но только в теории. Ты знаешь, по-настоящему размножиться на
земле удавалось очень немногим нашим. Почему-то ваши женщины к этому допускают очень
неохотно. У нас гораздо проще: полюбил, поговорил, размножился.
- Ну и неинтересно.
- Очень интересно. И вообще у нас секс отдельно, а размножение отдельно.
- Почему?
- Потому что только у вас надо обязательно обставлять размножение максимальной
приятностью. Очень сильный нужен стимул человеку, чтобы продолжать род. Жизнь плохая. А
у нас не так, у нас размножение в радость, и женщина это делает сама. Она съедает
специальный фрукт, похожий на земное ыблоко, - и, как это у вас называется, за... за...
- Залетает.
- Ну да, да. По-нашему тыбыдым.
- Игорь, - сказала Катька страшным шепотом. - Ты тронул сердце земной женщины, и
я тебе откроюсь. У нас тоже так.
- Что - тоже?
- Секс отдельно, а размножение отдельно. Это все женский пиар, что люди трахаются и
от этого залетают. Придумано, чтобы мужики женились. На самом деле от такого приятного
дела не могут получаться дети. Дети - это серьезно, а секс - развлечение, праздник. Сам
посуди, если бы дети получались от секса - сколько бы тут было детей? Все бы только и
делали, что плодились. А откуда, по-твоему, столько матерей-одиночек? Женщине стало
скучно, она съела яблоко и размножилась. Посмотри, у каких бывают дети. Неужели кто-то с
ними занялся бы сексом?
- А где вы берете эти яблоки?
- А вы?
- У нас выдают централизованно. Ты пишешь заявление, специальная комиссия изучает
твои жилищные условия, образование, нравственные качества... И тогда тебя либо отправляют
на курсы повышения квалификации матерей, либо выдают ыблоко. Я его никогда не пробовал,
но говорят, что исключительно вкусно.
- А у нас не так, - сказала Катька. - У нас естественный отбор. Если женщина может
достать такое яблоко, то она, значит, уже готова к деторождению. Его очень трудно найти,
целая процедура. Через знакомых там... А милиция специально отслеживает, кто их
распространяет, и отлавливает. Масса риска. Ты думаешь, почему Дума запретила рынки?
- Из-за террористов.
- Господи, ну при чем тут террористы! Что террорист, на рынок пойдет? Персиками
торговать? Это все из-за размножения. Очень много стало людей, прокормить невозможно.
Убивать пока смелости не хватает, так они решили рождаемость свернуть.
- Подожди, подожди, я не понял, - он нахмурился. - Что, это только в России залетают
от фрукта? Или во всем мире?
- Да везде, конечно. У русских есть анатомические особенности, но я тебе потом
расскажу. А размножаются все одинаково, только в России это обставлено трудностями. В
Штатах эти яблоки на каждом углу лежат, размножайся не хочу. А у нас все делается
специально для того, чтобы как можно меньше было народу. Ты что, не замечал?
- Нет, почему. Замечал, но как-то это... не отдавать отчета...
- Вот смотри. В "Офисе" гендиректора почему сменили? Потому что этот еще хоть
какое-то представление имел, как журнал делать. Новый пришел, и первым делом что? Первым
делом чтобы все ходить на работу к десяти, на перекур отпрашиваться, в сеть лазить только по
делу. То есть уконтрапупить максимально все, чтобы никто не хотеть работать, думать работа с
отвращение, с тоска. Ну и во всем так. Хочешь размножиться - крадешься в ночи на
конспиративное место, ищешь эппл-дилера, обманываешь слежку... И яблоко это жутко
невкусное, жесткое, с мыльным запахом. Горечь такая, что скулы сводит. А не фиг
размножаться потому что.
- Оно как выглядит-то?
- Ну что ты за наблюдатель, ничего не знаешь! Сорт такой, кандилька.
- Оно же, наверное, растет где-то в природе? Можно же без дилера, просто к дереву
сходить?
- Ну можно, да... Только это еще опаснее. Они растут только на очень сухой почве и в
небольшом количестве. Милиция где увидит - сразу рубит. И яблоню, и владельца. Их в
строгой тайне выращивают, на плантациях в лесу. В Средней Азии они еще хорошо растут. Ну
так там и размножаются по-страшному...
- Слушай! - Игорь воодушевился, игра ему нравилась. - А если мужчина съест такое
яблоко?
- Это тайна, - сказала Катька. - Дай ухо.
- На.
- Он познает суть добра и зла, - прошептала она, встав на цыпочки.
- Господи, какой ужас, - благоговейно сказал Игорь. - Поехали купим, а?
- Нет, - решительно сказала Катька. - Я не знаю, как это подействует на
инопланетянина. Вдруг ты размножишься. А я с тобой и одним не знаю, что делать. Мы лучше
поедем к тебе, и я тебе покажу, как у нас занимаются сексом.
Он несколько опешил. Шла четвертая неделя бурного романа, но до сих пор она отвергала
все его осторожные предложения. Катька и сама не знала, почему вдруг сделала ему
непристойное предложение. Минуту назад она не предполагала ничего подобного. Может, на
нее так подействовал разговор о размножении, а может, просто она ужасно любила Игоря в эту
минуту, и ей нравилась погода, и она была ему страшно благодарна за последний месяц, когда
вспомнила наконец, какая бывает жизнь.
Он схватил ее за руку и потащил к стоянке такси.
- Ну ладно, ладно! Куда ты! Стой, мы пешком пойдем до Киевского.
- Катька, это садизм.
- Почему садизм?! Наоборот, это счастье. Я хочу гулять. Я хочу, чтобы все было
медленно-медленно, долго-долго, в счастливом предвкушении. Ты же точно знаешь, что я еду к
тебе. Зуб даю, что не передумаю. И вот мы идем, идем, а впереди кайф. Человек всегда на него
кидается, а самое-то лучшее - именно растягивать ожидание. И вот мы идем, идем... и только
потом выясняется, что ты забыл ключи...
- Начитанная, - сказал он, глядя на нее с восхищением. - Прямо, ты знаешь, у меня
такое чувство, что тебя делали на заказ. По моей выкройке.
Они много раз потом вспоминали малейшие детали этой прогулки - из всего, что Катька
придумала в жизни, это затянувшееся ожидание счастья было самым удачным замыслом. Она
отлично знала, что все будет так, как надо, и лучше; что не будет ни малейшей неловкости,
никакого непонимания - полная гармония, веселое бесстыдство и та особенная ясность ума,
которая всегда наступает в постели, если оказываешься там по любви. "Как в страсти
прояснялась мысль!" - именно про это, такого не выдумаешь. Мысль прояснялась уже сейчас,
они оба запоминали все с небывалой четкостью - полуголого старика на роликах, который
промчался мимо, сосредоточенно глядя перед собой, словно видя впереди здоровье и
долголетие, к которым устремлялся; мальчика, настойчиво требовавшего купить ему
стеклянное яйцо с объемным лазерным изображением Кремля внутри, - и разразившегося
внезапным, диким басовитым воем, когда стало ясно, что никто ему ничего не купит, еще бы,
полторы тысячи за такую ерунду! - и странную толпу ментов из "Антитеррора" в красных
бронежилетах, человек пятьдесят, вдруг высыпавших из экскурсионного автобуса, и двух
девочек на лошадях, предложивших прокатиться; девочек этой породы а ля Оксана Окиньшина
Катька отлично знала - они с раннего отрочества пропадают на ипподромах, ненавидят людей
и любят только лошадей, кормят их, разговаривают с ними, но любовь к животным тут ни при
чем - скорей эротический подростковый подтекст, тоска по кентавру. С людьми эти девочки
всегда высокомерны - запрезираешь человечество, ежедневно видя толстых дядек и визгливых
теток, неуклюже влезающих на благородное, грациозное, жестоко эксплуатируемое животное...
А поскольку Катька больше всего на свете ненавидела именно высокомерие, из которого и
произошли все другие пороки, - она никогда не давала этим девочкам денег на прокорм
лошадей и не каталась по Воробьевке на грациозных животных.
- А это у нас знаешь что? - указала она ему на невысокий, примерно в полтора
человеческих роста, желтый забор напротив. Вдоль забора росли кусты с красными ветками -
Катька не знала, как они называются, но почему-то считала, что это бузина.
- Не знаю. Сколько тут хожу, всегда хотел перелезть и поглядеть.
- Тут была одна дача товарища Сталина. У него их было много вообще, никто не знал, на
какой он находится. Он любил так развлекаться - говорит кому-нибудь: приглашаю вас,
значит, к себе на дачу. Посмотрим там кино, Хрущев споет, сыграем в бутылочку... Человек
едет - и никогда не знает, на какую дачу. Такая рулетка. А опозданий товарищ Сталин не
прощал. Говорит: "А, ви, значит, опаздываете. Ви нас нэ уважаете. Ну канэшно, канэшно - у
вас есть развлечения получше... Ви, наверное, к троцкистско-бухаринской оппозиции в гости
ездите и там играете в бутылочку... Где уж вам заезжать к бэдному товарищу Сталину..." - и
все, и нет человека. Некоторые прямо тут же и умирали, описавшись. Так что или надо было
угадывать, или очень уж заранее начинать объезжать все дачи, спрашивать у охраны: простите,
не здесь ли товарищ Сталин? А у охраны строгое приказание на вопросы не отвечать. Чтобы
враги не дознались.
- Ужас. Зачем же они к нему вообще ездили? Хрущев так хорошо пел?
- Ты не понимаешь. Сам товарищ Сталин не представлял из себя ничего особенного, но
у него был садик. На одной из дач. Между прочим, как раз на этой. Особо полюбившихся ему
людей товарищ Сталин выводил в этот садик и предлагал его осмотреть. И не было во всей
стране более высокой награды. Чего только не было в садике товарища Сталина! Он сам
заботливо ухаживал за розами, и розы были голубые, зеленые, радужные. Удивительные сливы,
величиной с детскую голову и такого же цвета...
- Детородные яблоки...
- Конечно, ведь товарищ Сталин должен был знать суть добра и зла! Каждое утро он
съедал такое яблоко, и смысл добра и зла каждый раз был новый. Осмотреть садик он предлагал
только самым достойным, знатным людям. Знатными назывались летчики, хлеборобы... Он
приглашал самого достойного - только раз в год! - и показывал ему садик, и дарил розочку.
По выходе из садика розочка тут же превращалась из радужной в обычную, розовую. Один
человек попытался черенок от этой розы посадить у себя на даче - ничего не вышло. А я в
одном доме видела засушенный лепесток, ничего особенного. Но считалось, что если в самый
трудный момент его съесть, то можно как-то спастись.
- От чего?
- От всего. А самое потрясающее знаешь что? Что только один раз в году товарищ
Сталин и сейчас выходит из своего садика, вон из той калитки, и приглашает к себе людей.
Идет мимо какой-нибудь прохожий, а тут - бац! - товарищ Сталин. Зайдите, говорит, ко мне,
я хочу показать вам свой сад. И на счастливца обрушивается нечеловеческая удача.
- Никто не возвращался?
- Да все возвращаются, но жизнь им уже не в радость. Они видели садик товарища
Сталина, и современность им теперь ничего не может предложить...
Они дошли до Киевского вокзала, мимо сине-свинцовой, тихой Москва-реки, мимо
патентной библиотеки, мимо ТЭЦ, на которой Катька еще помнила надпись "Коммунизм - это
есть советская власть плюс эликтрификация всей страны" ("Знаешь, почему у них не получился
коммунизм? Они не нашли плюса! Власть была, электричество было, а плюс утрачен еще
Парацельсом!"), - и от Киевской доехали на метро до проспекта Мира, нагло целуясь на всех
эскалаторах; там пересели и поехали в Свиблово, обнимаясь все тесней, все крепче, - дом был
прямо у метро, рядом с деревянной часовней. Выходя из метро, Катька отключила мобильник.
Если наш муж позвонит, весь кайф обломается. Она и представить себе не могла, как с ним
говорить - это даже теперь, когда ничего еще не было; а потом...
Игорь жил на двенадцатом этаже.
- Слушай, - шепнул он в лифте, - а ведь ты нарочно решила так долго добираться.
Теперь мы войдем, ты скажешь, что попьешь чаю - и сразу надо бежать, потому что уже
поздно. Это будет совершенно в твоем духе.
- Ты дурак, - сказала она. - Если я хочу с тобой спать, значит, я буду с тобой спать.
- А дома что скажут?
- Это мои проблемы, не лезь туда, пожалуйста.
- Может, ты все-таки уйдешь ко мне?
- Может, и уйду. Подожди, ты же еще не знаешь ничего. Вдруг вообще ничего не
получится.
- С какой стати? - Он чуть не выронил ключи.
- Ну мало ли. Есть понятие "антитело". Все хорошо, а в постели полная
несовместимость.
- Типун тебе на язык. Милости прошу. Скромно, но просто.
- А что, - сказала Катька, - очень милая берлога. Я так себе и представляла. Давай,
ставь барласкун, кыгырык, дырмыр, и тогда, возможно, мы будем немного тыбыдым.
- Кыгырык не завезли, - сказал Игорь виновато. - Они очень плохо снабжают в
последнее время. Говорят, сами там ищите, раз у вас такая стабилизация.
- Ну и написал бы, какая тут стабилизация.
- Они не верят ничему. Зорге же тоже не верили.
- А зачем тогда держат?
- Хороших людей забирать.
- Ой, погоди... - Она отпихивалась, но слабо. - Отцепись, у меня и так ноги
подгибаются. Я, что ли, в дыш сначала... Есть дыш?
- Есть, есть. Есть даже хылыт.
- Слушай, - обернулась она уже на пороге ванной, - а я ведь совершенно не в курсе
твоей жизни.
- Очень своевременный, оправданный интерес. - Он выпрямился рядом с
полузастеленной кроватью и скрестил руки на груди. - Я родился от бедных, но благородных
родителей, получил порядочное образование, на землю попросился добровольно, будучи
наслышан о трудной, но благородной работе разведчика...
- "Мертвый сезон" не смотрел?
- Обязательно. Все приличные люди начинали в разведке. Это мой третий рейд к вам.
Если хочешь узнать мое настоящее имя, наберись терпения. В нем тридцать три слога, и еще
сорок пять в титуле.
- Ты аристократ?
- Прямо скажем, не под забором найден. Катя, иди уже в душ, пожалуйста, а? Хочешь, я
тебе потру спинку?
- Не надо, я сама потру себе спинку. Но меня мало интересует твое происхождение.
Меня волнует, например, был ли ты женат. Вот в этом халате до меня многие гостили?
- Честное слово, ты первая. Я купил его неделю назад в предвидении именно такого
случая.
- Честно? Выглядит подержанным.
- Что ты хочешь, свибловский рынок. Теперь его закроют, хоть память будет.
- Ты раздевайся, не стесняйся, - сказала Катька.
- Да? А ты будешь стоять и смотреть?
- Ага. Очень интересно.
- Знаешь что, Катя!
- Ну, у вас же все совсем иначе устроено...
- Я не могу тебе вот так показать. Я должен тебя подготовить.
- Что, настолько страшно?
- Нет, просто очень красиво. Иди, пожалуйста, куда шла.
Под душем Катька пела. Она нарочно мылась долго и шумно - надо было оттягивать
счастье еще и еще, а между тем в самом деле было поздно, седьмой час, и у нее впервые
мелькнула мысль - плюнуть на все, остаться у него, - но это было вовсе уж безответственно;
и вообще надо посмотреть... Как странно, сейчас мы будем изменять мужу. Но какая же это
измена? Счастье накатило и не отпускало: счастье - это когда все можно.
Когда она вышла наконец из ванны, завернутая в явно великоватый халат, горячая,
влажная, с полотенцем на голове, - он уже лежал под одеялом и читал какую-то фэнтезийную
ерунду с когтистой красавицей на обложке. В зубах красавица держала меч, а в когтях -
рыцаря в полном прикиде. Рыцарь тоже кого-то держал, но Катька была близорука.
- Читаем, да?
- Да, знаешь, что-то взгрустнулось. Захотел почитать про Родину.
- Взгрустнулось? - Катька села на кровать. - Всякая тварь грустна перед соитием. У
нас после, а у вас перед.
- Слушай, - он оторвался от книги. - Может, не надо соития, а? Я тут подумал...ну,
все это так серьезно... Мы еще не готовы, ты недостаточно про меня знаешь, мы не проверили
свои чувства... По нашим законам, юноша должен совершить три-четыре подвига и только
потом взять девушку за, я не знаю, подбородок...
Она смотрела в его хитрые глаза и сияла: это было то, что надо, и с самого начала не надо
было ничего другого, и какая несправедливость, что все вышло только сейчас. Катька всю
жизнь стеснялась своего тела, да и вообще себя - словно каждый день вынужденно
доказывала кому-то собственное право на существование; она привыкла к этому грузу, и несла
его без усилий, как улитка домик, но только теперь, когда ноша спала, - стало ясно, какая
тяжесть пригнетала ее к земле с первого класса, с первого контакта со средой. Нам так редко и
неохотно подбрасывают своих, чтобы мы не понимали, какой ужас - чужие. После одного дня
со своим невозможно сидеть с чужими в классе или на работе, входить в метро, полное чужих
тел, ложиться в одну постель с непонятным полузнакомым человеком. В своем все устроено,
как надо. Нет ничего, что резало бы глаз или заставляло в смущении отворачиваться. Нет
ничего, что надо преодолевать. Такая полнота совпадения невыносима, как чистый кислород:
после этого все оскорбительно и грязно, и лучше вообще не разлипаться. Кощунственна была
сама мысль о том, чтобы перед этим пить - тогда как с прежними своими мужчинами Катька
до такой степени стыдилась самой ситуации, что обязательно опрокидывала банку-другую
джин-тоника, а то и прибегала к чему покрепче. Здесь пить - значило замутить грязным
дыханием тончайшее стекло, захватать пальцами кристалл.
- Нет, погоди. Я должна тебе все объяснить. Ты можешь сделать не так, мы хрупкие
существа. Значит, есть три дырки.
- Больше, больше...
- Уши не в счет. Пусти, дурак, ты приехал информацию собирать или зачем? Тебе
неинтересно, что ли?
- Нет, почему, очень увлекательно. Продолжайте, профессор.
- Ну вот. Есть три отверстия. Одно, основное, расположено здесь и скрыто от глаз.
Некоторые бреют, но мы считаем это неэстетичным.
- Действительно. Такой милый хвост.
- Это у тебя милый хвост. У нас это как бы ежик. Ежик - насекомоядное животное,
живет в средней полосе практически повсеместно... Погоди, не трогай зверька. Он испугался и
свернулся. Мы имеем также другое отверстие, противоположное, в него тоже можно, но в
основном оно не для этого. Бывает типа банальный секс и анальный секс...
- Но это ужасно больно, наверное.
- Ты знаешь, у наших мужчин считается очень оскорбительным, если их кто-нибудь в
это отверстие. Но для наших женщин это почему-то знак особенного расположения. Мы
посмотрим, может быть, у нас до этого дойдет, но вряд ли. И наконец, есть третий способ, но
при нем не поговоришь.
- Ага. Я, кажется, догадываюсь.
- Я в это время не то чтобы очень болтлива, но понимаешь... если иногда приходит
важная мысль... просто поделиться...
- Да, да. Я понимаю. Скажите, профессор, а там, внутри... там нет ничего опасного? Ну,
в смысле зубы... или бездна... Я слышал, что в вашем фольклоре это место имеет очень
негативные коннотации...
- Знаете, Игорь, в нашем фольклоре практически все места... ох... имеют негативные
коннотации. Игорь! Игорь, дурак! Какое счастье, что можно вот так трепаться, а? У меня ни с
кем не было ничего подобного.
Некоторое время они просто лежали рядом, он гладил ее и терся носом о щеку, было ясно,
что будет замечательно, и еще более замечательно, но главное
...Закладка в соц.сетях
