Жанр: Драма
Эвакуатор
...р только этим, вот только этим, - она показала на окно, - и ограничивался. Сидит человек
в окопе и спрашивает: как это маршал Жуков все это терпит?!
- Ты что, видишь его похожим на маршала Жукова?
- Нет, конечно, Боже упаси. Я думаю, он такой... капитан Тушин.
- Но тогда над ним должен быть еще кто-то?
- Обязательно. Вот такой, который этим рисуется... математикам... Суперкомпьютер,
черный метеорит, башня в пустыне. Я всегда понимала, что есть человеческий Бог - и Бог
всего остального, и к человеческому нельзя приставать с претензиями за все остальное. Если
что-то терпит - значит, руки не дошли. С такими бойцами - какие вообще вопросы?
- А брат давно уехал?
- Пять лет. Три года назад родителей забрал. Очень успешный, я не удивлюсь, если он
Нобелевку получит. Мишка в принципе очень приличный человек. Я просто никогда не могла с
ним разговаривать. Слушай, а у вас верят во что-нибудь?
- Да у нас почти все, как у вас. В этом смысле точно.
- И как по-вашему Бог? Тоже тридцать три слога?
- Нет. У нас несколько слов на самом деле.
- В смысле? Отец, сын и дух святой?
- Нет, немножко не так.
- А как? Язычество?
- Тоже нет. Ну, это трудно объяснить... В принципе почти как у вас -
троеипостасность. Только у вас отец, сын и дух, а у нас отец, мать и дитя.
- Слушай, как интересно.
- Ну да... это точней, кажется... Есть Бог, который делает. Так называемый Кракатук -
в честь его наши вулкан у вас назвали.
- И еще орех.
- Ну да, потом орех... Богу действий поклоняются люди действий. Есть Бог, который
думает, но не вмешивается. То есть у него как бы отдельно разум и чувства. Иногда берет верх
одно, иногда другое. Это женская сущность, она успокаивает, проливает жир на волны,
удерживает от резких движений.
- А называется как? Каракатица?
- Не кощунствуй, она называется Аделаида. Как известный мыс и соответствующая
звезда.
- И внезапно в трубке завыло: "Аделаида, Аделаида"...
- Да, да. Именно так. Очень хороший стих.
- Он что, ваш?
- Бродский-то? Нет, ваш. Просто ему однажды по ошибке позвонили. Ошиблись
номером. С тех пор он все думал, что Бог с ним разговаривает, а Бог понял, что его плохо
слышно, и стал звонить по другим телефонам.
- А дитя? Дитя какого пола?
- Дитя еще не имеет пола, оно ребенок. Его зовут... сложный звук, такой лепечущий. Его
очень трудно повторить в земных условиях.
- А у вас?
- У нас запросто, у нас тяготение меньше. Я тут знаешь, в первые дни как мучился?
По-вашему это будет примерно... - Он приподнялся в кровати, вытянул шею и напрягся. -
Ты-лын-гун, вот так примерно. Даже ты-гын-гун. Но это и у нас трудно произносится. Ему
редко молятся поэтому. Да он, собственно, и не делает ничего. Это третья ипостась, она, как
ребенок, все понимает, но ничего не может объяснить. Только плачет.
- Почему плачет?
- Ну, людей жалко... вообще всех жалко... Почему ребенок все время плачет?
- Есть хочет.
- Неправда, он иногда поест и все равно плачет. Ты же знаешь.
- Подуша в первый год вообще не плакала. Все умилялись, какой спокойный ребенок.
- Нет, просто очень деликатный. Наверняка она все понимала, но считала неприличным
привлекать к себе внимание.
- Игорь, ты лынгун.
- В смысле?
- В смысле врешь все. Ты это сейчас импровизируешь или давно сочинил?
- Дура ты, Катя, и всегда будешь дура. Я тебя, как слетаем туда в отпуск, в храм свожу.
- А что, на всех троих один храм? На Кракатука, Аделаиду и Тыгынгуна?
- Да, они же в одном доме живут. В храме очень красиво, есть кухня, ванная, все как у
людей...Большая комната... В центре колыбелька висит, в колыбельку можно записочку
положить.
- И что, исполняется?
- Когда как. Он же читать не умеет. Лучше Аделаиду просить.
- Исполняется?
- Чаще нет... но просто становится ясно, что и не надо было.
- Интересно, ты обо мне просил?
- Зачем? Я же знал, что ты будешь. У меня все с детства так складывалось, чтобы тебя
встретить. Много было всяких знаков, предвестий...
- Типа?
- Не скажу. Вы будете смеяться. Вы всегда смеетесь, у вас ничего святого.
- Игорь! Вот тебе крест!
- Ну, мелкие какие-то предвестия. Боги же тонко работают, не грубо... Например, идешь
по улице, размышляешь о будущем - и вдруг вопль: "Ка-а-атька!".
- Почему?
- А это у нас так называется блюдо такое, вроде фруктового коктейля. "Ка-а-атька!". Ну,
подойдешь, купишь, а потом подумаешь: не случайно все это, не случайно...
- Но ведь это и все остальные слышат! Если у вас так называется коктейль!
- Все слышат, да. Но о будущем в этот момент размышляю я один.
"Бля-а-ди!" - заорали внизу. - "Ка-азлы!".
Катька расхохоталась.
- Ты представляешь, - выговорила она сквозь смех, - ты представляешь, если кто в
этот момент размышлял о будущем?
- А что, - сказал он, почесывая нос, как обычно делал в задумчивости. - Очень похоже
на правду.
...Теперь она не убегала от него вот так, сразу: надо было как следует попрощаться, чтобы
не рвать по живому. Они никогда не пили перед близостью, но после нее, перед
расставанием, - почти всегда. Рядом с его домом была забегаловка без названия, вечно пустое
кафе с поразительной дешевизной: меню всегда было одинаковое - рассольник, котлеты,
омлет с горошком, две водки на выбор - "Флагман" и "Гжелка", - еще какая-то бормотуха и
непременный "напиток", розовый, блеклый и на цвет, и на вкус. Они стояли там по полчаса, -
денег на китайские рестораны уже не хватало, да и ни к чему было их тратить на китайские
рестораны.
- Знаешь, почему тут такой тусклый свет? - спросил он однажды.
- Маскировка?
- Нет. Просто все эти люди - кассирша, бомж с бомжихой вон в углу, повариха тоже, -
выловлены из Свибловских прудов, что на улице Нансена.
- В смысле покойники?
- Ну конечно. Ты заметила, что здесь цены, как пять лет назад? Теперь таких нет.
- Что, рассольник тоже... из покойников?
- Да нет, почему. Они нормально, честно работают. Просто человек, которого не
устраивает текущая реальность, идет и топится в Свибловском пруду. Это место магическое,
вроде Китеж-озера. После этого можно вернуться сюда, но уже в своем настоящем качестве.
- А иначе никак?
- Ну а как иначе? У вас тут нельзя просто так своим делом заниматься... Если хочешь
быть самим собой и получать за это деньги - пожалуйста, Свибловский пруд.
- Ты хочешь сказать... что я тоже не своим делом занята?
- А ты хочешь сказать, что рисовать для таргет-групп и есть твое предназначение?
Иллюстрировать статьи про MBA?
- Наверное...
- Нет, мать. Я о тебе лучшего мнения.
- И что мне теперь, в Свибловский пруд?
- Почему, не обязательно. Можно ходить сюда. После тридцатого посещения произойдут
значительные подвижки.
- И "Офис" закроется?
- Может, и так, а может, еще что-нибудь откроется... Хотя, по совести говоря, вряд ли.
Не такое сейчас время, чтобы открывалось что-нибудь...
- И что, после смерти попадаешь в забегаловку?
- Если всю жизнь хотел в ней работать, правильно кормить правильных людей, - да. А
чего тут плохого? Может, кассирша всю жизнь была надзирательницей или вообще
воспитательницей в детском саду, а ей хотелось приносить радость людям.
- А эти двое тоже хотели быть бомжами?
- Господи, да везде жизнь, - неожиданно громким и сильным голосом сказала бомжиха,
обнимая бомжа.
Больше всего ее поражали теперь эти совпадения реальности с их мыслями и разговорами.
После они еще немного погуляли по Свиблову - он показывал ей район; удивительно уютны
были желтые и красные окна, она всегда больше всего любила смотреть на вечерние окна и еще
на листву, зеленеющую в свете фонаря. И кое-где она еще зеленела - только горящие фонари
попадались все реже.
- А это дом кружащегося мальчика, - сказал Игорь возле длинной серой семиэтажки,
тянувшейся от метро до поворота на улицу Нансена.
- Какого мальчика?
- Такой особенный мальчик, я тебе его сейчас покажу. Но это ужасная тайна.
- Где он кружится?
- На втором этаже. Сейчас как раз... - Он взглянул на часы. - Он обычно с семи до
десяти. Так что все увидишь.
Они дошли до середины дома.
- Отойдем, а то не видно... Лучше всего с другой стороны...
Они перешли Снежную. На втором этаже, прямо над козырьком третьего подъезда,
светилось окно, слева и справа темнели два тусклых квадрата.
- Он, по-моему, один живет. Там должна быть двухкомнатная квартира, но ни в другой
комнате, ни в кухне света нет. Сейчас, погоди.
Пока смутно виден был только желтый шкаф, дешевый, из ДСП. Мальчик появился
неожиданно. Он плавно протанцевал из глубины комнаты к окну, покружился с высоко
поднятыми над головой руками и отвальсировал обратно, к невидимой противоположной стене.
- Что он делает? - испуганно спросила Катька.
- Не бойся, пожалуйста. Он хороший, безвредный мальчик, ыскытун. Просто танцует.
- Что, учится?
- Не знаю. Я уже довольно давно тут жить, иногда прогуливаться от страшное
одиночество. Смотреть окна, изучать реальность. Пять месяцев уже.
- А до того где был?
- Неважно. - Мальчик опять появился в окне, и Катька заметила, что волосы у него на
голове темные, кудрявые и какие-то высокие, как - читала она - бывает у запущенных
душевнобольных, не дающих прикоснуться к своей больной голове. Они стояли вертикально,
как колтун - или как будто поднялись от внезапного испуга. Лица мальчика не было видно, и
вообще Катька не понимала, с чего Игорь решил, что это мальчик. Может быть, вполне
взрослый мужчина. Но худоба, стройность, грация движений заставляла предположить, что он
действительно юноша, почти подросток. Вот он опять удалился и опять подтанцевал к окну, и
показалось даже...
- Слушай, он не кивнул нам сейчас?
- Нет, он всегда в этом месте отвешивает полупоклон.
- Господи, что же он делает?! Давай, может быть, поднимемся к нему! Я боюсь. Никогда
такого не видела.
- А не бойся. Развлекается человек, у каждого свои причуды.
- Может, он кому-то тайные знаки подает?
- Да. Шахидам. Помешались все на тайных знаках...
- Почему шахидам? Может быть, одиноким космическим скитальцам, которые летают к
нам вроде тебя... он для них не гасит света...
- Нет, это вряд ли. Мы по телевизорам ориентируемся. Телевизор легче запеленговать.
Они еще несколько раз ходили смотреть на мальчика, и Катька один раз чуть не решилась
подняться к нему, но в последний момент робела.
- Мне кажется, это все-таки болезнь, - неуверенно сказала она.
- Ну, если и болезнь, то не худшая. У нас с тобой, может быть, тоже болезнь.
- Конечно, - кивнула она. - Со стороны, наверное, без слез не взглянешь: гуляет
какой-то дылда с козявкой, иногда они слипаются ртами...
...Она хорошо запомнила этот вечер - двадцать пятое октября; а двадцать седьмого
случился тот разговор.
Начиналось все невинно - они ехали к Игорю из "Офиса", отпустили в четыре, у
менеджмента случилась корпоративная вечеринка по случаю дня рождения бухгалтерши, и
творческие сотрудники, которых на праздники менеджмента никогда не звали, слава тебе
Господи, - получили вольную двумя часами раньше. Добирались на метро. Игорь листал
свежий номер.
- Слушай! Какая прелесть!
- Что ты там нашел?
- Радикальное средство очистки организма. В течение шести часов - полное
промывание желудка с одновременным его массажем. Представляешь, как они там сидят все...
на креслах... все крутые, потому что стоимость процедуры - две наших зарплаты...
Обсуждают, вероятно, перспективы российской экономики. Что-нибудь между собой трут. Ты
замечала, кстати, что у них речь без существительных? Проплатить, отгрузить, потереть? Это у
вас для конспирации так делается - или просто все происходит в пустоте?
- В пустоте, конечно. - Катька была усталая и грустная, и говорить ей не хотелось. Она
даже злилась на Игоря, пытавшегося ее худо-бедно развеселить: шутить и век шутить - как вас
на это станет! В конце концов, у него не было ни Подуши, ни Сереженьки, он никого на себе не
тащил - чистый инопланетянин, человек ниоткуда...
- Вот. Они сидят, и тут тревога... Представляешь? В здании бомба. А они все - на этих
клистирах, а? Как они с них пососкакивают и побегут!
Катька против воли улыбнулась.
- Ну ладно, - сказал он с неожиданной злостью. - Надо серьезно поговорить. Сама
видишь, шутки кончились.
- Шутки давно кончились, - кивнула Катька, испугавшись на миг, что он затеет сейчас
мучительный разговор об уходе к нему, - а бросать Сережу в таком состоянии нельзя ни в
коем случае, - или предложит ехать к мужу вместе, говорить, разбираться... этого ей сейчас
хотелось меньше всего. Она вообще ничего не могла теперь выдержать, из-за любой ерунды
ревела и по-настоящему хотела одного - улечься с ним в родную свибловскую кровать,
уткнуться, лежать молча, ничего не видеть и ничего не делать; может быть, даже спать. А
вечером ехать назад. Слава Богу, завтра суббота, и можно, стало быть, выспаться... навести
порядок дома, погулять и почитать с Подушей, а потом, может быть, часа на два... просто на
Воробьевых или где еще... под предлогом Лиды, неважно, придумаем.
- Наверху, а то шумно, - сказал он.
- Может, не надо? У нас так все было складно без выяснений...
- Я ничего не собираюсь с тобой выяснять, Кать. Я не зверь, мне все видно.
Он ее обнял, и так они достояли до Свиблова. Против обыкновения, он не тащил ее к себе,
а повел в ту самую забегаловку, где и вечером пятницы не было почти никого. Взяли все тот же
рассольник, котлеты с макаронами, две порции "Гжелки" по сто и розовый неизвестный
напиток.
Выпили без тоста, некоторое время молча ели.
- За нас, не чокаясь, - сказала Катька.
- Не глупи.
Он доел рассольник и вытер рот салфеткой.
- Значит, Кать, - сказал он буднично и тускло, совсем не так, как начинал обычно свои
истории. - Что делается, сама понимаешь. Надо сваливать.
- Игорь, у меня каждое утро с этого начинается. Если только он просыпается до моего
ухода. Просыпается и вместо "доброго утра" говорит: "Надо валить". Тупо глядя в
пространство, куда, видимо, предлагается валить.
- Да? И куда он хочет конкретно?
- Он не знает. Вообще у него есть какая-то еврейская родня, почти мифическая,
по-моему... Свекровь намекала, что его папа был еврей. Они же не регистрировались,
документов нет, но он уверен, что можно найти. И тогда его возьмут хоть в Израиле, хоть в
Германии, а меня и Польку с ним.
- Нет. Я тебе предлагаю не туда.
- А куда? В Полинезию?
- Не-а.
- Ну, не томи.
- Ты девочка догадливая, сама поймешь.
- Не пойму, Игорь. У меня от ранних пробуждений ум набекрень, ты же видишь.
- Там двадцать слогов, Кать. Утомишься говорить.
- То есть к тебе домой? - проговорила она в некотором отупении.
- Да, да.
- Ну так мы туда и идем...
- Катя, ты прикидываешься, что ли?
Конечно, ее сбила с толку эта непривычная серьезность.
- Извини, милый. Я думала, мы действительно не шутим.
- Мы действительно не шутим, - сказал он и посмотрел на нее так, как не смотрел еще
ни разу: так, по ее представлениям, должен инструктор по парашютному спорту подталкивать
взглядом новичка.
Для издевательства это было слишком.
- Так, - сказала она.
- Именно так.
- Игорь. Честное слово, я очень устала.
- А уж я-то как устал, - выговорил он тем же тяжелым голосом, каким, бывало,
пародировал комиссара-поэта. - Чрезмерное тяготение. Грязь. Террор. Невежество.
Менеджеры среднего звена. Рос среди приличных людей. Аристократ. Любое требование - в
ту же секунду. Дурык в постель. И что у меня здесь? Ничего, кроме дурык в постель, и этой
дурык я не приношу ничего, кроме отчаяния. Летим, Кать. Я совершенно серьезно.
- Это такое предложение руки и сердца?
- Я могу взять пять человек, - сказал он другим голосом, деловито. - Больше пяти
никак. Она не взлетит.
- Кто? Тарелка?
- Ну, назови тарелка. Хотя они мало похожи. Просто галлюцинации чаще всего бывают у
домохозяек, вот им и мерещатся тарелки. Хорошо еще, что не веники. Тарелка на самом деле
неудобна по форме, она плоская. Летательный снаряд должен быть узкий и высокий. Да
увидишь.
- Возьми еще водочки, - попросила Катька.
- Зачем?
- Ну, может, поверю... Ты так рассказываешь...
- Я ничего не рассказываю, - сказал он. - Ты вообще ни хрена не понимаешь. Если бы
ты знала то, что я знаю...
- И что ты такого знаешь?
Он отошел за водкой и принес еще два раза по сто.
- Что я знаю, это мое дело. Я и так тебе больше, чем надо, говорю.
- Слушай! - От водки Катька повеселела, ей стало тепло. - Ты меня так
уговариваешь... прямо Сохнут. Я читала. И люди другие, и небо другое...
- Да, типа. Только в нашем смысле "восхождение" несколько буквальней, ты не
находишь?
- Ага, а потом вы нами питаетесь. Там, наверху. Точно, я все придумала! Выжидаем
кризисный момент, создаем на земле панику, а потом говорим: пожалуйста, уезжайте.
Эвакуация. Черт, разве плохой сюжет? Мы там, наверное, дефицитное лакомство. Вроде икры.
За нас дают два, три зверька, за толстый человек - четыре зверька! Понимаешь, почему во
время войн многие пропадают без вести? Это ведь ваши работают, так? Любимый! Дай слово,
что ты съешь меня лично! А интересно, у вас это живьем? Там, у вас, ты, наверное, выглядишь
совсем иначе?
- Да, - кивнул он серьезно, - немного иначе.
- Такой типа комар, да? Вонзаешь... и все высасываешь!
- Вонзаю, - согласился он.
- Но я хотя бы съезжу для начала на краткую экскурсию по вашей райской местности?
- Пять человек, - повторил он, не желая поддерживать игру. - И ни человеком больше.
- Вот всегда так, - сказала она грустно. - Когда ты придумываешь, я всегда
подхватываю. А когда я придумываю, мы все равно продолжаем играть в твою дурацкую игру.
Доминирование любой ценой. Пожалуй, я не дам тебе меня съесть. Пусть меня лучше съест
кто-нибудь умненький, хорошенький...
- И у нас только неделя, - продолжал Игорь.
- Господи, ну почему неделя!
- Потому! - крикнул он, и кассирша обернулась в испуге, оторвавшись от газеты
чайнвордов "Тещинька". - Ты же всегда все понимала, почему ты сейчас не понимаешь!
- Нет, я все понимаю. Жестокое время - жестокие игры. Просто мне не хотелось бы
играть в "Спасение пяти", понимаешь? У меня уже и так две кандидатуры, которые вряд ли
тебя устроят, и это совершенно не игрушки.
- Дочь не в счет. Три года... сколько она весит? Килограммов пятнадцать?
- Двенадцать. Муж тоже сравнительно легкий.
- А мужа мы обязательно берем?
- Мужа, - зло сказала она, досадуя на упрямство и бестактность любовника, - мы
берем обязательно, и это не обсуждается. Я не понимаю, почему мы должны продолжать этот
дурацкий разговор, и лучше поеду домой.
- Катя! - сказал он таким измученным голосом, что у нее сразу прошла вся злость. -
Кать, хочешь, я на колени встану? Ну пойми ты наконец, что началась жизнь!
Это было так забавно, - до сих пор была не жизнь, а тут возникла летающая тарелка и
реальность подошла вплотную, - что Катька улыбнулась и поцеловала его в небритый
подбородок.
- Игорь, ты сделал все, как надо. Я на какой-то момент действительно отвлеклась. За что
я тебя люблю, знаешь? Нет, мы никогда не говорили об этом всерьез, но сейчас все можно. Я
даже никогда тебе не признавалась в любви. Мужу, кстати, тоже не признавалась, и никогда не
признаюсь. Игорь, я тебя люблю! Я так люблю тебя! Главным образом за то... это ведь все
вранье, что любят просто так. Любят всегда за что-то. Я сейчас пьяная, пользуйся случаем,
земная женщина рассказывает тебе всю правду о своем внутреннем устройстве. Любят тех, с
кем нравятся себе. Любят тех, с кем можно быть хорошей, и умной, и повелительной, и
жертвенной, и главное - что все вместе. У нас такой есть направлений в искусстве, быть
пуантилизм. Точечка тут, точечка там. Я быть молодая, глупая, очень увлекаться.
- У нас тоже это быть, - сказал он. - Тыды-кырлы.
- Да, да, правильно! Туда-сюда! И вот тебя я люблю за то, что с тобой можно столько
всего пережить в единицу времени! Усталость, злость, страсть, восторг, испуг, раздражение,
нежность, да, друг мой, такую нежность - я, кажется, сейчас всю эту забегаловку приняла бы в
себя и поместила куда-то в вечное тепло! Я могу с тобой быть высокопарна. Не беспокойся, это
пройдет сейчас. Но учти, я художник, я человек ис-кус-ства! Обрати внимание, я никогда тебя
не рисую. Я столько раз пыталась это делать, но ты же как ртуть.
- Нас учат, - сказал Игорь.
- Чему?
- А вот этому. Незаметность в толпе, смена масок. Я разведчик-эвакуатор, хочешь ты
этого или нет.
- Да, да, конечно! Ты разведал меня и эвакуировал, и я два месяца прожила в твоем
дивном новом мире, со зверскими деньгами! Ты столько всего придумываешь, я так тебе
благодарна. Не сердись, милый, что какие-то твои игры я поддерживать не в состоянии, потому
что у меня есть муж и дочь, и это очень взрослая жизнь. Как все художники, я была и буду
ребенком и готова с тобой играть в любые игрушки относительно меня, но не пытайся сочинять
мне сюжеты про Сереженьку и Подушеньку, съемка окончена, всем спасибо! - Она снова
чмокнула его, на этот раз в глаз. - Мой миленький глазик, такой красненький.
- Я тебя тоже очень люблю, - сказал Игорь. - Я так тебя люблю, что даже тебе верю.
Хотя у наших есть правило никогда не верить вашим.
- Это еще почему? Я могу обидеться.
- Да обижайся сколько влезет. Просто ваши рано или поздно обязательно предают
наших, и я слишком хорошо знаю, как это бывает.
- Может, ваши сами сбегают? Когда все становится серьезно?
- Это точно, - кивнул он. - Когда у вас все становится серьезно, нам тут делать
больше нечего. Вам, впрочем, тоже. Но вашим как раз очень нравятся эти ситуации. Можно
такое себе позволить - мама дорогая!
- Пошли к тебе. Пожалуйста, пошли к тебе. Еще немножко, и я перейду на следующий
уровень. Мне станет очень-очень грустно, я буду реветь. Потом мне станет очень-очень зло. А
сейчас я очень-очень хороша для тыбыдым, я гожусь для этого в высшей степени.
- Катя, - он взял ее за плечи и встряхнул. - Катя, детка. Сегодня не будет никакого
тыбыдым. У меня теперь очень, очень много работы. Ты же видишь, я в "Офисе" почти не
появляюсь. Только тебя забираю.
- Почему не будет тыбыдым? - захныкала Катька. - Ты не смеешь у меня отбирать
единственную радость... дурык...
Она слегка поколотила его маленькими твердыми кулачками.
- Ты что, только в процессе тыбыдым теперь можешь нормально разговаривать?
- Не знаю. Пойдем к тебе, а? На нас уже смотрят. Ну пойдем, пожалуйста, я так люблю,
когда у тебя... Не хочешь тыбыдым - не надо тыбыдым, просто посидым...
В этот раз все было удивительно грустно. Катька гладила его затылок, тощую спину с
выступающими лопатками, костлявые плечи, почти безволосую грудь, целовала в глаза и брови
и вообще чувствовала себя так, будто прощалась навеки. Все было очень нежно, медленно и
бессловесно.
- Правда, будто навек, - сказала она наконец. - Ужасная вещь расставаться навек,
никому не пожелаю. Ведь ты не улетишь без меня?
- Нет, - сказал он глухо, - я не улечу без тебя.
- Нет, лучше лети. Я эгоистка. Я не имею права тебя задерживать, ты здесь погибнешь.
Наши пертурбации не для вашей конституции. Скажи, а никак нельзя там пересидеть страшное
- и вернуться?
- Никто еще не возвращался, - сказал он.
- Это я знаю. А почему?
- Не знаю. Я вот курсирую туда-сюда, и мне тоже трудно, но я еще кое-как могу. Потому
что я там вырос, и мне слетать в ваш ужасный мир - не такое уж испытание. А ваш человек
вырос здесь, и когда он попадает туда - для него мысль о возвращении уже совершенно
невыносима. Ну как... с чем бы сравнить? Надзиратель, допустим, может жить дома и каждый
день ходить в тюрьму и обратно. А заключенный, если освободится, никогда уже не вернется в
тбрьму, по крайней мере добровольно.
- Но если он там у вас чего-нибудь начудит, его же вернут насильственно?
- Было несколько раз. Они потом называли себя "духовидцы". Рассказывали ужасные
глупости про какие-то дома в тридцать локтей, про золотые комнаты... Жуткие шарлатаны,
эвакурированные по ошибке. У нас каждый такой случай в учебниках разбирается. А тут на
этих духовидцев чуть не молились, каждому слову внимали... Как можно верить людям,
которых сослали обратно на Землю? Это же как блядь, которую выгнали из блядского общества
за блядство! А нормальный человек по доброй воле сюда сроду не вернется...
Словно подтверждая ее слова, за окном что-то бухнуло.
- Выхлоп, - успокаивающе сказал он.
- Нет, - медленно проговорила Катька, - не выхлоп.
- Если я говорю, значит, знаю! - крикнул он неожиданно. - Почему ты не хочешь
понять!
- Тише, тише... Маленький, я все поняла.
- Ты ничего не поняла, и никогда не поймешь. И черт с тобой, я пойду против всех
инструкций. Завтра в три включи телевизор, тогда, может, и до тебя дойдет.
- В три? - Катька села на кровати. - Ты же знаешь, в три ничего не говорят...
- На этот раз скажут. И пусть потом со мной делают, что хотят, - я вообще не могу в
таких условиях работать, если никто не верит ничему... Растлили всех к чертовой бабушке, ни
одно слово ничего не весит! Пока носом не ткнешь...
Катька похолодела. До нее наконец дошло.
- Игорь! - сказала она и закашлялась: в горле сразу пересохло. - Если ты что-то
знаешь и ничего не делаешь...
- Да делаю я, делаю!
- Что же ты мне сразу не сказал... Мы тут с тобой... а там действительно...
- Ну а что я могу! - Он рывком поднялся и сел рядом. - Мы же не знаем, где...
когда... Это не моя специальность. Внедряемся, пытаемся что-то... а разве тут сладишь? Ты
думаешь, это единая организация? Это даже не сетка, а так - тыды-кырлы. Здесь рвануло, там
рвануло... Я даже не представляю, где это завтра будет. У меня просто подсчет... примерный...
- Квадрат свиномарок плюс шестьсот шестьдесят шесть.
- Нет, сложней. Но то, что завтра все войдет в последнюю стадию, - это и без расчетов
в принципе понятно, просто я не все тебе говорю. Завтра сиди, пожалуйста, дома. И своих
никуда не выпускай.
- Ты серьезно?
- Абсолютно серьезно. Я бы и так тебе сказал. А потом быстро отбирай пять человек и
готовься. На отборы, сборы, прощальные приготовления - неделя. После чего старт. Или
сдохнем все.
...Закладка в соц.сетях
