Жанр: Драма
Эвакуатор
...чтешь нужным. Никогда не знаешь, кого
брать. Того? Этого? А всех нельзя, мать. У нас ракет столько нет, и пространства нет, и на
другие планеты мы пока не научились переселять. В обозримом пространстве парсеков на
тысячу у нас две жилые планеты, на другие скидывать бессмысленно. Подохнут все.
- А всех наших вы, значит, никак взять не можете?
- А на чем? Это представляешь сколько ракет? По-моему, проще уже вам самим
договориться, чтобы не взаимоуничтожаться, - что ж вы не договоритесь-то? Вас
переделывать бессмысленно, у вас планета чужая. Я тебе, помнишь, обещал рассказать? Вот у
нас она своя, мы ее сами освоили, на ней родились. А вас сюда занесли, вы потомки ссыльных,
вам тут ничто не родное. Чужой дом - он и есть чужой.
- Так, может... если нас всех вернуть на прекрасную Родину... мы не будем больше
грешить?
- Некоторые не будут. А некоторые будут. Хватит, Кать. Мы никогда не заберем отсюда
всех. Человека иногда выпускают из тюрьмы, особенно если он - ребенок, родившийся там от
случайной связи. Но это же не повод всех выпускать, верно?
- Даже если тюрьма горит?
- А кто поджег, Кать? Я, может, или ты? Сами подожгли, никто не заставлял.
- Не знаю. Не могу. - После волшебной травы к ней в самом деле вернулись силы, она
поднялась и заходила по веранде, - маленькая, решительная, руки в карманах. - Не понимаю
я. Как это - брать на себя божественные полномочия?
- А Бог как берет?
- Он на то и Бог.
- Он тоже спасает, кого может. Не думай, что это какая-то особенная сущность.
Проблемы те же самые.
- Знаешь, у нас апокриф есть. Изведение из ада. Богородица выводит каждого пятого.
Еще стих такой был, не помню у кого.
- У Домбровского, - сказал он. - И смотря, как кричит, как колотится оголтелое это
зверье, - ты права, я кричу, Богородица, да прославится имя твое! Сошествие во ад, сюжет
очень распространенный. И как видишь, не совсем выдуманный.
- Ты прилично знаешь наш фольклор, - хмуро сказала Катька.
- Ну, я же готовился все-таки...
- Плохо ты подготовился. Надо было знать, что приличный грешник никогда не
согласится на такой выбор.
- Наоборот. - Он поднял на нее глаза и улыбнулся; такой улыбки она у него еще не
видела. Дело в том, что он улыбался презрительно. В этом человеке, если он человек, в самом
деле было намешано столько, что она постоянно путешествовала по всей амплитуде - от
восторга к ужасу и обратно. - Приличных грешников не бывает. Человек есть человек, и
такова его природа. Даже самый приличный грешник в решительный момент хватает
пять-шесть ближайших к нему людей и говорит: забери меня отсюда.
- Но были же такие, что отказывались! - зло закричала она.
- Были, да. Такие боялись спасения еще больше, чем смерти. У вас таких полно.
- А если человек просто не желает играть в эту дурацкую игру! В это спасение
избранных!
- Это его выбор, - спокойно сказал Игорь. - Если ему своя белоснежность дороже
пяти спасенных жизней, он поистине великий грешник и достоин бедствовать вместе с этой
планетой. Выживет - повезло, нет - туда и дорога. Зато красиво.
Катька замолчала.
- Кать, - он встал, подошел к ней и прижал ее к себе. Она вырвалась и отвернулась.
- Пойдем смотреть тарелку, - сказал он мягко. - Сейчас, только фонарик возьму.
Сарай стоял в дальнем углу восьмисоточного участка. Из окон веранды лился теплый
желтый свет, горело окно у соседа, - и видно было, до чего кругом неприютно. Если
мобильник тут берет, она немедленно позвонит мужу и скажет, что остается. Нечего и думать
- возвращаться в такую пору. На этих дорогах они никого не поймают. Тарасовка выглядела
сущим краем земли - неясные силуэты убогих домиков, сухие прутья с лохмотьями последней
листвы, чавкающая грязь под ногами, да еще и накрапывать принялось.
На двери старого, еле держащегося сарая блестели пять новеньких, блестящих цифровых
замков.
- Зачем столько? - спросила Катька.
- Серьезная вещь, запирать надо.
- Да его проще разломать, ты не находишь?
- Разломать его не так просто, - гордо сказал Игорь. - Тут защита все-таки. Попробуй
ударить в дверь, можно несильно.
- И что будет?
- Психическая программа дубль пятнадцать будет, вот что, - пробурчал он, набирая
коды. - Припадок ужаса, частичный паралич. Она у меня стоит за себя - знаешь как? Ты
попробуй, правда. Не топориком, не ломиком, - просто рукой тресни, ничего особенного.
Даже паралича не будет. Просто - ужас, тоска, желание убежать подальше...
Катька и так чувствовала ужас, тоску и желание убежать подальше. Она робко подошла к
стене сарая и хотела ударить по ней, но не смогла. Вместо этого, удивившись себе, она
погладила сырые некрашеные доски.
- Убедилась? - спросил Игорь. - Мощная штука. Я даже когда дверь открываю,
чувствую некоторое сопротивление... Все, можно. Смотри.
Он распахнул дверь. Катька осторожно подошла и заглянула. Пахло мышами и каким-то
рассыпанным удобрением, смутно белевшим на полу.
- Погоди, я фонарик включу.
Он достал "вечный" фонарик с синеватым мертвенным светом и направил его в глубь
сарая. Катька на всякий случай ущипнула себя за руку. Она не знала, что ожидала увидеть, -
да и вообще ничего уже не понимала.
Среди рулонов рубероида, белых пустоватых мешков неясного назначения и грязных
лопат с потрескавшимися черенками стояла большая садовая лейка.
- Ну? - гордо спросил Игорь. - Форма, по-моему, идеальная. А ваши все - тарелка,
тарелка... Я ж тебе говорил - аппарат должен быть обтекаемой формы. Вертикально
ориентированный.
Тут она поняла, на что был похож летательный аппарат на его карточке с голограммой:
длинный цилиндр с косо отведенной от него трубкой и чем-то вроде ручки сбоку. Да, конечно.
Конечно, это она.
Некоторое время они молчали: Игорь - гордо, любуясь главным сувениром с Альфы
Козерога, а Катька - устало. Все было понятно. Все-таки надо как-нибудь уехать домой.
Господи, как глупо. Когда я уже стану взрослым человеком.
- Нравится? - спросил он.
- Очень удобно, - сказала она. - Отличная штука. Поливать, а особенно заливать -
просто незаменима.
- Ну правильно, а ты чего ждала? Что тут стоит инопланетное чудо, лампочками мигает?
Нет, Кать. Все предусмотрено. Система консервации, последнее слово. Форму сохраняет, а все
остальное... У нас же серьезно, Кать. Не по-детски.
Катька еще некоторое время посмотрела на лейку, потом повернулась к нему и крепко его
поцеловала.
- Я очень тебя люблю все-таки, - сказала она. - Ты себе не представляешь, что я
сейчас чувствую.
- Мне бы хотелось, чтобы некую гордость за Альфу, - сказал он самодовольно.
- Нет. Нет, Игорь. Ужасное облегчение, просто колоссальное. Понимаешь... если бы тут
действительно стояла тарелка, если бы я хоть вот на столечко допускала... это значило бы, что
в мою жизнь вторглось нечто невероятное. И на меня упала дикая ответственность по отбору
пяти человек из населения Земли. И эта ответственность разлучила бы меня с тобой, милый,
милый, потому что я никогда не смогла бы после этого оставаться прежней. Ведь это ты
перевалил на меня такой груз, а в случае отказа шантажировал собственной гибелью. А теперь
ничего этого опять нет, и нет никакой тарелки. Я даже не сержусь, что ты так заигрался. Я
давно хотела выехать из Москвы на воздух. Ну вот, выехала. Теперь можно жить. Отличная
вещь, правда. Можно, я ее подержу?
- Ты что! - заорал он. - Ни в коем случае!
Но Катька его уже не слушала. Она подскочила к лейке и, не ощущая ни малейшего
психологического барьера по системе дубль пятнадцать, схватилась за ручку. Сдвинуть лейку с
места, однако, было нельзя. Катька старалась и так, и сяк, - лейка была необычайно тяжелой,
она не могла сдвинуть ее даже волоком.
Это было ни на что не похоже. Она в последний раз дернула ее за ручку и отступила.
- Тяжелая, - сказала Катька жалобным голосом.
- Нет, ты еще попробуй, - сухо предложил Игорь. - Давай, давай. Мультизатор оторви
к чертям... не жалко! Стабилизатор отломай... трансвольтаж... А может, еще пнем ее как
следует? А? Вещь крепкая, выдержит!
Он вошел в сарай и с маху пнул лейку. Раздался гулкий пустой звук, в ту же секунду на
соседнем участке вспыхнули красные искры над крышей дома, и в дядь-колиных окнах погас
свет. Погас он и у них - электричество отрубилось по всей улице. Горел только голубоватый
игорев фонарик.
Катька втянула голову в плечи и зажмурилась. Из оцепенения ее вывел тихий,
захлебывающийся смех Игоря.
- Это она наделала, да? - робко спросила Катька.
- Нет, - с трудом отвечал он, - это Коля наделал... куркуль херов... Очень любит
технику, идиот...
- Что такое?
- Успокойся, это он срать пошел. - Игорь зашелся в новом приступе хохота.
- А это... у него всегда сопровождается такими эффектами?
- В общем, да. Он установил у себя немецкий аппарат... ну, знаешь, у вас же тут все
соревнуются именно по этому критерию. Кто лучше обставит процесс калоотделения. Я как в
гости зайду - сразу вижу: люди с особенной любовью обустраивают сортир. Серьезное такое
отношение к процессу. А на дачах это обычно решается, как ты понимаешь, при помощью ямы
или ведра. Ну, биотуалет, если кто побогаче... Но Коля непрост! Он очень непрост!
С соседнего участка донеслись глухие ругательства.
- Коля, - полушепотом продолжал Игорь, - установил у себя немецкое устройство.
Приглашал меня монтировать, я как раз тут был. Он же в электрике не петрит ни хрена, ему
удается только копание и кладка кирпича. В общем, принцип там грандиозный: когда все
сделаешь, надо передернуть два рычага - слева и справа. Вот так, как лыжные палки. Тогда
через продукт проходит сильнейший электрический разряд, и фекалия практически
уничтожается. То есть она обращается в ничто. Я назвал бы это...
- Электрический стул! - триумфально перебила его Катька.
- Точно. Я же говорю, мы с тобой синхронно мыслим... Но парадокс заключается в том,
что на сырой почве прибор периодически замыкается, и току ему требуется больше, чем может
выдержать местная система. Так что когда Коля идет срать, из его трубы вылетают искры, и
весь поселок знает, что желудок у него... о, Господи, не могу... сработал!
Катька согнулась от смеха.
- Ну и свет вырубается по всей линии. Его тут и так уже умоляют, чтобы он хоть во
время сериалов не гадил... А он как раз во время рекламной паузы норовит облегчиться - и
весь поселок лишается счастья, никто теперь до завтра не узнает, выйдет донья Селестина из
комы или так в ней и зачнет близнецов! Погоди, он сейчас к нам сунется.
- Игорь! - робко донеслось с соседнего участка. - Я вижу, вы тут... в сарае...
- Мы тут, дядь-Коль! - радостно отозвался эвакуатор.
- Ты не посмотришь? Так уже зае... это... не могу чинить каждый раз! Погляди, может,
там пробки или что...
- Я же говорил вам, дядь-Коль. Напряжение большое.
- А отрегулировать нельзя?
- Нельзя отрегулировать. Эта вещь так рассчитана, если меньше - не сработает.
- Екарный бабай, - печально сказал дядь Коль. - Это ж мне опять со светом
ковыряться.
- Да с утра сделаете. Нам света много не надо. Лампа есть керосиновая.
- Давай, давай при керосиновой лампе! - прошептала Катька. - Ужасно люблю!
- Ну а я как буду? - жалобно спросил куркуль. - Мне телевизор посмотреть, у меня
отопление опять же...
- Ладно, я сейчас зайду.
- Я с тобой, - проскулила Катька. - Я боюсь.
- Хорошо. Дядь Коль! Я с девушкой к вам иду!
- Конечно, конечно! Я чайку поставлю! - засуетился сосед.
- Да мы только что пили.
У соседа все было не в пример богаче, прочней и надежней. Чувствовался, так сказать,
предприниматель средней руки. Катька не чувствовала к этой породе людей ни малейшей
зависти, напротив - в них была некая надежность, трогательная готовность помочь ради
лишней демонстрации своего могущества, но какая нам разница, из каких соображений нам
помогают? Прочие-то просто готовы глотку перегрызть за то, что мы не такие; надо уметь
ценить даже и снисходительность. Сосед охотно показывал свои нехитрые достижения: тут
парник, тут лестница на второй этаж, тут вот, прошу любить и жаловать, роковое
приспособление, из-за которого все... Он с фонариком провел Катьку по всему первому этажу,
порезал колбасы, сыру, налил по стаканчику за знакомство, - Игорь как раз закончил возиться
с проводкой, или с чем электрическим он там возился; зажегся свет, и сосед расцвел.
- Слушай, я бы там еще полчаса как минимум трахался бы с этой...
- Ладно, ладно. Кать, пошли.
- Да посиди ты, что ты, как я не знаю... Николай Игорич всегда заходил, когда
попросить чего...
- Ну, то Николай Васильич. Спасибо, дядь Коль. Вы бы заземление поставили.
Чес-слово, гораздо лучше будет. - Катька давно замечала, что с каждым новым человеком
Игорь сильно меняет и лексику, и интонацию: сейчас он был простоват, хоть и без заискиванья.
- Да посидите, ладно! Я тут по неделям людей не вижу. Расскажите хоть, что и как.
- Да никак, дядь Коль. Бардак и есть бардак. Сматываться надо, если по-хорошему.
- А куда сматываться?
- Да куда хотите.
- Нет, я тут пересижу. В Тарасовке-то ничего не будет. Тут чрезвычайное положение без
толку вводить. Над кем командовать? Над мышами?
- Как знаете.
- А вы как, поедете? Я бы был молодой - точно бы поехал.
- Да вы не старый, дядь Коль.
- Как не старый, пятьдесят шесть будет.
- Мы пока не решили. Может, и поедем.
- Далеко?
- Да как выйдет. Это ж не я решаю тоже.
- А... Ну понятно, понятно. Я с утра в Чехов затовариваться поеду, тебе не надо ничего?
- Да мы в Москву завтра.
- А. Ну, помни - если правда надумаешь продавать участок, то я всегда. И оформим
быстро. - Он подмигнул. - Торг уместен.
- Да, если поедем - тогда без вариантов. Ну, спокойной ночи.
В доме он затопил печь, открыл ненадолго окно - сухая бабочка упала на пол, сырая
ночь вползла в комнату, - дым быстро вытянуло, и ровное тепло медленно пошло заполнять
дом. Дров было порядочно, хотя и сырые; у входа стоял целый бумажный мешок.
Катька набрала домашний - мобильник почти не брал, пришлось долго искать на участке
место, ничем не лучше и не открытее прочих, на котором ловился хоть самый прерывистый
сигнал.
- Сережа! - кричала она. - Я заночую, электричек нет! Да, у наших! Из "Офиса"!
Уложи Подушу, почитай ей!
Реплик мужа почти не было слышно. Кажется, он соглашался.
- Сереж, я еле слышу тут! Я буду завтра с утра! Первой электричкой поеду!
Сквозь шум донеслось что-то про ГУМ.
- Что там? - орала Катька.
- Раз-ми-ни-ровали, - проскандировал Сережа.
- О Господи... Нашли кого-нибудь?
- Никого. Кавказцев высылают, - это было слышно отчетливо.
- Ну и черт с ними, они давно нарывались. Ладно, я с утра буду!
- Хорошо, - вяло сказал муж.
Катька вернулась в теплый дом. Улей и сад, повторяла она про себя, улей и сад. Вот он
сад, запущенный, но милый, усадебный. Вот я в освещенном деревянном доме среди черного
нежилого пространства. Вот мужчина, которого я люблю, половина моей души. Все для
счастья, даже катастрофа, без которой я счастья не мыслю. И если бы не выбирать пятерых
счастливцев, которых мне надлежит спасти, - я не ждала бы для себя ничего лучшего.
- Ну ладно, - сказал Игорь. - Ты почитай, я пойду там смажу кое-что. "Техники"
полный шкаф, там фантастику печатали. Я через полчасика приду.
- Игорь, что там можно смазывать?
- То, что ты чуть не оторвала. Она же только с виду монолитная.
- А как ты в темноте?
- Милая, - сказал Игорь, высокомерно оборачиваясь в дверях, - я ее с завязанными
глазами собрать-разобрать могу, как у вас в армии - автомат Калашникова. Ты имеешь дело со
спецом третьей категории.
- А почему третьей?
- Потому что четвертая только у спасателей, - бросил он небрежно, взял фонарик и
удалился в сарай, оставив Катьку в комнате.
Обстановки было мало - платяной шкаф, кровать, старая тумба с деревянной шкатулкой.
Шкатулка вся потемнела, но на ней еще была различима инкрустация - виньетки, гибкие
лилии, ранний модерн. Катька очень любила вещи этого времени, да и само время любила, хотя
несколько стыдилась собственного дурновкусия: Тулуз-Лотрек, Бердслей... Для художника
пристрастие к этому стилю было чем-то вроде дилетантской любви полуинтеллигентных
девушек к серебряному веку, о котором они понятия не имели. Серебряный век был прежде
всего эпохой махровой пошлятины, и Бердслей был пошлятина, но тут уж Катька ничего не
могла с собой поделать. В конце концов, куда большим моветоном было превозносить
Филонова или утверждать, что нет никого выше Ван Гога, вот там живопись, а все остальное
литература. На их курсе в полиграфе были такие гении, пускатели пыли в глаза, - рисовали
они, как правило, очень посредственно, но трудоустроились исправно, ибо умели себя подать.
Катька понимала, что лазить в шкатулку нехорошо, - но ведь это, в конце концов, не игоревы
вещи и не его дача; будь тут что-то секретное - он бы вряд ли оставил ее наедине с ними. Она
бережно сняла тяжелую шкатулку с тумбы, поставила ее на пол около печки, уселась рядом и
открыла.
Там могло быть что угодно - пожелтевшие лайковые перчатки, засушенный цветок,
рукописная, в красном кожаном переплете книга, дающая полную власть над миром, - но
шкатулка вековой давности была битком набита письмами позднесоветских времен. Это были
хорошо сохранившиеся, не слишком затрепанные - их явно перечитывали нечасто - письма
семидесятых и восьмидесятых годов, с советскими марками, не наклеенными, а так прямо и
напечатанными на конвертах: спутники, рабочий и колхозница, день космонавтики, почта
СССР. Некоторые конверты были без марок, со штампиками, - письма из армии. Много
писали из республик - у Николая Медникова и его родни было страшное количество друзей, и
было даже одно письмо из Венгрии - его получил старший сын Медникова, учась в шестом
классе, от девочки из Будапешта, из школы номер семь, девятнадцатой по списку в своем
классном журнале: она писала в Москву, в седьмую школу, в шестой класс, девятнадцатому по
списку, которым и оказался Медников. Ничего о своей жизни она сообщить не могла, кроме
того, что хочет иметь друга по переписке. Удивительное дело, все советские люди хотели иметь
друга по переписке. Они писали очень много писем, подробных и совершенно
бессодержательных. Нынешние люди тоже все время обменивались информацией - посылали
ничуть не более осмысленные СМСки, главным мессиджем которых была сама способность
послать СМСку, некая причастность к племени современных, мобильных людей, всегда
досягаемых друг для друга, - но тут было нечто иное, и Катька не могла пока разобраться, в
чем разница. Преобладали поздравления - люди семидесятых годов беспрерывно поздравляли
друг друга, у них была для этого масса поводов, и первое мая, и первое сентября; один
родственник был инвалид - кажется, полиомиелитный, в письмах он не сообщал о своем
уродстве, - но писать ему было трудно, и он чертил линеечки. Эти поздравления, с
линеечками, ничем по тексту не отличались: он всегда сообщал, что у него все в норме (слово
"нормально", чересчур длинное, было для него, наверное, трудным). Дружный хор
Медниковых поздравлял друг друга, и в этом хоре пищал одинокий инвалид: поздравляю,
желаю вам здоровье, счастье, и чтобы все было как вы себе сами желаете. Все в норме! Еще
один родственник, из Курска, все новогодние поздравления заканчивал фразой "А годы
проходят - все лучшие годы!!", всегда с двумя восклицательными знаками; это был у него,
должно быть, ритуал - написать эту фразу и пережить следующий год, - колдовство
действовало до восемьдесят второго, и горько было видеть, как в каждой следующей открытке
все больше дрожат буквы и все пышнее становятся росчерки, словно крича: худо, худо, все
хуже! Катьке представился улыбающийся старик, его дрожащее лицо и дрожащий голос.
Друзья из Киева - Чурилины, у которых Медниковы ежегодно гостили на Седьмое ноября, -
излагали новости из жизни вовсе уже неведомых Люды, Оли, Гриши, Николая и Оксаны, -
понять, в каких отношениях они находятся, было невозможно; правда, потом Оля с Николаем
развелась и выпала из поля зрения киевских друзей, а Николай, погоревав, привел Клаву,
хорошую женщину, хотя уже и с ребенком. Этот ребенок Саша пошел потом в армию, и
почему-то тоже прислал одну открытку из Томска, куда теплолюбивого украинца заслали во
времена пресловутой экстратерриториальности, - нельзя ведь было служить ближе, чем за
шестьсот километров от дома, не то сбежишь, да и вообще мысли будут не об службе. Странно,
что Саша, едва знакомый с Медниковыми, решил им вдруг в восемьдесят шестом году
написать. Вероятно, ему совсем не с кем было переписываться, а может, очень одиноко было в
Томске, так что он цеплялся за любую связь с прошлой жизнью; письмо было датировано
пятнадцатым апреля, аккурат за неделю до того, как катастрофа опять и надолго стала
постоянным фоном жизни. Чернобыль Катька уже немного помнила, - мать объяснила ей, что
в Киеве и вокруг него воздух отравлен и что это как бомба; помнится, Катька даже обустроила
подкроватное убежище, на случай, если и в Брянске случится подобное. Брянск потом считался
частью чернобыльской зоны, но трехголовые одуванчики не выросли, только отец с матерью
накупили красного вина - говорят, необходимо, - но передумали и пить не стали, отложили
до Новогогода.
После Чернобыля Чурилины некоторое время не писали, опасаясь, видимо, доверять
бумаге подробности бедствия; один раз только упомянули мельком трехголовые
мутанты-одуванчики, выросшие на киевских газонах. Переписка слабела, три года спустя
затухала, и этому не было рационального объяснения: Медниковы еще не состарились,
киевские Чурилины тоже, все были полны сил, дружило уже следующее поколение, - но из
страны словно выкачали воздух, и связи упразднились. Странным образом пропала среда,
разносившая звук, - как будто существовать она могла, только настаиваясь до желейной
вязкости в наглухо замкнутом пространстве. Медниковы, Чурилины, Шалтаи, Горяниновы,
Сомоновы, Бухтины больше не были нужны друг другу, у них не было необходимости
посылать друг другу сигналы - жив, здоров, поздравляю с Первым мая! И дело было не в том,
что жизнь стала чудесной и безопасной, а стало быть, отпала и необходимость сигнализировать
о своей живости-здоровости; она как раз стала непредсказуемой, холодной, опасной, и в ней
Бухтиным уже не было дела до того, благополучны ли Шалтаи. Судя по переписке, тогда все
время ездили друг к другу и ходили в гости; была тьма общих воспоминаний и ритуалов -
именно тьма, Катька ясно видела эту уютную тьму с посверкивающими в ней маячками: вот
Киев подмигнул, вот Красноярск откликнулся... Переписка была одним из бесчисленных
сложных обычаев этой затхлой, устоявшейся и насквозь ритуализованной жизни: гостей
полагалось принимать так-то и так-то, иметь то-то и то-то, на дачу выезжать в определенное
время и в определенное же возвращаться в город, - ритуалами была пронизана жизнь в любой
угасающей стране, соблюдение их становилось важнее смысла, и вместо связи,
долженствовавшей съединять в монолит всех граждан небывалого общества, остались письма.
Революция, как всегда, первым делом отменяла ритуалы, - новые до сих пор не наросли, и
потому-то Катька всегда чувствовала свою жизнь немного безвоздушной, а себя саму -
ходящей по очень тонкой пленке, под которой воет бездна.
Медниковы писали друг другу отовсюду - кроме, слава Богу, тюрьмы, куда никто из них
не попадал. С курорта от жены Медникова, выехавшей в Мисхор с сыном, следовали
подробнейшие отчеты о погоде, температуре воды, ценах на фрукты (все было лучше, чем в
прошлом году в Туапсе). Потом прибавились письма из Мисхора от квартирной хозяйки, с
которой Медниковы подружились за время съема квартиры: тут ворвалась свежая струя,
призрак духовного аристократизма, у мисхорской учительницы и почерк был прелестный, с
наклоном, сдержанный, она была потомственной крымской преподавательницей, никуда с
Южного берега не выезжала и пережила тут многое, многое - от заложников и расстрелов
(которые смутно помнила, родившись в пятнадцатом году) до бессмысленного и пьяного
хрущевского дарения. В ее письмах попадались сообщения о новой повести в "Октябре" или
новом спектакле, показанном гастролерами в концертном исполнении. Теоретически, кстати,
учительница может быть жива. Я взяла бы ее с собой, вероятно. О, как я хотела бы поговорить с
такой учительницей, рассказать ей все, спросить у нее совета, - у меня не было таких
учителей, наши учителя отбывали скучную повинность, ненавидели нас и все, с нами
связанное, и ни о ком из них я не храню благодарной памяти. Разве что англичанка, с
нездешним запахом кисленьких свежих духов, широким английским румянцем на бледной
английской коже, москвичка, приехавшая по распределению в нашу спецшколу за год до того,
как отменили распределение, - но она была с нами недолго, и доброта ее была от равнодушия,
а истинная ее жизнь заключалась в сложных и насыщенных отношениях с загадочным молодым
человеком, встречавшим ее после уроков; она уехала, а он остался. Вот кто была действительно
инопланетянка.
Как у поселянина есть Бог весть откуда взявшийся неизбежный зачин "Во первых строках
своего письма", так и у советского среднего класса были строго определенные формулы для
курортной, праздничной, армейской и семейной переписки. "Доехали благополучно,
устроились отлично". "Погоды стоят хорошие". "Надеемся, что то же и у вас". "Очень много
работы". "Сам знаешь, годы здоровья не прибавляют, но потихонечку ползаем". Повторение
их, видимо, в самом деле как-то гарантировало неизменность этой жизни, которая, в сущности,
тоже шла на довольно тонкой пленке; все уже столько раз отбиралось, перетасовывалось,
менялось, перевозилось на север и на восток, что надо было держаться хоть за какое-то
постоянство. К началу восьмидесятых оно наросло: у всех были дачи и дачные заботы,
институтские хлопоты за детей, почти у всех - машины, Медниковы до восемьдесят пятого
ездили на старой "Победе". Поразительна была их привязанность к старым вещам, вот и письма
они хранили - не для того же, чтобы п
...Закладка в соц.сетях
