Жанр: Драма
Эвакуатор
...Аллах в рай или не зачтет всех нынешних взрывов, поскольку бегство
с поля боя способно перевесить множество заслуг и добродетелей. Игорь говорил, что она уже в
раю, какого ей еще рая - взрывчатки море, взрывай не хочу...
Тетка-портниха Колпашева, кстати, тоже оказалась не так страшна, как ее малевала
брянская племянница. Конечно, брать ее в рай стоило исключительно по протекции, потому что
она была прежде всего непроходимой дурой, начисто лишенной той убийственной интуиции,
которая делала Таню исчадием ада; при этом она была в самом деле визглива и базарна, так что
выносить ее близость даже и Тане было, должно быть, нелегко, - но и самая базарная
визгливость, и самая отчаянная пошлость, бытующая в кругах, где ходят к своим портнихам,
влюбляются в своих гинекологов и читают Иоанну Хмелевскую, все-таки далеко не так ужасна,
как изощренное самоцельное мучительство. Колпашева, к счастью, нашла себе другую жертву
- она упорно и тайно ненавидела Пола и Стефани, которые, как ей казалось, привезли на
Альфу чуждые ценности и теперь всюду утесняли русских. Катька думала об этой ее
маниакальной сосредоточенности со стыдным облегчением, и еще непонятно, что было бы
хуже: самозабвенная тяга портнихи Колпашевой к ценностям свободного западного мира -
или патриотическая ненависть к нему. Главное, что до Катьки ей не было никакого дела.
Проблема была не в конкретных людях, и не в отсутствии комфорта, и не в мучительной
тоске по разрушенному раю, который они обрели так невовремя. Проблема была в том, что оба
чувствовали себя бесконечно чужими на этом празднике жизни, почти все участники которого
сдружились и ласково друг друга оберегали от нежелательных случайностей. Бабушка дружила
с полковником, Любовь Сергеевна - с американцем, тинейджеры - друг с другом, Подуша -
со зверьками, Псоу - с метаморфом, и только Игорь и Катька никому, кроме друг друга, не
были нужны.
Начать с того, что у обоих не было никакой приличной профессии. Катька, конечно, могла
кашеварить - но все уже готовили себе сами, да и что было, в сущности, готовить, когда
харлаш повсюду рос сам, а барласкун, который в изобилии давали уцелевшие барласкухи,
достаточно намазать на дурык? Игоря можно было использовать как тягловую силу, но
физической мощью он не отличался, а машину не водил - только ракету. Ракета же им в
обозримом будущем понадобиться не могла. Ни у художницы Катьки, ни у эвакуатора и
космического пилота Игоря не было никакой сколько-нибудь земной профессии, особенно из
числа востребованных в реконструктивный период. Катька, конечно, умела рассказывать сказки
- но не по-английски; Игорь мог с закрытыми глазами собрать и разобрать лейку - но ничего
не понимал в экскаваторах. У эвакуаторов была слишком узкая специализация. Конечно, он мог
чинить проводку, - но тока давно не было, а наладить автономную электростанцию - они,
наверное, хранились в подвалах на всякий случай? да, конечно, - наладить такую
электростанцию мог и ребенок, а провода у нас там саморегенерирующиеся.
С этим, однако, можно было бы мириться. Ужасно было другое - им решительно не о
чем было говорить с остальными. Все эти люди - латающий дыры муж, гуляющая с собакой и
понемногу обучающая американцев русскому языку Любовь Сергеевна, золоторукий дядя Боря,
пиротехническая Майнат и грезящий спецподразделением полковник, - были на своем месте,
не говоря уж о геологе с кухаркой; все смотрели на Игоря и Катьку с тайной укоризной, потому
что после крушения мира людям не до преступной любви - а эти двое полюбили друг друга
так невовремя, да вдобавок так демонстративно. Игорь не очень нравился бабушке -
молчалив, нервозен, вечно всем недоволен; Катька вызывала стойкую идиосинкразию у
Стоунов. Эти двое не могли участвовать в общих мероприятиях вроде викторины "Вспомним
Землю родную"; их не привлекали танцы и коллективные трапезы. Они были отдельно от всех,
и не могли с этой отдельностью ничего сделать; особенно тоскливо было то, что на них
смотрели с тяжелым подозрением, как на виновников всего происшедшего.
Это ты загнула.
Ничего подобного, именно так и обстояло дело.
Их считали частью того самого иррационального зла, от которого рухнуло все. И хотя
Катька каждый день навещала Подушу, играла с ней, укладывала ее спать - она никогда не
оставалась ночевать у Сереженьки в его латаном-перелатаном домишке, сплошь состоявшем из
взаимоисключающих вещей и стилей, а Сереженька никогда не отдавал Подушу ночевать к ним
с Игорем. Нечего ребенку смотреть на разврат.
Эта неприязнь ни в чем особенном не проявлялась. Наружу она вырывалась крайне редко,
да и то почти всегда по катькиной вине. Со стороны жизнь на планете была почти так же
идиллична, как и до катастрофы, - если бы, разумеется, было кому смотреть на нее со
стороны. Ветеринар лечил барласкух, геолог разведал много полезных ископаемых, которые и
ископал, на радость присутствующих; только Игоря и Катьку кормили из милости, хотя добыча
еды, повторяю, и не представляла особенных трудностей. Просто они и здесь были всем
чужие, как на Земле, и чем больше своими делались друг для друга - тем больше их
ненавидели все остальные.
Теперь им пришло время поменяться ролями: уже не она водила его на экскурсии -
"Улица, ряд домов, ее освещает фонарь", - а он объяснял, время от времени переходя на их
парольный инфинитивный русский:
- Тут быть коркынбаас, большой количество домов, но не ряд, не улица, как у вас, а
такая круговая, спиральная фигура, гораздо интересней. Тут кафе, но каждый быть сам готовить
еда из продукт, который покупать здесь же. А вот магазин "Одежда", смотри, почти ничего не
забрали. Только теплое, наверное. Выбирай, что хочешь: это лырын, надевается через голову,
это быдыс, повязывается вокруг шеи, а это сыурчук - в него заворачиваются. Бери, у нас давно
бесплатно. По-моему, тебе очень ыдет.
Только на пятый день он решился пойти туда, где стоял когда-то его дом.
- Мне, наверное, лучше одному, - сказал он Катьке.
- Игорь, если можно, я все-таки с тобой. Мало ли.
- Что - мало ли?
- Ну, не сердись. Мы же вместе теперь. Возьми меня, правда.
Он пожал плечами:
- Хочешь - пошли.
Его дом стоял в зеленом когда-то, а теперь начисто выгоревшем районе, около
разбомбленного парка с изуродованными и расщепленными старыми деревьями, похожими на
тополя. Была весна, из красноватой почвы изо всех сил перла новая трава, от старых стволов
стремительно отрастали побеги - гибкие, вьющиеся, ползучие.
- Это такое дерево, - пояснил Игорь. - В первом поколении прямо растет, а во втором,
если срубить, - только ползает. Ствол уже никогда не отвердеет, вырождение в чистом виде.
Их у нас запрещено было рубить. Кстати, у нас почти все деревья так. Вырубишь - очень
быстро дает ползучий побег, весь лес заплетает.
- А если побег выдрать? Третья стадия есть какая-нибудь?
- Не знаю, никто не пробовал. Наверное, это будет вроде ваших грибов. Что-нибудь
совсем простое и уже не зеленое.
Парк стремительно заплетало вьюном, курчавыми горизонтальными плетьми - вторым
поколением местных деревьев. Пруд тоже зарос, и уткам, вернувшимся на него после зимовки,
трудно было плавать среди сплошной речной травы. Дом Игоря стоял в глубине большого
коркынбааса - кругом все попадало, но он уцелел. Это была высокая башня из черного камня,
с мертвыми выбитыми окнами и оплавившейся пожарной лестницей.
- Ты представляешь, он весь был белый, - сказал Игорь. - Абсолютно. Назывался
тыргын-доон, белая башня.
Во дворе, заваленном рухлядью и обломками, на асфальте еще видны были "классики" -
точная копия земных. Игорь вошел в подъезд.
- Осторожно, рухнет же все!
- Здесь не рухнет. В этом квартале все было сверхпрочное.
Катька избегала смотреть на него. Она боялась увидеть его лицо.
- Ты на каком жил? - спросила она, глядя под ноги.
- На седьмом.
- Поднимемся? Или не надо?
- Не надо, - сказал он. - Подожди, я только одну штуку проверю.
Он подошел к обгоревшим почтовым ящикам.
- У нас газеты давно не выходили, все электронное. А ящики висели, типа на память. Ты
гляди, у меня и ключ цел.
Он открыл ящик. Оттуда выпала плоская прямоугольная пластина. Игорь быстро достал
из кармана небольшой прибор, похожий на диктофон, вставил пластину в щель на боку и нажал
кнопку. Прибор заговорил срывающимся женским голосом. Катька не могла разобрать ни
слова.
Игорь слушал молча, и по лицу его ничего нельзя было сказать.
- Мать, - шепнул он.
Запись закончилась. Он убрал диктофон в карман.
- Ну что? - тоже шепотом спросила Катька.
- Говорит, что все улетают неизвестно куда. Обещает дать знать сразу, как только
устроится. Говорит, обязательно увидимся.
- Как же эта дискета не сгорела?
- Не знаю, - сказал Игорь. - Сейчас сгорит.
Он достал из кармана земную зажигалку и поджег белый прямоугольник. Он мгновенно
вспыхнул и сгорел без дыма, как дачные письма.
- Игорь! Зачем! Это же от матери!
- И что? - сурово посмотрел он на Катьку. - Мать - она во мне, а не в записке. Что ты
заставляешь меня банальности говорить, честное слово! Вещь выполнила свою миссию,
передала информацию. Хранить, душу травить... фетишизм землянский... По-хорошему, и
домой не стоило заходить. Знаешь, почему у вас все хранят? Потому что не верят ни черта.
Письма, записочки берегут, как доказательство... Я одного знал - он хранил списки
продуктов, которые ему жена писала в магазин.
- Зачем?
- Не знаю. На случай голода перечитывать. У нас никто ничего не собирал.
"Коллекционер" вообще было ругательство. Мать у меня коллекцию землянских марок нашла и
выбросила. Правильно сделала.
Катька не знала, что делать. Надо было его обнять, утешить, найти единственные слова,
но тут, в каменном остове, который был его домом, она не чувствовала никаких прав на него.
Зря он взял ее с собой - хотя одному ему наверняка было бы хуже.
- Она точно успела улететь? Все нормально?
- Да, конечно. Она мне всегда оставляла записки в ящике. Никогда не встречала на
вокзале, всегда ждала дома с обедом. А внизу записка, чтобы я знал. Иногда ведь ее дома не
было, она в школе работает. Ее со школой эвакуировали в первой ракете, это она здесь
говорит... Я прилетаю, а тут всегда записка. Это наш ящик, пятьдесят третий.
Он поморщился и отвернулся.
- Вообще ясно было, что все так кончится, - сказал он, помолчав. - Слишком хорошо
все было. Так не бывает. Если здесь так хорошо, где-то обязательно плохо. Сами накликали.
- А ты уверен, что было хорошо? - спросила Катька.
- В смысле?
- В том смысле, в каком у нас почти все были уверены. Типа когда мы были молодые.
- Нет, - сказал он. - Я понимаю. Это не то.
- Просто... Видишь, мне трудно тебе здесь объяснить. Ужасно гарью все-таки пахнет.
Пойдем на улицу, а? Я там попробую тебе рассказать.
Они вышли из выгоревшего дома. Жалобно скрипела дверь, болтаясь на одной петле.
- Быстро ржавеет все, - сказал он. - А на будущий год все заплетет вьюном, вот
увидишь. Он знаешь как быстро ползет?
- Я что говорю-то, Игорь, - гнула свое Катька. - Я все пытаюсь понять: эвакуаторами
ведь от хорошей жизни не становятся, а? Это же не для всех профессия. Человек же не просто
так улетает черт-те куда, связывается с землянами, иногда женится на земной дуре вроде меня?
- Ох, Катька. - Он вдруг улыбнулся. - Как ты все свое переносишь на меня - это
чудо. У вас вообще не умеют любить иначе. У вас высшее проявление любви - это все
сделать, как себе. В том числе придумать биографию. Откуда этот землянский эгоизм - понять
не могу. Все через себя, как будто лучше себя не бывает.
- Да не то чтобы лучше. Это я просто думаю... как тебе сказать? - что все одинаковые
внутри. Не может быть каких-то принципиально других людей. Если все не так, извини,
конечно...
- Эвакуаторами, Кать, бывают по двум причинам, - сказал он терпеливо, словно ей
было не двадцать пять, а максимум десять. - Либо потому, что человеку на Альфе слишком
плохо, либо потому, что слишком хорошо. Из первых получаются эвакуаторы так себе. Они
берут в первую очередь ветеринаров и дантистов. Из вторых выходят ребята вроде меня, не
сказать чтобы суперпрофессионалы, но все-таки классом повыше. Они берут тех, кто может
понять Альфу. Полковник Велехов это знает и никогда мне не простит.
- Кажется, я поняла, - медленно выговорила Катька.
- Наверное, поняла, - согласился Игорь. - Понимаешь ли, я ведь тоже знал, что рано
или поздно... и скорее рано, чем поздно... Очень уж все было хорошо. Мы такие были
беззащитные, такие беспечные... Собственно, ведь и ожидание катастрофы, которое нас с тобой
так роднит, - оно тоже может быть по двум причинам. Либо все слишком отвратительно, либо
чересчур замечательно. И в том, и в другом случае скоро все кончится. Веришь, нет, - я
потому, наверное, и старался проводить тут меньше времени: так и звенело в воздухе. Но не от
ненависти, Кать, нет, - осенью у вас так иногда бывает: день такой синий, яркий, ветреный...
И непонятно еще, когда сильней предчувствуешь гибель: в такие вот синие и ясные дни - или
когда все сыплется и ветер шумит.
- Скажи, а ты тоже... ждал, что все рухнет?
- Ну, не то чтобы ждал. Мне, конечно, казалось, что живем в каких-то сумерках, при
конце прекрасной эпохи, - но кончается она не потому, что испортилась, а потому, что была
слишком прекрасной. Я нигде не чувствовал себя в такой безопасности...
- Понятно, дом же.
- Но эта безопасность была - знаешь, как под теплым одеялом в холодной комнате.
Очень хрупкая и потому особенно острая. Понимаешь?
- Как не понять. Я как раз примерно в таком положении.
- Что, холодно?
- Ладно, неважно.
- Я могу еще протопить...
- Лежи, лежи.
- На Земле, - продолжал он, - там все ясно: все как бы, извини, по заслугам. Так
нарывались, что напоролись. А у нас здесь...
- У вас тоже напоролись. Только на внешнюю силу.
- Да, наверное. Хотя черт его знает. Я допускаю, что и внутренняя могла.
- Откуда?! - поразилась Катька. - У вас ведь была идиллия!
- Идиллия в последней стадии, когда она уже переходит в распад. Могли и сами себя...
Я уж не говорю никому, но - могли. Знаешь, как я это понял? Меня лет в семь мать впервые
повела в зоопарк. Я тебя потом свожу, хотя его, конечно, тоже эвакуировали. Такая была
коллекция... и никто не сидел в клетках, все - в дикой природе. И вот мы пришли, а там
старушка сидит, рядом с кассой. И говорит: "Купите кепочку". Продает кепки всякие со
зверями.
- Слушай, я же у тебя ее видела в сентябре! Ты в ней на работу один раз пришел! Я еще
подумала - откуда такие фантастические звери?
- Да, мне мать тогда купила сильно на вырост. Она нам и не была нужна, собственно, -
кепка-то. Но старушка с такой интонацией просила, что нельзя было не взять.
- Что, очень жалобно?
- Да нет, вот землянство неистребимое! Можно просить без жалобности, можно давать
от щедрости. У нас все было очень щедро, вот. Очень избыточно. Никто ничего не прятал, все
делились. И если хочешь знать - эвакуацией ведь занимались мы одни. На других планетах
тоже могли вас отслеживать и брать ваших к себе, но вот им было не до вас. Вообще ни до кого.
А мы везде рассылали эвакуаторов, самая востребованная была профессия. Мы так всех и
просили: купите кепочку! поешьте нашего пирожка! айда на нашу планету! Все - от избытка,
все - бери не хочу. А такая щедрость - она до добра не доводит. Она сама по себе признак
какой-то высшей, конечной стадии развития. За которой только большой взрыв - и привет.
Так что очень может быть, что это все, - он обвел рукой черные башни своего коркынбааса, -
сделалось ходом вещей... У вас - кара за недостаточность, у нас - крах под тяжестью
избытка.
Он замолчал. Минуты три они молча, медленно шли назад - в парк с прудом и вьюнами.
Пахло почти как на Земле весной - горечью, пылью, гнилью.
- И потом, - выговорил он зло. - Ваши же все равно меня никогда не признают до
конца. Я для всех инопланетянин, для всех! Мне вашу земную логику никогда не понять. Я
даже твою не совсем понимаю. Я знаю только, что ты рано или поздно оставишь меня - это
тоже ваше, земное, необъяснимое...
- Ну, это ты брось. При жизни я точно никуда от тебя не денусь...
- Не надо, я знаю.
- Может быть все. Но сама, по доброй воле... нет, не могу этого представить.
- А тебе и не надо ничего представлять.
- Ну Игорь! - Она тормошила его, распушала волосы, целовала в подбородок, до
которого едва могла допрыгнуть. - И чего ты выдумал, что тебя все наши не любят? Бабушка
моя, например, очень любит!
- Бабушка замечательная... - вздохнул Игорь.
- И дядя Боря тоже!
- А тут школа моя была, - он вдруг остановился возле металлической ограды,
серебристой, в человеческий рост, густо заплетенной вьюном.
- Ты ее любил?
- Не то слово. Каждое утро бежал, как на праздник. У нас ее все любили. Учителя были
такие... сейчас таких не бывает. А у вас таких вообще забыли, когда видели. Театральный
кружок у нас тут был...
- Театральный?
- Ага, для эвакуатора это первейший навык. Я серьезно в артисты готовился. Но потом
решил, что эвакуатор благородней.
- И кого же вы ставили?
- Да много кого. Шыкспира, например.
- О-о! А своих что, нету?
- Своих не так интересно. У ваших плотность другая. Это гравитация такая, что ли, - но
у вас более серьезно как-то все. У нас-то, чувствуешь, все гораздо легковесней? И дышать
легче? Я уже привык, что надвое живу. У вас - тяжело, и поэтому скоро все провалится. У нас
- слишком легко, и поэтому скоро все взлетит.
- В принципе да, - важно согласилась Катька. У нее тоже было два состояния - с ним
и без него. Без него она проваливалась, с ним - взлетала, а когда была более собой - понять
не могла. Проклятая землянская двойственность, брянская тяжесть, художническая легкость.
- Знаешь, что я больше всего любил? - спросил он полушепотом. - Вот когда с
репетиции идешь... осень, часов шесть... Светло еще. Допустим, сентябрь. И так
таинственно... Таинственно, уже когда выходишь из пустой школы. Я очень любил оставаться
после уроков. Такое все необязательное. У нас вообще был культ необязательного, я не скажу,
что у всех, но как-то это входило в саму идеологию планеты. Делать без принуждения, помимо
необходимости. Избытки, излишества, внеурочности... Мне нравилась пустая школа, в которой
кончились занятия, нравилось репетировать в актовом зале, идти пустыми коридорами, потом
медленно, никуда не спеша, с портфелем идти домой. Мне казалось, что все люди со мной в
заговоре. Я шел мимо поликлиники, мимо рыбного магазина... навстречу все попадались тихие,
таинственные и доброжелательные прохожие, которые на меня смотрели с легким изумлением
и скрытым одобрением: как это я, так явно принадлежащий к тайному обществу, не боюсь тут
ходить в открытую? Но ведь вы тоже не боитесь, отвечал я им мысленно. Мы - да, но нас
никто не видит, кроме тебя, а тебя всем видно. А кроме театрального, у нас еще был
литературный кружок. Мы даже делали свою радиопередачу. Клуб умных детей. И по нему
тоже было видно, что и такой клуб, и такие дети могут быть только в гибнущей стране. Столько
приличных людей она просто не выдержит. Я это знаешь когда почувствовал? Когда клуб стал
распадаться. Кто-то не мог приходить из-за учебы, потом из-за романов, из-за собственных
детей... Я тогда понял, что обречено всякое сообщество, которому хорошо вместе. Его мир
раздавит. Так и с планетой. Но вот собираться по вечерам... о чем-то говорить... иногда пить
вино, иногда просто рассказывать страшное... А между прочим, здесь я впервые поцеловался.
- Можно повторить, - сказала Катька и тут же испугалась: ведь это было все равно что
целоваться на кладбище. Обугленные деревья лежали кругом, и школа, все перекрытия которой
провалились вниз и лежали на первом этаже бесформенной кучей, просматривалась насквозь.
Игорь, как всегда, все понял.
- Господи, сколько у вас всего напридумано лишнего... Почему нельзя целоваться на
кладбище? Место как место. Тоже были люди, тоже целовались. - Он прижал ее к себе и
потерся щекой о ее короткие мягкие волосы, сам стриг позавчера, больше некому. - Здесь
сейчас как в школе после занятий. Мне кажется, это все на меня смотрит... знаешь, с
некоторым удивлением. Вот, выжил...
- Игорь, - Катька высвободилась и слегка отстранилась. - Я тебя давно хочу спросить:
ведь, наверное, много народу погибло. Эвакуация ведь у вас началась только после того, как
кого-то уже... убили, так?
- Да, наверное.
- А почему трупов нигде нет? - решилась она наконец. - Что, всех успели похоронить
и только потом улетели? Это как-то маловероятно, ты не находишь?
- Смешная ты, Катька, - сказал он. - Ты все думаешь - все у всех одинаково. У нас
человек сразу исчезает, весь.
- И куда девается?
- А куда он на Земле девается? Туда же, в химические элементы. Только у вас элементов
меньше. У нас знаешь какая периодическая таблица? Три разворота в энциклопедии. Даже мать
не все помнит, а она у меня химию преподает.
- Подожди. Что, умираешь - и тебя нет?
- Ну да, это везде так. На всех планетах. Просто у вас ошибка эволюции - процесс
очень замедляется. Пока всякие там процессы... негигиеничные... лет восемь, а то и десять. А у
нас сразу. Как улетел.
Это ты хорошо придумал.
Я не придумал, это так и есть.
Но в сортир ты ходишь, я знаю, знаю, знаю!
Ну, милая моя, до такого совершенства, чтобы в сортир не ходить, эволюция никогда не
доскачет.
Тогда подожди, я сейчас.
Давай, ведро на террасе.
Ну вот. Брр... холодно... Двинься! Продолжаем разговор.
- Ну вот. У нас это свойство всей живой материи. И зверей, и птиц. Именно поэтому у
нас нет охоты. Она совершенно бессмысленна. Ты убиваешь животное, а оно исчезло.
Бессмысленная жестокость никому не приносит радости. Никаких варварских развлечений.
Представляешь, как разумно все устроено?
- И что... вокруг нас... все эти невидимые люди?
- Ну и на Земле так же. Тех, кто давно умер, все равно ведь не видно.
- Значит, вокруг школы тоже... и вокруг домов...
- Конечно.
- А бессмертие души у вас есть?
- Откуда я знаю. У нас, скажем так, об этом спорят. Согласно религиозной концепции,
все делятся потом на три категории. Люди действия попадают в распоряжение Кракатука, люди
милосердия - к Аделаиде, а неразвитые и несформировавшиеся - к Тылынгуну.
- А злодеи?
- Злодеев давно нет, они все на Земле. Откуда взяться злодеям? Ну, если родится
случайно - тоже к вам поедет.
- Игорь... А почему вы выбрали именно Землю? Ну, для злодеев? Ты же сам говорил,
кругом полно обитаемых планет?
- Не знаю, - сказал он хмуро. - Может, не только Землю. Может, есть хуже.
Согласись, к вам все-таки отправляли не самых безнадежных. Иначе вы вообще вымерли бы на
фиг. Друг друга бы поубивали, или мало ли... Наверняка есть такие планеты, куда лучше
просто не соваться. Тоже, наверное, все наши позаселяли.
- И в какой, интересно, момент у вас отбраковывают этих несчастных?
- Да в детском саду еще. Все же понятно. У нас один был, очень любил кошек мучить. И
девчонок. Неделю к нам походил, и больше его никто не видел.
- Жестокий механизм.
- Почему жестокий? Что, лучше было бы, если б он всю группу перезаразил?
- Нет, - сказала Катька. - Не лучше.
Он снова прижался к ней.
- Другое дело - мы не учли, что у вас там будут такие Катьки. У нас здесь таких не
было.
- А ты точно не был здесь женат?
- Не помню, - сказал Игорь. - Был, не был, какая разница?
- Большая.
- У вас, землян, вообще много лишнего в памяти. Историю вашу невозможно учить. От
нее так же много лишнего остается, как от вашего человека, когда он умер. Ничего не надо
хранить. И хоронить не надо. Это же одно слово, а вы сделали два. У нас в языке и одного-то
нет на такие глупости.
- Ты и меня забудешь?
- Посмотрим.
Он, кажется, разозлился.
- Слушай... но если у вас все так отлично - почему ты все-таки рос без отца?
Игорь засмеялся.
- Ну когда ты перевоспитаешься? Это что, обязательно - с отцом? Дед, мамин отец,
тоже ничего не желал понимать. Ты не думай, у нас случались и конфликты, и все... Мать даже
говорила - удивительно, тебе я могу объяснить, а ему нет. Может, придумать ему, как
ребенку, что твой отец - военный летчик? Но военные летчики бывают только на земле...
Потрясающая глупость. Каждому ребенку ведь понятно. Жить вместе, когда кончилась
любовь, - вот как ты жила с мужем, - у нас совершенно не обязательно.
- У нас ничего с мужем не кончалось. У нас и не было ничего. Как только ты меня
эвакуировал, я сразу с тобой улетела. Тут мир и рухнул.
- Правильно, - сказал Игорь. - Опять я виноват.
- Дурак. Ты солнце моей жизни.
- А между прочим, ваши искренне считают, что я и есть крайний. Сорвал с места, увез
куда-то... На земле бы еще, может, обошлось, а здесь, куда я вас привез, - уже точно не
обошлось.
- Да никто тебя не винит, успокойся, пожалуйста.
- Винят, я знаю. Мне вполне хватает того, как эта Сергеевна на меня смотрит.
- Успокойся, она на всех так смотрит, кроме полковника.
- Нет, это вообще интересно! - Он начал заводиться, и Катька была рада, что он хоть
отвлекся от воспоминаний. Они шли по узкой улице, перешагивая через поваленные деревья;
наверное, когда-то здесь было очень зелено - рябая тень, тополиный запах... - Ты сама
говорила, что она тебя терпеть не может, что не одобряла этого брака, ты не достойна ее
сокровища... чинила хренов... так? Он, наверное, и дома все чинил, все хранил, ничего не
выбрасывал. Такой был ужасно домовитый. Коврики из проволочки, полочки из дерьма...
- Он по дому никогда ничего не делал. Только здесь начал. На Земле это вообще развито,
если ты заметил, - тараторила Катька, стараясь отвлечь его от мрачных мыслей и переключить
на злопыхательство; она давно знала, что для мужской злости это самый безобидный выход. -
Даже анекдот есть - мужик на бабу лезет и не может. Тогда он лупит себя по члену
полотенцем и приговаривает: "Чужая, чужая!". Мы, наверное, чувствовали, что эту планету нам
навязали, и ничего не хотели на ней делать. А на вашей сразу все стали.
- Кроме тебя.
- По
...Закладка в соц.сетях
