Жанр: Драма
Я бросаю оружие
...ромко - самодельный...
- Молись, сука!
Очкарик вскинул голову, вытаращил очки, побледнел, екнул горлом, отвесил рот и,
бросив книжку и уронив табуретку, пулей вылетел через две двери.
Смылся! Словно корова его языком слизнула, будто и духу его тут не было. Я чуть не
сдох - больше-то даже от удивления, чем от смеха.
Вот и вся тебе красная цена в базарный день, задница - комсомольский секретарь.
Отличничек! Краса и гордость школы! Сочинитель стишков! Кавалер де Грие! Клизьма ты,
клизьма...
Я знаю, что мне еще и за это придется заплатить - ох, заплатить! Но какую бы пакость
ты мне теперь в отместку ни сделал, в каких бы смертных грехах меня ни обвинял и каким бы
грозным судьей ни казался при этом, какие бы правильные и убедительные речи при этом ни
говорил, ты никогда не сможешь посмотреть мне прямо в глаза. Сла-абак!
А я тебе - смогу.
Завтра - будь что будет, и, что бы уж ни было, сегодня мой праздник, наш праздник
Победы, и плевать я хотел с верхней полки на то, что ты со мной сделаешь завтра!
Тут я вспомнил, как он сиганул на своих вихлястых, на полусогнутых, и мне стало
здорово смешно и весело. Только почему-то дрожали руки, так что я даже побоялся разрядить
пистолет. "А что было бы, если бы он не трухнул? - вдруг подумал я с опустившимся
сердцем. - Что бы я тогда делал? Ведь не стрелять же?!" Ну, да он проверенный, известный
бздун, по-другому и не могло быть, все рассчитано было точно! Я только никак, правда, не
ожидал, что он сразу так вот и сиганет без никаких, как заяц.
А интересно, как бы вел себя под пистолетом я сам? С фашистами - понятно: не можешь
сопротивляться - плюнь ему в харю и умирай с честью, - а вот если свой? Да когда не мойка,
которой все равно до смерти тебя не зарежут, ну, рыло покоцают, а настоящее оружие?
Все равно Очкарик слабак - рядом же пистолет! В кобуре, правда, да и какая система,
неизвестно, не успел бы... Но есть ведь в жизни такие моменты, когда дрожи, но форс держи,
подыхай, но стой на своем. Мог бы понимать, что его, ясно, на пушку берут, проверяют ту
стойкость, про которую недавно пел, будто соловушка. Куда там - даже и этого не понял, а и
понял, так струсу ничего не мог сделать, совладать с самим собой. Так зачем же он и нужен
такой - шибко правильный, которого кругом хвалят и любят, а он не умеет постоять ни за
себя, ни за других, ни за правильность свою, ни за дело.
Школа
О своем я уже не заплачу, но не видеть бы мне на земле золотое клеймо неудачи на еще
безмятежном челе (Анна Ахматова, 60-е годы).
С этим Очкариком, будь он неладен, все время меня сводила нелегкая. Причем
складывалось всегда так, что мне предстояло драться сразу на две стороны; ну, как бы нашим
пришлось, если б на нас налезли еще и япошки. С самого первого раза и пошло - когда был
воскресник на льду и надо было рассчитаться с Мамаем, а тут и Очкарик путался...
А последний раз с ним было так.
Дня через два после того, как мне прошибли башку, он остановил меня на переменке и
сказал:
- Зайди ко мне.
Так и сказал. Как же, начальство! На одном собрании мы постановили организовать
комсомольский уголок; в учительской - больше места не было - нам отвели стол и половину
шкафа, так Очкарик теперь все перемены там и сидел, будто в собственном кабинете.
Пришлось заходить. В другое время послал бы его, но сейчас, я чуял, уже началось...
- Где твой комсомольский билет? - барабаня пальцами по столу, как самый большой
начальник, спросил Очкарик.
Такая расфуфыренная манера говорить не по делу, а для понта, с особым значением
выказывая всякое пустое на самом-то деле слово, всегда бесила меня до чертиков. Кое-кто из
учителей примолк, явно прислушиваясь к нашему разговору.
Вообще-то, готовясь ко всяким ожидающим меня беседам, я настраивался рассказать как
есть, по совке и честно, на виноватый лад, потому как и сам ведь понимал, что виноватый
кругом. Готов был даже и с Очкариком толковать - все-таки он же, а никто другой
комсомольский секретарь у нас в школе.
Да и кое в чем мне было трудно разобраться одному, надо было посоветоваться с кем бы
нибудь. Но: Мамай - не помощник, откололся от меня в этом деле, с Маноди проку мало в
таких вещах, к отцу не подступишься, дяди Миши нет... Володя бы Студент? Не попадешь,
разве уж придумать какую-нибудь опять аферу при крайности. Ванюшка Савельев, правда, сам
насылался, но до него тоже далеко, да он и просто по горячке, поди, а так больно ему надо
возиться со всякой моей пацаньей мутью серобуромалиновой в крапинку, ему посерьезнее
хватает забот.
Вот с Оксаной бы - кабы с ней не рассорились перед тем, да кабы вообще можно было
бы советоваться с девчонками о таких вопросах... Если бы да кабы - во рту вырастут грибы!
А больше к кому с этим пойдешь? К Очкарику, что ли, чтобы "разобрался"? Разбирается
он... Говорят: комсомол, комсомол... Союз друзей, твой родной дом. А если там какой-нибудь
четырехглазый филин Очкарик - главное начальство? Тогда там шарашкина контора
получается, а не боевой союз!
И еще он, гад, будет тут рисоваться на моей беде, на моей виноватости? Да хрен ему в нос,
чтобы его прошиб понос, да два еще в горло, чтобы дыханье сперло!
Я закрылся:
- Если спрашиваешь, значит, знаешь? Чего тогда? Очкарик посмотрел на меня, как
самый строгий учитель.
- Правильно я возражал против твоего приема. Ты - морально неустойчивый и идейно
невыдержанный тип.
Я, конечно, помню, какое давал по собственному желанию обещание Оксане, и стараюсь
все же не ругаться, хотя бы и про себя, но как еще можно по-другому думать о таких вот, как
Очкарик, и с ними говорить! Да сам-то он тип! И свистел-то, и свистел-то тоже, свистун
несчастный! Да ни шиша он тогда не возражал и не мог возразить. Потому что это сам
Семядоля как-то на шахматном кружке подъехал ко мне и сказал:
- Я прочитал твою контрольную работу по истории. Недурственно. Послушай, Витя,
тебе уже исполнилось четырнадцать лет? Почему же в комсомол не вступаешь? Не пора ли
начать заниматься серьезными и полезными делами? Для тебя бы для самого было весьма
полезно направить избыток энергии в надлежащее достойное русло, а для нашей школьной
организации энергичные и боевые ребята тоже бы были не лишними. Подумай. Папа разве с
тобой об этом не говорил?
Знает он моего папу, как же! Отец никогда и не стал бы такое предлагать, потому что
считает, что это само собою, и я сам, мол, должен понимать. Разве бы что подождал-подождал
да и спросил когда-нибудь что-нибудь:
- Почему в комсомол не вступаешь? Не достоин? Не с чем?
А так что же? Правда, четырнадцати лет мне не было, ну да, подумаешь, не хватало
каких-то двух месяцев; пока суд да дело... Шурку вон Рябова отец приказал принять, когда ему
кое-как исполнилось тринадцать! Я всегда бы хотел быть среди таких парней, как Саша
Чекалин, Виктор Талалихин, ребята из Краснодона. Как тот Шурка Рябов, почти что мой
названый братан... Как Сережка Миронов. Как даже тот же Ванька Савельев, пускай он,
допустим, и самый что ни на есть обыкновенный и живой, нигде никакой смертью храбрых не
падал. Сережка Миронов ведь был такой же... Из ранешних - как Павка Корчагин, хотя он,
наверное, наполовину и выдуманный. Маленький я мечтал быть пионером Павликом
Морозовым и, ох и балда все-таки ведь! - старался выискать у отца всякие вражьи стороны.
Только - скажи, беда? - отец-то у меня был совсем не тот!.. А еще - на фронт я отправлялся
- была такая хохма в моей жизни. Так что... Оксана вон давно вступила, а на много ли она
старше меня? - и даже сразу стала каким-то членом школьного комитета, у нее не
задерживается!
- Дак меня не примут, - сказал я Семядоле, но, конечно, так, чтобы чего-нибудь
сказать: не сразу же соглашаться?
- Если серьезно, как и подобает, отнесешься к своему вступлению в Ленинский
Коммунистический Союз молодежи, - я думаю, примут, - ответил он.
Я и решил обставить такое дело по-настоящему, чин чинарем, шик-матрешка, с фасоном
(ну, это ведь, Оксана, не ругань, а так, для игры-красоты, для веселости). Рекомендацию я
попросил у дяди Миши Кондрашова.
Он долго на меня смотрел, потом сказал:
- Ладно, поручусь. Как говорят наши старики-табачники в заводе, шлёп-то у тебя
хороший - куру нет. Вот то и учти!
И написал в анкетном бланке номер партбилета, стаж, подпись и все что положено.
- Ну, как в песне-то поется? - и в добрый путь на славные дела!
А тут и Володя-студент - сам его я ведь не просил - сказал:
- Дай-ка сюда. Пуэн д'онёр, дело чести. Смотри, Витька: вулюар сэ пувуар - хотеть
значит мочь!
И тоже проставил в анкете номер своего комсомольского билета и роспись.
- Ого, ясно море! С такими рекомендациями...
- ...не то что в комсомол - прямо в рай примут: ты это хотел сказать, о великий
мыслитель Вольтер, ярый враг религии, а также воды сырой? Аллён-з-анфан дэ ля патри!
Вперед, дети отчизны!
А в анкете у меня еще стояла и рекомендация тезки, Витьки Зырянова, Бугая; я ее у него
прежде попросил, на всякий случай, если дядя Миша откажется; мы с тезкой не то чтобы
корешили, но явно симпатявили друг другу, даром что разница была на целых три класса; со
мной и с Мамаем старшие огольцы держались иногда даже лучше, чем годки, а нам-то уж с
ними было, факт, интереснее. Так что рекомендаций было и лишку: положено одну от
коммуниста или две от комсомольцев, а у меня и комсомольских было две, да еще одна от
большевика! Да еще две из них - фронтовые! Знай наших, это вам не шухры-мухры, а рёх-рёх,
черт-те что и сбоку бантик (это я шучу, конечно)!
Поди-ка, стал бы плюгавый Очкарик возражать против моего приема при таком
положении дел, да к тому же зная, что подавать заявление меня поднатырил - ну, сагитировал
то есть, сам Семядоля. Про себя наверняка, конечно, был против, но вякнуть вслух одному
против всех разве такие посмеют? Я ему с презрением ничего и не ответил на ту его шпильку,
насчет того, что он будто там возражал, и насчет типа, - только смотрел и ждал, что он дальше
выразит.
Он сказал:
- В субботу после пятого во второй смене собрание. Вторым вопросом будет твое
персональное дело. Можешь готовиться...
Он произнес свое "можешь готовиться" со злорадством и угрозой. Но мне приходилось
думать не столько о собрании, от которого, само собою, ничего доброго не ждалось, а и о
многих прочих обстоятельствах.
Спускать Пигалу с Пецей я ничего не собирался. Не в том дело, что они мне рассадили
башку. Но, во-первых, они устроили все по-подлому, двое на одного чем-то из-за угла, еще и
пинали лежачего, а во-вторых, самое главное, - они вообще за неправду стояли: за шмон, за
мойки, прямо за блатную жизнь, одним словом.
Худо, что я в этом деле остался почти что совсем одинешенек. Манодя, конечно, при мне,
он кореш до гроба верный, да только пользы-то от него мало: слабоват он в коленках и
тюнистый, а заведется - так и того хуже, в ярости он дикошареет совсем по-дурному. Манодя
есть Манодя, псих контуженный, что ты с него возьмешь?
Очень хреново - извиняюсь! - но на самом деле... плохо, что откололся Мамай.
Последнее время мы важгались (так, кажется, можно, это ведь не блатное слово?) всё втроем да
втроем, получилось, что больше у меня вроде и приятелей-то не было. Вернее, быть они,
конечно, были - полшколы, если не полгорода, но не подойдешь же так, ни с того ни с сего,
запростяк, с бухты-барахты к любому и не скажешь: дескать, мазу за меня держи.
Мамаева политика была мне не больно понятна. Калашникова, что ли, он больно боится?
А чего его так-то бояться? Ну, было и было, теперь прошло. И вообще - при чем тут милиция?
Сшибаться-то, драться то есть, предстояло не с милиционерами же, а с Пигалом и Пецей и
пигалятами-пеценятами? Чтобы Мамай стал с ними вась-вась, такого невозможно представить.
Тогда выходило, что, на его, видно, взгляд, пока хлестались с ними до Калашникова - одно, а
как ввязался участковый - уже другое. Значит, пластаться с Пигалом - это быть на стороне
милиции и это плохо.
А чего плохого? А что та шантрапа мне кумполешник чуть не проломила из-за угла,
выходит, хорошо? Правда, Мамай про то не знал, после его объявления я, конечно, не стал ему
рассказывать ничего - много чести будет, чтобы понимал и радовался, что мне худо
приходится без него! - а ранки не видно было под волосами, так что Мамай сам ничего не
заметил, ни о чем и не спрашивал. Но ведь и так микитил же, что одним мордобоем в кинухе не
обойдется, однако мазу держать отказался наперед. Выходит, что-то ему важнее, чем дружба со
мной?
Что?
Предложение Ванюшки Савельева было шибко заманчивое. Но как подойдешь, что
скажешь? Ребяточки, мол, защитите, родненькие!.. С таким и к своим-то пацанам не шибко
удобняк подкатываться, а тут - завод. Вот если организовать какую-нибудь команду,
наподобие той, что была у Сережки Миронова, - хотя бы даже и в школе! Ведь не за себя
одного я бьюсь. Ну, может, себя самого я и сумею защитить, как-нибудь отмахнемся, не первый
раз замужем, а вот как сделать, чтобы всяким пецам-моцам и пигалам-фигалам был непросвет,
непродых, непронюх и кислая жизнь не только на детских сеансах, а вообще?
Да, но покуда вон Очкарик организует собрание по моему же поводу...
Оставалась надежда лишь на пистолет, как на РГК, резерв главного командования. "В
конце концов, я за правду стою?" - думал я.
Мне поначалу повезло. Вдвоем с Манодей мы прихватили Пецу. Одного. Совершенно
случайно, в какой-то боковой улочке, где мы, похоже, и в жизни-то не были, - живет он там,
что ли? Он шел впереди, мы нагнали его, и я гаркнул сзади:
- Эй, Пеца-моца, еца хоца?
Он оглянулся, хотел было врезать от нас, но я ему крикнул:
- Стой, сука! От нас не уйдешь!
Тогда он отскочил к забору и заблажил:
- Бейте, гады! Бейте, гады! Бейте, гады! Ну?!
Он, видно, решил, что мы его будем метелить вдвоем. Но я ему сказал:
- Мы не вашинские. Выходи один на один!
Да он уже перетрухал настолько, что ничего не соображал:
- Бейте, гады, бейте, гады, ну!
Я только сейчас рассмотрел, какой он, оказывается, доходяга. Чего там вдвоем -
одному-то с ним делать нечего. Из раздерганных воротников кацавейки и рубашки
выставлялась костлявая грудь, - острые ключицы и грязнущая, как голенище, черная, худущая
шея системы "жить стало лучше, жить стало веселей - шея стала тоньше, но зато длинней"
или вообще уж даже "прощай, родина", будто он из концлагеря тиканул. Морда была
морщинистая, словно у старикашки. С голодухи он такой, что ли, или до того докурился и
обпился?
Мне как-то стало и не по себе: я-то, в общем, теперь сыт, и именно тогда я в первый раз
подумал, что, может, потому только я рядом с ровней своей и здоров, что лучше многих ем.
Хотя... Вон Очкарик жрет не меньше моего, а все равно рахит рахитом.
Глаза у Пецы были западшие и оттого особенно казались злыми - вот-вот укусит. Но
сквозь это злобство ясно виделся такой же лютый страх, и лютая тоска, и затравленность такая,
будто за ним гонялись с самого его рождения.
Бить его я не мог, тем более что он и не думал сопротивляться, загодя решил, что ему так
и так кранты. Очень меня подмывало сунуть ему дуло в рыло, чтобы учуял, по'трох, чем пахнет
дело, но все-таки хватило ума удержаться и не выказывать до настоящей игры свои главные
козыри, чтобы потом не обремизиться: та шпана тогда бы сумела меня где-нибудь исподтишка
так прихватить, что за пистолет и взяться бы не успел. Я лишь сделал Пеце взаправдашнюю
всеобщую смазь пятерней сверху вниз, чтобы помнил все же, подлюга, с кем имеет дело, - и
измазал ладонь его соплями.
Тьфу! Я вытер руку о его же рожу, о щеку, а потом о кацавейку. Он не рыпался и вообще
припух, примолк то есть.
На том расстались.
Они попутали меня тоже днем, когда шел из школы. Выследили специально. Сначала я
заметил какого-то шкета, который стоял на углу, а потом сиганул вперед и в середине квартала
забежал во двор, и как только я стал подходить к тем воротам, оттуда выявились Пигал и Пеца,
а сзади половина выводка их шантрапы.
Я тоже, как недавно перед тем Пеца-моца, отскочил и прижался спиной к полотнищу
ворот.
- Делай его сам. Как хочешь! - сказал Пигал Пеце.
Пецу без надобности было поднатыривать и подогревать. Рожа у него и так кривилась
собачьей ненавистью, как у шавки, которая исходит-захлебывается злостью при ногах хозяина.
- Молись, курва выковырянная, жидомирский казак! Сыграешь в ящик счас, коцать
буду! - прохрипел он мне и заправил руку с мойкой под рукав телогрейки.
Мне стало тоскливо. Прибить они меня, конечно, не посмеют, да и не сумеют, даже если и
всем скопом, в заду у них еще не кругло для таких-то дел, тем более днем. Морду разве
попишут, в самой крайности - глаза, но все равно счастья мало. От одного Пецы-моцы я бы
так и так отмахнулся, будь он пусть с мойкой, пусть хоть с финкой, да Пигал-то, конечно,
лепит, что даст своей шестерке рассчитаться со мной один на один; выхваляется, сволочь,
почуяв силу, красивое рыло строит, - как это? - фэр бон мин о мовэ же, как любит говорить
Володя-студент. А здорово я их, видать, все-таки допек, и такая я, выходит, для них белая
ворона, что Пеца меня даже за эвакуированного признал. Да еще и еврея, даром что у меня чуб
торчит вполне русый... Бей, стало быть, жидов - спасай Россию? Ну, с тобой-то пока,
сявка-мымра, мы будем посмотреть, кто кому будет погромы устраивать...
Но ехидствовалось и острилось мне тогда не шибко. Солнышко хорошо светило и
пригревало. Воробьишки бодренько чирикали. Как оглашенные орали грачи. Из-за угла бравая
песня доносилась:
Су-ро-вый голос раздает-ся:
"Клянемся зе-емлякам:
Покуда се-ердце бье-отся -
Пощады нет врагам!"
Видно, шла куда рота или взвод курсантов пехотного училища. Но пели совсем не сурово,
как еще год тому назад, а весело пели, с обеда, поди, или радовались, что война кончится до их
выпуска, а если и придется воевать, то лихо уже, легко, живыми и невредимыми останутся...
Я все это замечал и отмечал про себя, но было мне в тот момент ой как скучно на душе,
мое-то дело было хреновое. Пеца не торопился, видать, подкапливал ярости и наслаждался
скорой местью и своей властью надо мной. Он мелкими шажками подходил, постепенно занося
руку с бритвой. Бежать мне было стыдно, да и невозможно было бежать. А пистолет - моя
надежа - в штанах под пальто, достать его мне не дадут...
Курсантская колонна вывернулась из-за угла в наш квартал. Точно, целая рота...
Пехота, красная пехота,
Гвардейские полки:
У всех одна забота -
Фашистов на штыки!
Да хрен в грызло, позорники, - только не вам увидать когда мое унижение! Раз пошло
такое дело - тогда гер а утранс, война до последнего! Ля гард мёр мэ нэ сэ ран па!
Я схватил Пецину руку прямо за кисть. Лезвие бритвы, с одной стороны обмотанное
изолентой, слабенько щелкнуло в его и в моих пальцах. Но ойкнул почему-то он, видно от
неожиданности, или ему впилось больше осколков; меня только чуть кольнуло, да потом я
увидел на пальце кровь и небольшой порез. Я проскочил между оторопевшим Пигалом и
отпрянувшим Пецей, сунул руку в карман, за пистолетом.
Ну, что теперь, как вас там? - черная сотня вшивая?! Сейчас-то я вам все распишу, как
по книжке "Грач - птица весенняя".
Стрелять? Но рядом бухает кирзачами целая рота, тут тебе такая будет стрельба...
Питал и Пеца нападать на меня по-новой вроде и не собирались. Видно, тоже боялись
подымать прилюдно большой-то хай. Я подумал: может, воспользоваться? Судя по мишеням и
чучелам для штыкового боя, которые несли позади колонны, курсантики отправлялись на
стрельбище, значит, пойдут почти что мимо моего дома. Проводят, стало быть; настоящий
маршальский эскорт, Черчиллю с Рузвельтом в Крыму, если верить кинухе, так и то почетный
караул меньше выставили...
Мне понравилась эдакая сгальная ситуация-хренация, аж весело стало (ой, только совсем
я забылся - клятвенное-то обещание - ну, да такие были дела, что не до культурненьких
слов!). Немножко, правда, кольнуло: вроде бы как трушу я, прикрываюсь кем-то. Но я задавил
это сомнение: существует ведь солдатская тактика или уж всегда непременно лезть на рожон?
(Так, кажется, культурно?) И вдруг мне стало как-то очень ясно, что мой с пигалятами спор
никакой хоть для кого совершенно победной дракой или пусть несколькими драками не
кончится, что надо, как все поняли в зиму сорок первого, готовиться к войне на многие годы.
Пигалята-пеценята мылились за мной не отставая, но и не приближаясь, видно, пыл тоже
у них прошел, так что я перестал шибко-то бдительно приглядывать за ними. Как вдруг
услышал, что кто-то меня догоняет.
Оказалось, не они, а Рафка Мустафин, Мустафа, и оба Горбунка.
Мустафа с ходу спросил:
- Тебя, что ли, эти мацают?
- С чего взял?
- Слыхал кое-что. Думаешь, ты один герой, а у остальных хоть пыль с ушей сдувай?
Держать мазу?
- Не стоит.
- Ты вообще-то, Кузнец, не очень воображай, - подпел Мустафе Лендос-Леонардо. -
Выброжуля первый сорт, куда едешь? - на курорт, - заодно и поддел он меня букварской
дразнилкой. - Чего откалываешься от всех? Мамай - хрен с ним, он, видно, такой и есть, а
ты-то чего?
- Манодя вон поумнее вашего будет, - вставил Мустафа.
Ах вон оно что: Манодя опять проболтался! Хотя - а чего он, собственно, больно уж
проболтался, какой тут особый секрет? Может, и верно, мудрим мы сильно оба с Мамаем? Он
вот шатнулся в сторону, и около меня будто пусто стало. А я так не могу, не привык - что за
жизнь в одиночку? К этому же Мустафе, например, меня всегда тянуло, одна кличка у него чего
стоит: законно полученная - от самой фамилии и по характеру тоже, а не то чтобы просто в
картине подцепили да ни с того ни с сего и приляпали. Правда, в том, что нам с ним не
корешилось, он и сам был частью виноват, заметно крысился на меня - из-за Арасланова, из-за
того "одного татарина", но и здесь при желании можно было бы разобраться: понимал ведь он,
что ничего я против его татарвы-то не имею, а что самому Мустафе больше других от
Арасланова привелось, хоть и из-за меня, но уж не моя вина, он же не тупой, не какой-нибудь
валенок-катанок. Да и Горбунки тоже парни толковые, можно было бы и с ними отлично
корешить...
- Вон, умотали, - кивнул Мустафа в сторону пигалят. Я оглянулся. Вся пигалова
шайка-лейка-хевра-шобла-кодла сворачивала за угол. Видно, поняли, что против нас вчетвером
им совсем не фартит, не климат. Ну, не светит то есть, Мустафа улыбнулся:
- Кая барасин? - На базар за мясом. - Мин сине яратам . - Приходи к воротам...
Умылись, субчики! Боятся они тебя? Герой! Герой-то герой кверху дырой, только думай,
Кузнечик: один, смотри, в поле не воин...
- Лады, как-нибудь обмозгуем это дело при случае, - миролюбиво сказал я, когда
расставались при их отвороте.
Курсантское охранение сопровождало меня почти до самого дому.
Дальше началось что-то мне непонятное.
С того дня я стал постоянно носить пистолет в правом кармане пальто и был всегда
начеку. Но начал подумывать и о том, что пускать его в ход нужно только уж в самом крайнем
положении. Во-первых, чтобы бить - так наверняка и когда не будет иного выхода. Мне вдруг
стало казаться, что я как бы не имею права воспользоваться им. Хотя - с чего могло
образоваться у меня такое мнение? Первым нападать с оружием я не собирался, вообще
справедливость была на моей стороне. И все-таки выхватить пистолет так запростяк, как мне
хотелось, скажем, во время первой драки с пигалятами, в кино, я теперь не смог бы.
Однако он словно жег мне правую руку. Мне не терпелось схватиться с этими гадами (а
что - гады и есть!) на совесть и вообще не терпелось с кем-нибудь схватиться. Но, как я ни
насылался на новую встречу с Пигалом и Пецей, и когда был с Манодей, и даже один, они мне
больше почему-то не попадались, словно совсем слиняли-намылились (исчезли, исчезли!) из
города. Ясность внес опять-таки Мамай:
- Вот что, Комиссар. Я договорился с Пигалом: они тебя не тронут, если сам не будешь
тыриться. Не веришь? Пусть только попробуют рыпнуться! А тебя я знаю - что ты мыслишь.
Смотри, погоришь с пистоном. Он и вообще-то тебе не с руки... Махнемся лучше, как
предлагаю.
- Это обрезано.
- У-у, падло, осел! Дождешься, что ни себе, ни людям. О тебе же думают, как тебе
лучше.
- Не наводи тень на плетень! Тебя просили?
- Сам не темни! С тобой говорить... С Пигалом - как я нарисовал, я взад-пятки не
ворочаюсь. А в остальном - думай как знаешь, прекрасная маркиза, раз шибко умный. Я тебе
- ты мне не указ.
Хотя Мамай, как обычно, и злился, было приятно знать, что он ради меня отступился от
собственного первого настроения. Такого с ним почти никогда не бывало. Кореш все-таки он
так кореш. Только чувствовался в этом его решении какой-то особый расчет, меня совершенно
не касающийся и даже потаенный от меня и ото всех. Не говоря уже о пистолете. И хоть
доказал Мамай свою верность и надежность, мне подумалось о том, как жаль, что нету у меня
таких друзей, как Сережка Миронов, как Шурка Рябов, воспитон от отцовского полка; таких, с
кем бы можно хоть куда, хоть на что - хоть к черту в зубы, хоть к дьяволу на рога - без
оглядки!
Не очень я был доволен и тем, как обернулось с Пигалом. Конечно, артачиться не
приходилось, так спокойнее, можно перезимовать другие свои заботы-тревоги, но не больно
почетным было такое замирение, да и вообще казалось, что это еще совсем не окончательный
исход. Будто все подвисло в воздухе. Но, как бы то ни было, дышать мне стало все-таки легче:
дело не дело, а полдела с плеч долой. Пусть бы на какое-то время.
Теперь главным оставалось собрание.
В субботу перед самым собранием меня отозвал в сторону Мустафа:
- Дашь мне характеристику? Ну, эту, как ее, рекомендацию? Поступать буду.
Рекомендаций мне давать никому пока не приходилось, никто никогда их у меня не
просил, а Мустафа всегда казался стоящим парнем, и поэтому я с удовольствием и вроде с
какой-то гордостью схватил анкету, которую он вертел трубочкою в руках, - и опешил: там
стояла подпись Очкарика.
- Эх ты! Знал бы - ни за что бы не согласился. Выходит, и вашим и нашим за пятак
пляшем?
...Закладка в соц.сетях
