Жанр: Драма
Я бросаю оружие
... она неладна,
куча мала, все перемешала...
Я не потому ушел от разговора, которого ребятам хотелось, что, как, может, они
подумали, чурался их, что ли. После собрания мне приходилось почти все опять передумывать
заново.
Сгоряча мне сперва даже понравилось то, чем собрание закончилось. Выговор?
Подумаешь! Не исключили - и оч хор, как у букварей было по чистописанию до новых
отметок, - так я сперва думал.
Но вскоре же стал понимать, что ничто еще в моей жизни толком не изменилось и до
конца не решилось. Выговор-то мне будут утверждать в райкоме комсомола или там в горкоме,
и туда меня не кто-нибудь, а поведет под ручку Очкарик, сам его четырехглазое величество, и
должен я буду пойти как миленький, лялечка-цацочка-цыпочка. А куда денешься? А там уж он
опять запоет, соловей-соловей-пташечка, пой, ласточка, пой! И будет во всем прав, а я -
кругом виноват. И там-то не будет рядышком ни Мустафы, ни Бугая, ни Семядоли, который
скажет: давайте сперва разберемся. А потом дойдет до отца, и это будет похлеще всякого
собрания или там даже бюро...
И что за вечно дурацкая какая-то у меня судьба? Другим и не такое с рук сходит хоть бы
хны, а мне обязательно везде клин да палка. Даже и когда вроде бы не просто шкодишь, а
что-нибудь, кажется, и не худое желаешь.
Сейчас, конечно, смешно вспоминать, но и когда война-то началась, я сразу схлопотал по
этому поводу опять же дурацкую виноватость и обиду. В самый первый день.
22 июня
22 июня, ровно в четыре часа, Киев бомбили, нам объявили, что началася война...
Тогда еще, конечно, и этой песни никто слыхом не слыхивал и вообще не сочинял, ребята
знать не знали свою - "Синенький скромный платочек немец в деревне украл...", и новая
пластинка, где та же тетка пела уже совсем другие слова: "Строчит пулеметчик за синий
платочек" - то же пока нигде не рисовалась. Я сидел дома один, от нечего делать крутил на
новом, недавно купленном патефоне разные пластинки, а в трубу от прежнего граммофона
распевал их на свой, заведенный среди пацанвы лад: "Мы мирные люди, сидим на верблюде...",
"Три танкиста, три парашютиста - экипаж телеги ломовой...", "Расцветали веники в
помойке...", "Девушки пригожие, на чертей похожие..." и "На земле, в небесах и на море в
трусах наш напев и могуч и суров: если завтра война, если завтра в поход, будь сегодня к
походу готов!". На "Синий платочек" я никаких подобных смехотурных слов не знал и стал
пыжиться что-нибудь такое насочинюкать сам, что есть моченьки орал в трубу всякую
тарабарщину, абракадабру (так, что ли? - это ведь не ругательное, из книжек вроде бы слово?),
мерихлюндию какую-то, и когда кто-то в соседях включил на полную громкость
радиорепродуктор, не знай как и расслышал:
- Граждане и гражданки Советского Союза!
Передавали речь наркома иностранных дел Вячеслава Михайловича Молотова. (Хотя он
тогда вроде каким-то другим вождем еще был? Не помню...)
Я сперва толком ничего не понимал, понял одно - что Германия на нас напала без
объявления войны. Гады!
Речь была короткой, и смысл каждого предложения начал до меня доходить только ближе
к концу:
- Эта война навязана нам не германским народом, не германскими рабочими,
крестьянами и интеллигенцией, страдания которых мы хорошо понимаем, а кликой
кровожадных фашистских правителей Германии, поработивших французов, чехов, поляков,
сербов, Норвегию, Бельгию, Голландию, Данию, Грецию и другие народы.
Вот - кровожадная фашистская клика, и столько народов в неволе! Я заметался по
комнате. Надо было что-то делать!
Ну что мне тогда было - в четвертый как раз перешел - десять лет? Мать и Томка ушли
на базар, а потом по магазинам купить что-нибудь на подарок: к четырем часам мы должны
идти к Кондаковым: у Настьки, у Настурции то есть, был день рождения. Я же остался дома
потому, что перед тем засадил в левую пятку огромный гвоздяру, прямо целый костыль. Но при
таком всемирном событии ждать их и вообще торчать тут одному в четырех или сколько было
тогда стенах я, конечно, наплевал. Шутка в деле, война ведь, и что же - без меня обойдется?
Я побежал, точнее сказать, пошкандыбал (ох, Оксана, ну как тут, ей-богу, иначе можно
выражаться?) рупь пять, рупь пять, три копейки сдачи, - по ребятам. Но никого, конечно, не
застал: сидел бы кто-то дома со здоровыми ногами в такой отличный по погоде день? -
купались-загорались все кверху брюхом да, поди, и нюхом не чуяли - чухом не нюяли еще,
что произошло.
Проискать их на хромой ноге я мог хоть до вечера. Я решил действовать сам.
Возле военкомата, на лестнице и в коридоре, народищу, конечно, было дополна. Больше
гражданские люди, военных среди них почти что и не видно. Может, потому, что военные
точно знали, куда и зачем им надо идти, и быстро исчезали в нужных дверях. Штатские все
расспрашивали друг друга и толклись в очередях.
Почти вовсе не было в толпе в первый тот день женщин и ребятишек. Это потому, видать,
что двадцать второго в военкомат заявились одни добровольцы и знали, что их не сей же
момент забреют. Не так, как бывало, - я помнил, бегал смотреть, - когда провожали
призывников. Никто не плакал, не голосил, но и не пел, не плясал. А в общем-то, настроение у
всех было геройское.
Один молоденький мужик в очереди перед самыми дяди Ваниными дверьми посмеивался:
- Я эдак-то прорываюсь уже на вторую войну. В финскую тоже ж добровольцем пошел.
Ну, пока сам раздумывал, да оформляли, да отправляли, да обучали - кампания-то и
кончилась, спихнули обратно в запас. Встречай, мать-жена, своего победителя! Только что и
заробил на такой-то войне - "Ворошиловского стрелка". Сегодня дак сразу же побежал.
Теперь наверняка поспею. Либо грудь в крестах, либо голова в кустах!
- Да, брат, фашистская Германия - тебе не белофинны, - как-то неясно высказался в
ответ пожилой, который стоял впереди. Он уже и тогда, видать, как это я теперь понимаю, кое в
чем побольше некоторых рубил.
Военный, что сидел перед дверью, писарь, наверное, штабной, потому что не командир, а
старшина - в петлицах по четыре сикеля (ох, ну я, что ли, придумал так называть?), четыре
треугольника, в общем: были раньше, до погонов, такие знаки различия у сержантского состава;
я и тогда в тех штуках - в кубарях (так можно?), и в шпалах, и в генеральских звездах, и даже
в прежних ромбах тики-так кумекал, - заметил меня и спросил:
- Тебе что, мальчик?
- Я к дяде Ване Морозову.
- К товарищу военкому? Он занят. Скажи, что тебе надо, я передам. Тебя папа послал?
- Нет, я сам. Мне на фронт надо, - тут же и брякнул я. Ну, что я тогда ведь был?
Букварь - букварем.
Старшина вытаращил глаза, и вся очередь за моей спиной разом грохнула.
- А не рановато тебе на фронт? - залыбился старшина.
- Ничего не рановато! - обозлился я, потому что начал понимать, что надо мною сейчас
начнут насмешничать. - Дядя Ваня меня пустит!
Дядя Ваня действительно, когда меня встречал или в гости к нам приходил, всегда
спрашивал, шутейно, конечно, но я-то что понимал: ну, как, мол, красный боец, когда ко мне
придешь?..
- Вон как? - очень теперь серьезно сказал старшина. - Тогда одну минуточку...
Старшина распахнул двери в кабинет и вытянулся в проеме по стойке смирно. Из-за угла
его спины я увидел дядю Ваню. Он сидел, пригнувшись к столу, в кожаном кресле с
подлокотниками и высоченной резной спинкой, будто у какого трона, и показался мне вдруг
каким-то маленьким, словно посохшим, и очень усталым.
- Разрешите обратиться, товарищ военный комиссар? - взял под козырек старшина.
Дядя Ваня смотрел на него молча, но старшина, видно, понял, что ему разрешили.
- К вам по очень важному и срочному делу. Разрешите пропустить?
- Пропустите.
- Проходите, - засемафорил руками старшина. - Вы, вы проходите, товарищ
доброволец!
Я, наконец, дотункал, что это он мне, понял, что издевается, но надо же все равно
попасть? - и захромал мимо него в кабинет, стараясь все-таки что-нибудь сообразить насчет
еще какого подвоха.
- Витя? Чего тебе? Что-нибудь случилось? - всполошился дядя Ваня.
Я не успел и рта раскрыть, как старшина тут как тут изложил:
- Просит отправить на фронт.
- Вон оно что!
Дядя Ваня откинулся на высокую спинку кресла, положил руки на подлокотники.
Гражданский, что стоял с боку стола навытяжку, как и старшина, осклабился и переступил
ногами на "вольно", но дядя Ваня зыркнул на него так, что тот снова замер, будто аршин
проглотил.
- Ясно. Папка-то пишет что, давно от него получали?
- Не очень. На учениях они... Были на учениях.
- Та-ак. Ясно. К нему, значит, собрался? А с ногой у тебя что?
- Гвоздем наколол... Дядь Вань!.. Товарищ майор, товарищ наро... военный комиссар, а к
нему можно?
- К нему?.. Болит нога-то?
- Не. Не очень.
- Нарывает?
- Нет. Уж прорвало! - соврал я, догадываясь, куда он гнет.
- А хромаешь. Куда же мне тебя, товарищ красный боец, товарищ боевой доброволец? В
госпиталь сперва? А раненые красноармейцы на границе пусть подождут? И потом - ты в
каком теперь классе?
- В четвертом.
- Но не закончил еще?
- Н-нет...
- Ну, вот видишь? Какой же из тебя командир - с неполным начальным образованием?
- Я в разведчики.
- Тем более. Разведчик сейчас ох каким грамотным обязан быть! Немецкий знаешь,
проходил?
- Н-нет.
- Ну так что же ты, брат, какой из тебя разведчик? Давай мы с тобой вот как
договоримся. Пока ты иди, подлечи ногу, заканчивай четвертый класс, чтобы была у тебя хотя
бы первая ступень. А как понадобишься, мы тебя вызовем.
- Обманываете ведь?
- Когда, скажи, я тебя обманул? Понадобишься - вызову, это я тебе честное слово
большевика даю.
- Заявление вам подать? - Я понимал, что, несмотря на такую большую клятву, он
все-таки в чем-то меня водит за нос.
- У тебя и заявление, оказывается, есть? - изумился дядя Ваня.
- Нет. Я напишу!
- Ну, что же, пиши. Садись вот тут и пиши. Как писать заявления-то, знаешь?
- Знаю. - Я боялся, что он опять придерется: вот, мол, не умеешь...
- Давай, чтобы все было как положено, по форме. Кому, от кого: имя, фамилия.
Отчество. Адрес, место работы или там учебы. О чем заявление. Дата, подпись. Понял?
- Понял.
Я сел писать, стараясь, чтобы не было ни одной ошибки и вообще все сделалось чин по
чину и чин по комедии, и дяде Ване, в случае чего, не к чему было прицепиться.
У меня получилось:
Заявление
Товарищу майору Военкому товарищу Морозову Ивану Фокичу.
От Кузнецова Виктора Георгиевича.
Прошу отправить меня на фронт в ночные разведчики, потому что я хочу воевать
с фашистами и защищать Советский Союз а ночью меня меньше всех будет видно
хотя я еще и не Военнослужащий.
В просьбе моей прошу не отказать!
Я перечитал, подумал и приписал, зная, что без этого тоже не пойдет. Да и по совести:
Обещаю учиться только на Хорошо и Отлично во всех четвертях и за год.
Ксему
Виктор Георгиевич Кузнецов
РСФСР Камская область, г. Камск
у. Стеньки Разина дом номер 17
квартира номер три.
ученик НШ № 3.
22 июня 1941 г.
Класс и год рождения я тогда не проставил нарочно, чтобы не мозолили глаза. Потом-то и
самому про все вспоминать была смехотура, конечно! Да я и не вспоминал и не рассказывал
никому - засмеют...
Дядя Ваня прочитал, поулыбался и сказал:
- Ну-ну, Виктор Георгиевич Кузнецов, ночной разведчик, на хорошо и отлично... Имей
только в виду на будущее, что "к сему" пишется раздельно. Да и вообще не пишется: это уж ты,
видать, у какого-нибудь Акакия Акакиевича или у самого Ваньки Жукова, тезки моего,
научился... Ладно, оставь. Папке будете писать - большущий привет ему передавай. Напиши,
что дядя Ваня, мол, велел сообщить, чтобы был спокоен - идет пополнение! Мамке тоже
поклон, пусть не волнуется. Что бойцом хочешь стать - молодец. Остальное - как мы с тобой
договорились. Все, иди. Мне работать да работать.
Я посмотрел на него, дожидаясь, чтобы он еще как-нибудь подтвердил, что он серьезно
говорит, а не играет со мной в кошки-мышки, в бирюльки, тряпки-клетки-чечки там всякие, но
он отрезал:
- Я тебе сказал? Как договорились. Налево кругом! Но увидав, как я запынькался, боясь
крутнуться на левой своей хромопятой ноге, скомандовал:
- Отставить! Вот видишь, какой ты покуда есть красный боец? Маломальскую команду
выполнить не в состоянии... Следуйте для дальнейшего прохождения лечения, товарищ
ранбольной! Скорейшего выздоровления.
Я постарался как можно ровнее прочапать к двери и дальше по коридору. В дверях
старшина взял опять под козырек и сказал, развернувшись к очереди:
- Пропустите ранбольного добровольца отбыть к назначенному месту лечения!
В очереди, конечно, пока я шкандыбал-чапал-шествовал - едрена вошь, куда ползешь?
едрена мышь, куда спешишь? (ох же, погубит меня когда-нибудь любовь к эдаким поносным
залпам! - раз ведь почти что совсем погубила, в тот вечер-то, у Оксаны?), короче сказать,
проходил таким самым макаром мимо, большинство тихо лыбилось. Тот только молодой
мужик, который соображал, то ли ему в кусты, то ли ему кресты, высказался все-таки:
- Подь ты к лешему - орел! Мальбрук в поход собрался, наелся кислых щей!
Но второй, пожилой, осадил его:
- Попридержи-ка фонтан. Чего ты, как ботало коровье? Сам военком...
- Ну, конечно, раз он ему дядя Ваня...
Как я вышел на улицу, из-за угла дернула единственная, поди, за весь тот день гармонь.
Мужик какой-то, слегка выпивший, и вправду похожий на Ваню Курского, ну, артиста
Алейникова из кинухи "Большая жизнь", правда, пожалуй, куда того поздоровше, пел, шагая в
окружении пацанов и баб:
Прощай, Маруся дорога-ая!
Прощай, братишка мой родной!
Тебя я больше не уви-ижу,
Лежу с разбитой головой!
Пел он не то чтобы с тоскою, хотя слова и также мотив были шибко печальные, и не то
чтобы весело, а как-то разгульно и будто нарочно надрывая душу себе и всем. Едва он кончил
куплет, женщины, которые шли с ним рядом справа и слева, одна старая, наверное мать, другая
совсем молоденькая - жена она там ему, или сестра, или просто так, - прильнули к нему с
обоих боков и заголосили. Мужик зажал гармонь:
- Ну, чего вы опять? Все ведь вам сказано?
- Сам всегда на рожон-то лезешь! Нужен будешь - дак призовут. Как людей,
повестко-ой! - запричитала старуха.
- А я вам, курицам, что толкую? Все едино идти. Чем ране посодят, тем ране выпустят!
Он осклабился большущей зубатой улыбкой, повел плечами, будто освобождаясь от пут, и
снова рванул гармонь, на этот раз залихватски и весело:
Ах куда же ты, Ванек,
Ах куда ты?
Не ходил бы ты, Ванек,
Во солдаты.
В Красной Армии штыки,
Чай, найдутся?
Без тебя большевики
Обойдутся!
Он опять сжал меха и прокричал со смехом:
- Ни хрена не обойдутся! Не обходились никогда - и нынче не обойдутся! Робить - я,
и воевать - я! Потому что я есть кто? Трудящий человек. Поняли, курицы?
И он пошагал дальше, снова запев:
Отец мой был природный пахарь...
Вдруг от забора заголосила какая-то баба, да по-страшному:
- Мужиков-то наших почто берут, почто бе-ерут! Выходил бы Сталин с ихним с
Гитлером и бились бы, кому быть головой...
Она вдруг замолкла, как кляп забили. Замолкли все.
- Растворила хлебало опять, дура мамина! Кого берут? Сам иду! - цыкал на нее
белобрысый мужичонка, выталкивая ее за угол, в проулок.
Парень, что перед этим пел да споткнулся, снова рванул гармошку, еще ярее:
Отец мой был природный пахарь...
Мужики на улице как-то исподволь переглядывались.
То, что орала баба, и тогда мне показалось контрой. Конечно, если бы вышли сшибаться
один на один, наш дорогой вождь Иосиф Виссарионович сразу бы обломал рога ихнему
мизгирю-усатику не хуже, чем князь Александр Невский крестоносскому магистру в кинухе.
Только так нельзя допускать: это мы должны в бой за Родину, в бой за Сталина! Встретим мы
по-сталински врага. Весь советский народ как один человек за Советскую Родину встанет! На
земле, в небесах и на море в тру... Тьфу ты - вот надо же?! Уже и тогда меня в самый
неподходящий поворот заносило!
А хотел бы я сейчас все-таки знать, где они теперь, те мужики, добровольцы самого
первого дня, вроде бы как мои кореша? Дожили ли, дошли-добрели до нашей светлой Победы?
Да хотя б по-пластунски доползли, только б... А может, и вправду живы! Такие-то, дядя Миша
Кондрашов вон говорил, Володя-студент, да и отец, да и повсюду об этом писали, наперед
выживали, чем те, которые из-под палки. Не нами сказано - смелого пуля боится, смелого
штык не берет... Может, и в Берлине самом тоже сейчас поминают двадцать второе июня, как
еще только-только сряжались тогда воевать. А помнишь, чего доброго скажут еще, того
желторотого губошлепа-придурка-то, косопятого "добровольца"?..
Как мог скорее примотавши домой, я не стал терять времени даром. Обещания, мол, дяди
Ванины обещаниями, но я и сам с усам: пока суд да дело, надо и дело делать. Тем более, что
мать с Томкой могли вот-вот, бросивши все, прийти.
Прежде всего надо было - как это? - продумать экипировку. Я же тогда ходил в
штанишечках до колен, на лямочках - сзади крест-накрест, спереди перекладина - в чулочках
в резиночку, на лифчике...
Тьфу!
Ну, со штанами-то не беда, есть и одни длинные. Так что явиться на сборный пункт
все-таки будет в чем, а в армии форму дадут. Кальсон вот, правда, вообще нет, но попервости и
в трусешках сойдет. Всякие лифчики-резиночки-чулочки - знамо дело, лисапед: хочешь
едешь, хочешь нет, - конечно, побоку. Носки, рукавицы вязаные - это есть. Вот бы варежки
иметь бы с двумя пальцами, чтобы для стрельбы... Но и в армии не все их имеют. Из того, что
нужно иметь при себе, явившись для отправки на фронт, по моему тогдашнему соображению,
не хватало только портянок.
Я слышал, что лучше всех портянки, которые из шерстяной мануфактуры: и теплые, и
хорошо впитывают сырость, оттого ноги в них меньше потеют. Но где ее достать, такую
материю?
Не покромсать шевиотовый отрез, который тогда еще хранился у матери в комоде, или
отцовский штатский костюм ума у меня все же хватило. А вот собственные, которые выходные,
штаны я моментально сообразил изладить; да и на фиг бы они мне вообще теперь такие сдались
- на лямочках-то?!
Лямочки эти я ножницами отчекрыжил, пластанул свои шкеры (штаны, штаны!) по швам
- по вшам - на две половинки, получилось шик-блеск-красота и сплошная прелесть. Что по
середышу обе мои портянки оказались почти разорванными, мало меня смущало: я и тогда уже
- отец научил - умел наворачивать портяночки тики-так, чтобы ни единой
складочки-морщиночки, так что дай мне на прощание хоть бабушкину шаль с каймою из одних
дырок с кистьми, хоть рукав от коновозчицко-извозчицкой или пожарницкой брезентухи, ногу
я и спросонья сразу обверну как куколку.
В общем, приготовил я кружку-ложку, мыло-полотенце, зубную щетку, а к ней даже
пасту, тогда ее еще выпускали, и порошок вместе, потому что не помнил, разрешают ли на
фронте пользоваться пастой. Зубы чистить, известное дело, конечно, я презирал, как и теперь не
люблю, отец заставляет, но и тогда знал, что в армии их чистить положено.
Все я уложил-припрятал в портфельчик, потому что мировой боевой сидор-вещмешок
отец, само собою, держал при себе. И стал маяться в ожидании, когда пройдет время.
Мать с Томкой вернулись куда позднее четырех. Но все равно мать тут же начала
собираться к Кондаковым, потому что Настькин отец тоже служил в армии, а значит, тоже
начал воевать. Мне мамка сказала:
- Умойся как следует. Том, помоги ему бинт переменить, а то он у него как онуча. Что ли
и на одной-то ноге носился как саврас?
Мать, конечно, была расстроенная, хоть и не подавала виду, но я-то знал, что перечить ей
в таких случаях не приведи бог, поэтому отнекнулся:
- Никуда я не носился...
- Апашку белую в гардеробе возьми, выглаженная висит. Шею только на совесть вымой!
Штаны синие наденешь.
Вот это номер, чтоб я помер!
Я делал вид, что разбился в лепешку - не могу их найти, бестолково мыкался по комнате.
Мать осерчала вконец - до задрипанных каких-то штанов ей тогда было! - тоже перерыла с
Томкой на пару обе комнаты, да шиш бы они, конечно, что нашли, потом швырнула мне самые
старые, рвань-рванину - по крышам в них лазил, - сказала:
- Охламон! Будешь теперь ходить в этих, пока не найдешь! И в кого ты только растешь,
такой недотепа?! Командирский сынок, называется! Поди, еще воевать собираешься? Отец там
ждет не дождется - поддержка растет... Защитник Родины, уши бы тебе как следует надрать!
Есть же у людей дети как дети, а ты... Вон мы с Томуськой сегодня слыхали: в военкомате
заявление на стене вывешено; мальчик, наверное, ровня тебе, класса шестого, не старше, чуть
не самым первым пришел, добровольцем на фронт просился. Никуда и не пойдешь, полодыра,
сиди дома один. Никакой у него дисциплины!
Потом, как я это понимаю, дядя Ваня наверняка рассказал ей, какой такой там у него был
деть как деть. Она только виду не подавала, даже Томочке своей ненаглядной и то ни гу-гу,
чтобы не проболталась. Они ведь больно любят воспитывать по-всякому. Да хоть, по крайней
мере, про те штаны мне не поминала: запропастились и запропастились. А может, просто не до
такого всего ей вскоре стало. И нам.
Похоже также, что и отец про тот случай что-то узнал. Потому что иногда, когда был не
очень усталый и за мной никакой особой шкоды не числилось, посмотрит на меня,
втихомолочку улыбнется и скажет ни с того ни с сего:
- Эх ты, Аника-воин! Соловей-разбойник. Архаровец.
- Чего ты?
- Ничего-ничего. Валяй ешь!
Или:
- Валяй зубри!
Редко, конечно, такое бывает, а приятно. Скоро вот, после бюро, будет совсем из
приятного приятно... Из горкома-то ему уж кто-нибудь непременно сообщит.
Ну и дядя Ваня, хороший и пригожий, тоже хорош! Он из моего чумового заявления
целую, видно, политику сделал. А из меня - посмешище-полудурье. А чего смеяться-то? Сами
же всегда втолковывали и в детсадике еще учили: "Климу Ворошилову письмо я написал:
товарищ Ворошилов, народный комиссар..." И, в общем, отдай винтовку мне. Возьмем
винтовки новые, на штык - флажки... Раз-два - все в ряд! И мать, когда в настроении, часто
сама пела да и теперь поет: "А младший сын - двенадцать лет - просился на войну..." Из этой
хорошей песни, ну, "Трансваль, Трансваль, страна моя, ты вся горишь в огне..."
Но тот мой стародавний конфуз мне было смешно и даже приятно вспоминать. Обида на
то, что меня не поняли, дядя Ваня посмеивался втайне, а мать несправедливо накричала и
наказала, быстро прошла. Теперь же я со своими хорошими намерениями - ну, может, только
в идиотском выполнении - оконфузился-обосрамился ой как крепко! И грозило мне не
безобидное какое вышучивание, а куда как серьезные результаты, чуть ли не погибель. После
собрания я над всем этим начал задумываться сильно.
Черт его знает, невезучий я просто, что ли, какой? Уж что бы ни сделал - всякое лыко в
строку. А с других - как с гуся вода. Хотя бы тому же Мамаю. О нем в истории с кинухой
вообще не поминает никто. И по кумполу не ему перепадает... Почему так? Может, потому, что
я во многих делах, будто цветочек в проруби, болтаюсь не у берега, тянут меня в разные
стороны ну и поддают тоже со всех сторон. Сколько мне раз приходилось так ли, иначе ли
отмахиваться сразу направо-налево? А вот тот же Очкарик - он же всех боится, а
бьет-стреляет только в подранков, где точно почует слабину, - и ничего, живет? Ребята его
пощипали на собрании, а завтра он со всеми будет вась-вась, да и с ним все опять будут
трали-вали, а мне-то, хоть большинство вроде бы за меня, еще отдуваться да отдуваться.
Вот Семядоля все-таки хорошо ему врезал - дал понять... Только что он такое вякал в
учительской насчет того, как его? - самоубеждения? - нет, по смыслу-то:
самоотстаивания? - самостояния? - вот: самоутверждения? Чтобы помогал самоутверждаться
другим? Значит, надо стараться быть со всеми вась-вась? А ежели кто сука - тоже с ним
вась-вась? Э нет, товарищ дир Семядоля, безоговорочной может быть только капитуляция!
Да и хрен бы с ней, с той хилософией, как назвали бы такие мои мысли дядя Миша и
Володя-студент, но после собрания я стал всерьез задумываться, что мне грозит и как мне жить
дальше. До собрания я об этих вещах вообще, по-моему, никогда не думал. Во время собрания я
совершенно почти не чувствовал, что такое для меня "исключат - не исключат": прежде всего
был какой-то азарт - кто кого, как в игре. Бывают эдакие острые, аж дух захватывает, позиции
в шахматах, когда что у тебя, что у партнера все висит на волоске и каждый ход врезает новые
обострения. После собрания я отчетливо стал понимать, что кому-кому, а уж мне-то выигрыш
тут явно не грозит; самое большее, на что я могу рассчитывать, - выудить,
выклянчить-выреветь "боевую ничью", чтобы хоть как-то сошлось по нулям.
Я предчувствовал точно: на бюро меня, с помощью Очкарика, непременно исключат.
А что я тогда?
Кто я тогда?
Из комсомола, каким его поворачивал Очкарик, я бы и сам вышел не задумываясь. Но
только не Очкариком и не для Очкариков сделался и стоит комсомол. И, выходит, мне в нем нет
места, а Очкарику - есть? Тут ли не позор, тут ли не погибель?!
У меня даже появилась мысль: если только на бюро меня исключат - застрелюсь. Есть у
меня надежный выход на любой крайний случай. Как у тяжелораненого в окружении. Я, было
дело, представил себе, как будут казниться он и все: кого оплевали-оклеветали и потеряли! И
мне самому стало жалко себя самого, прямо чуть ли не кап-кап из глазок. И из носопырки. Но
лишь стоило объявиться во мне такому вымыслу, как все в башке будто взорвалось, будто я уже
стрельнул себе в мозги. Перво-наперво, стало стыдно до крови, потому что я вспомнил, что
где-то что-то такое я в книжках читал, и не раз; недавно так в толстенном талмуде про
Кристофа, который, сколько ни принимаюсь, никак не могу добить до конца, как и "Войну и
мир" Льва Толстого: у Толстого дальше войны дело никак не идет, а у этого никак не могу
перемусолить расслюнтявленное детство... Да не в том дело. Главное, отчего я взорвался, -
когда представил себе, как обрадеют всякие очкарики и пецы с моцами. Собаке собачья,
...Закладка в соц.сетях
