Жанр: Драма
Я бросаю оружие
Роберт Петрович Белов
Я бросаю оружие
"Я бросаю оружие": Издательство "Пермская книга"; Пермь; 1992
ISBN 5-7625-0262-7
Аннотация
Повесть о мальчишках, подраставших в годы войны в тыловых городах, со своими
понятиями о чести и бесчестии, о мужестве, дружбе, любви.
Роберт Белов
Я бросаю оружие
Перед вами повесть, которая была написана и предложена вниманию издательства
почти тридцать лет назад. Ее не опубликовали - не ко "двору" пришлась в то время,
сработал страх перед густым настоем еще одной правды.
Действие повести происходит в знаменательный день - 9 мая 1945 года. Главный ее
герой - четырнадцатилетний мальчишка, грубый и нежный, оболваненный тотальной
пропагандой и пытающийся думать самостоятельно. Он и его сверстники привыкли жить "по
законам военного времени", родителям - у кого живы - не до них; школа сама загнана в
жесткие рамки догм; а солдаты второй мировой, что возвращаются или по ранению
попадают в провинциальный город во глубине России, учат пока только тому, что сами
поняли; а улица и рынок учат жестко и по-своему...
В голове мальчишки настоящая каша: блатной "кодекс" и готовность к
самопожертвованию, чистая первая любовь и ханжество, стихи и воровская "феня"...
Он пока не читал Сэлинджера и не знает, как американский подросток Холден Колфилд
рассказал, тоже на мальчишечьем жаргоне, о жизни собственной души. Он не читал
Хемингуэя, и tenente Генри, прошедший мясорубку первой мировой войны и сказавший "Прощай,
оружие!" - пока не брат ему. Но такие мальчишки подрастут и во многом разберутся сами.
Они прорвутся сквозь ложь (поэтому и звучат в повести время от времени стихи - эхом из
будущего, звуком пришедшей к ним настоящей родной речи). Они прорвутся, и кодекс
мальчишеской чести, которому они остались верны, основанный все же на вечных законах
нравственности, будет светить им из горьких сороковых через полные иллюзий шестидесятые
в трудные девяностые.
Словарик
(по-науч. глоссарий ; жена вразумила), который, по мнению редактора книги,
совершенно необходим для многих читателей (не делать же сноски на каждой странице);
составлен самим автором.
Базланить, базлать - по словарю Даля, прм. (т. е. пермское), сиб., влд. и твр. кричать,
орать, горланить; но и - реветь, плакать, вопить, выть.
Барнаулить - то же самое, что и базлать; видимо, сибирско-уральский, местный
жаргон, сленг.
Бекицер! (еврейское) - быстро! еще точнее - короче!, перешедшее в одесский и
блатной жаргоны.
Берко-кантонист. Кантонист - солдатский сын, в аракчеевские времена (начало XIX
века) с детства приписанный к военной службе рядовым. "Берко-кантонист" - рассказ
неизвестного автору этой книги еврейского писателя о тщедушном, в чем душа держится,
замученном казарменной жизнью мальчишке.
Бикса - по словарю А.Г. Бронникова и Ю.Д. Федорова "жаргона, употребляемого
преступным элементом", выпущенному в свое время для служебного пользования Управлением
исправительно-трудовых учреждений Пермской области, - "молодая, красивая женщина,
обычно сожительница вора, заслуживающая полного доверия у преступников".
Битки в дверях, битки врастяжку, суп-харчок и т. д. - иронические, пародийные
названия дежурных столовских блюд.
Ва'сар (васер, вассер, то же - шухер ) - согласно словарю Бронникова и Федорова,
сигнал опасности, состояние опасности.
Держать мазу . Маза - у тех же Бронникова и Федорова поддержка, заступничество,
круговая порука. Мазу держать - 1) защищать соучастника; 2) ухаживать за девушкой.
Вероятно, одно из самых древнейших слов в блатном лексиконе, однокоренным которому
наверняка является общеизвестный "мазурик", превосходно знакомый еще Далю и
благополучно пребывающий в языке блатарей до се, только уже не в значении вора вообще, а в
узко профессиональном - "карманник".
Дотункать, дотункаться - понять, догадаться, додуматься. В словарях нет. Видимо,
местный, уральский жаргон.
Здреш, здрешной - шальной, одурелый, сумасбродный, угорелый. Отсюда и "на
здрешака" - как "наскоком", "на арапа", "на шермака"... Попробуй вот объясни! Тоже не из
словарей.
3обать - курить. В современных словарях нету. Однако очень широко употребимо
(было, по крайней мере). В "Толковом словаре" Даля означает "хлебать, жадно есть". Так вот
трансформировалось смысловое значение слова. Все-таки языкотворцем остается народ - даже
в своей пацаньей части.
Изгаляться. У Даля - "прм. арх. (пермское архаичное) насмехаться, зубоскалить,
глумиться, подымать на смех, дурачиться". Ну уж и архаическое, если оно оказалось одним из
самых ходовых в лексиконе, поди, всех русских огольцов образца 40-х годов нынешнего уже
века, особенно в форме "сгальничать" (по тому же Далю - "вост. изгаляться, зубоскалить,
насмехаться")! Неисповедимы же пути рождения, перерождения и возрождения слова в гуще
народа; из древности - прямо в современный сленг...
Ко'цать - согласно словарю воровского жаргона Бронникова и Федорова - примечать.
Но: коцаный - меченый (коцаные карты - меченые карты); коцануть - убить; коцы -
валенки с обрезанными голенищами; в книге покоцать - пометить, порезать лицо или глаза
ножом, а больше бритвой.
Ле... - Витька хотел сказать "легавый буду", да, вспомнив Оксанины недовольствия
мальчишечьим жаргоном, "застеснялся". Мальчишки чаще говорят "лягавый".
Локш - по словарю Бронникова и Федорова - безнадежное дело.
Марочка - носовой платок, большей частью женский (блатной жаргон).
Мойка - бритва (блатной жаргон).
Морговать - у Даля "сев. вост. мороговать прм." - брезгать, привередничать,
гнушаться или презирать.
Накнокать (у Бронникова и Федорова - накнохать) - высмотреть, найти, увидать.
Не по совке - ребячье "не по совести".
Ныкаться. Ныкать (Бронников и Федоров) - прятать. Стало быть, ныкаться -
прятаться самому.
Обрыпился (обрыпался, иногда - обрыбился) - видимо, производное от рыпаться, то
есть неудачно рыпнулся, ошибся, прогорел. Местный жаргон.
Петрить - соображать, понимать. Казалось бы, всем известное словцо, но нет ни у Даля,
ни в семнадцатитомном толковом словаре современного русского языка. Но Даль, будь в его
время это слово в ходу, как в наше, перед его истолкованием наверняка должен бы был
поставить "об." - "общее, общеупотребительное".
Понт. Бронников и Федоров приводят пять значений слова - вымысел, прибыль, уловка,
хитрость, преимущество - и еще больше производных от него глаголов. Но смысл, в котором
оно употребляется в книге, куда емче и ярче передан А. И. Солженицыным в составленном им
глоссарии к "Архипелагу ГУЛАГ": "с понтом, для понта - как если бы для показа; делая
важный вид".
ППЖ - походно-полевая жена (по созвучию с аббревиатурой ППШ -
пистолет-пулемет Шпагина).
Рахаться - трусить, бояться. Нет в словарях.
Сикавка. На первый взгляд совершенно очевидно - существительное, образованное из
глагола "сикать" (по Далю - брызгать, мочиться), приведенное в уменьшительную степень и
для вящей уничижительности обращенное в женский род. Так-то оно, видимо, так, однако,
похоже, у того же Даля находим вот какое неожиданное значение слова "сикава" - "сиб. и др.
сплетник, наушник, клеветник". Не потому ли пацаны так интуитивно-точно переиначили на
свой лад один из самых жутких сложносокращенных советских канцеляризмов, обратив
сексота (секретный сотрудник) в сиксота и произведя от него блистательный,
восхитительный по эмоциональной, смысловой и звуковой окраске глагол сиксотить.
Скаться, насыкаться - по Далю (рязанское), наскакивать, напрашиваться на
неприятности, приставать.
Талдонить - тоже по Далю (курское), долго говорить, многословно и неубедительно
внушать.
Тигосить. У Даля написано: "см. тискать". Смотрим "тискать". А там! - давить, жать,
нажимать, сжимать и - тормошить, теребить, трепать, дергать, мять, даже и слегка колотить.
Тыриться. Возвратной формы глагола ни у Даля, ни у Бронникова, ни у кого-л. еще в
словарях нет. У Даля находим глагол "тырить" - "у мазркв. - красть, стащить". Однако
нынешние мазурики заметно увеличили свой словарный запас, и Бронников с Федоровым
приводят уже четыре значения слова. Угланы же военных лет были в этом отношении еще
богаче. Что касается возвратного глагола тыриться, то наиболее точное его значение -
насыкаться на драку.
Хевра - воровская компания (по словарю Бронникова и Федорова).
Хезать - испражняться (там же).
Шабёр - сосед (во всех словарях, кроме Бронникова и Федорова).
Шалашовка, шалава. Бронников с Федоровым "переводят" эти слова так: "Шалава -
распутная женщина. Шалашовка - проститутка".
Ну, что касается шалашовки, то во времена, когда лагеря еще не были бесчеловечно
поделены на мужские и женские, слово это имело несколько более уточненное значение -
лагерная проститутка. А Александр Исаевич Солженицын в главе "Женщина в лагере"
"Архипелага ГУЛАГ" приводит вот какую "этимологию" слова: "...А кто прождет дольше -
то самой еще придется плестись в общий мужской барак, уже не к придуркам, идти в проходе
между вагонками и однообразно повторять: "Полкило... Полкило..." И если избавитель пойдет
за нею с пайкой, то завесить свою вагонку с трех сторон, и в этом шатре, шалаше (отсюда и
"шалашовка") заработать свой хлеб. Если раньше того не накроет надзиратель.
Вагонка, завешанная от соседок тряпьем, классическая лагерная картина".
Что касается шалавы... Естественно было бы предположить, что это - презрительно
уменьшительное от шалашовки. На предпоследнем витке движения слова, наверное, так оно и
было. Но, заглянувши, эту самую шалаву можно найти и у Даля. Там написано: "см. шаль и
шалаболка". Из одного гнезда названных слов выясняется, что это, таки-да, "распутница", из
другого - то же самое, что и шалапайка, шалагайка - т. е. дармоедка и повеса женского полу.
Любопытно, что Даль, ища происхождение слова "шалапай", нащупывает его французские
корни ("фр. chenapan?)". Но то, что в его словаре значилось под вопросом, у составителей
современных французско-русских словарей уже никакого сомнения не вызывает, и они
ничтоже сумняше переводят chenapan как "шалапай". Кто бы мог подумать, что у нашей
лагерной шалашовки-шалавы "для служебного пользования" столь изысканное и, возможно,
даже высокое в веках происхождение. Ведь и русское шаромыжник произошло от фр. cher ami
- милый друг, - когда русские крестьяне отогревали и подкармливали помороженных и
несчастных французских солдат в Отечественную войну 1812 года. Велик же ты и бездонен,
даденный нам язык!
Шерудить, шорудить - возиться, рыться и т. д., местное.
Штопарь - грабитель (по Бронникову и Федорову).
Памяти друга детства
Вовки Косых,
погибшего на службе в армии
в послевоенные годы
Дом
...О том, какие это были дни! О том, какие это были нощи! Издалека, как синенький
платочек, всю жизнь со мной прощаются они... И все ж хочу я, странный человек, сберечь, как
есть, любви своей усталость, взглянуть еще на все, что там осталось, и распрощаться...
может быть, навек (Николай Рубцов, 1970 год).
Гитлер спрятался в нашем городе. Я выследил его на чердаке головного эвакогоспиталя.
Брать его нужно было только живьем. Смерть - слишком ничтожное возмездие ему. За четыре
года длинными голодными вечерами при коптилках в сырых землянках и промозглых домах
люди подобрали для него две самые подходящие пожизненные пытки, и споры шли лишь о том,
которая правильнее. Одни говорили, что нужно его приковать в железной клетке, такой, чтобы
можно было плюнуть в него, но нельзя убить, и так возить по всему свету; другие - закопать в
землю по горло, а перед носом держать кусок вареного мяса - нет, иждивенческую пайку
хлеба, - покуда он не изойдет слюной. И вот я вижу впереди его паучью фигуру, лезу за ним
через перекрещенные балки и стропила. Страха во мне ни капельки нет перед ним. Я боюсь
одного - что не удержусь и пристрелю его.
Я загнал его в угол чердака. Он повернулся ко мне, прижался к кирпичной пожарной
стене спиной. Голова у него, чтобы не узнали, крест-накрест обмотана бинтами, как у
обожженных летчиков или танкистов. Один момент мне даже показалось, что поверх бинтов у
него надет танкистский шлем, в точности такой, как у Герки Мамая. Но из-под бинтов торчит
его челка, затравленно поблескивают маленькие, дикие и злые, как у хорька, глаза, под
омерзительными, будто короста под носом, усиками щерится от ужаса его гнилозубый рот.
Он.
Я медленно подхожу ближе, словно нависаю над ним, и тут замечаю в его руке пистолет.
Я рву предохранитель своего... Поздно! Он стреляет в меня первым, пуля попадает в каменную
дымовую трубу; рикошет, в глаза мне сыплется красно-коричневая пыль...
От выстрелов я и проснулся. У раскрытого настежь окна отец в одном бязевом нательном
белье садил из своего трофейного парабеллума в белый свет как в копеечку.
Я сразу все понял. Вчера вечером, увидав, как Игорь Максимович берет зубную щетку,
порошок, мыло и полотенце с собой, и зная, что ночевать он теперь непременно останется на
заводе, мы с Манодей сняли посудный шкафчик с дверей, отогнули гвозди, которыми она была
забита, и опять пробрались в комнату конструктора. Включили его приемник, поймали
какую-то заграничную станцию, и там несколько раз слышалось переиначенное на
иностранный манер слово "капитуляция". Мы долго с Манодей обсуждали такой вопрос, я
поздно пришел домой, и мне за это порядком нагорело.
Победа!
Победа!
Все ждали ее со дня на день, не знали только - когда точно. А ох как хотелось бы знать,
особенно тем, у кого кто-нибудь живой был на фронте.
Вот когда.
Вот как, оказывается, она наступает.
Я вскочил на кровати. Первым моим желанием было засунуть руку под матрац, вытащить
оттуда свой пистолет и, встав рядом с отцом, выпалить в небо сразу всю обойму. Но я вовремя
спохватился. За пистолет отец задаст такую "стрельбу", что, чего доброго, забудешь и какого
числа война началась, и про Победу забудешь.
Откуда-то раздался еще какой-то, трескучий шибко уж, выстрел. По нашей крыше
затарахтело, как дождем, а в окне пролетели чуть-чуть набирающие листву ветки тополя. Отец
закричал:
- Степаныч, старый хрен, ты что же это по людям лупишь? Отныне запрещено по людям,
понял!
Я высунулся в окно. Напротив, возле своей калитки, приплясывал с дробовичком
наперевес магазинный сторож Степаныч, наш сосед. Он засмеялся, махнул нам рукой и
закричал:
- Дак у меня же бердан системы первый номер: пердел-кряхтел-наутро-помер - это ра
орудие, им ра кого сострельнешь, кроме какого сохлого гриба, наподобье меня? А седня ра
человек может погибнуть?!
И он затопотал по пыли, выплясывая, кружась на одном месте вкруг себя самого, одну
руку уперевши в бок, другой поднял ружьишко над головой и помахивал им, как ряженая баба в
пляске помелом або ухватом. Потом отогнул валенцами какое-то уж больно заковыристое
коленце и убежал к себе, видимо перезаряжать дробовичок.
Через два дома от нас бил из своего нагана участковый милиционер Калашников. Во всех
домах громко, как в сорок первом, гремело радио. Отец отошел от окна и, подражая Степанычу,
отшлепал босыми ногами замудреснейшую чечетку, смешно наступая на распущенные
штрипки-тесемки. Видеть его в рубахе-распустехе, в подштанниках, но с пистолетом было
ужасно весело! Прямо тебе Петька-сгальник из "Чапая" перед Урал-рекой да и только, но
тот-то был хоть все же в штанах...
- Пап, ну папа же! - возмущенным голосом протянула Томка. Она тоже проснулась,
даром что отец всегда теперь про нее говорил, что этих невест полуторачасовой артподготовкой
из стволов главного калибра РГК и то не добудишься, и сидела в кровати, прикрыв
крест-накрест руками голые плечи. - Выйди, пожалуйста. Мне надо одеться.
- Скажите, какие нежности при нашей бедности! - хохотнул отец и пригнул ее голову к
коленям. - Ну что, архаровцы, банда батьки Кныша, с Победой, что ли?!
- С Победой! Банда батьки Кныша! - закричал и я, вытянул Томку по спине и стал ее
щекотать, ощущая щемливую оцепенелость в руках, когда вдруг касался ее грудок.
- Отстань! Отстань! Фу! Дурак! - крикнула Томка, ударяя меня по рукам. Я ржанул,
взбрыкнул козлом и убежал, немного смущенный.
С некоторых пор очень изменились наши отношения с Томкой. Всего какой-нибудь год
назад мы были с ней неплохими друзьями, хоть она и девчонка. Она никогда не ябедничала на
меня родителям, и мы вместе мечтали, как сбежим на фронт: я разведчиком, а она
санинструктором в ту же часть. Когда училась в восьмом, она тайком от матери ходила на
курсы медсестер, и, как ни хотелось мне сболтнуть об этом, я ее, конечно, тоже не выдал. Но не
так давно, вспомнить-подумать, так примерно со времен Сандомирского плацдарма на Висле, и
когда наши вышли в Восточную Пруссию да заставили финнов, мадьяр, мамалыжников и
прочих фрицевских прихлебателей показать тем большой кукиш с маслом, и для всех стало
понятно, что война все равно скоро кончится, Томка вдруг решила стать артисткой. Я даже
помню, как это в первый раз начало проясняться. Она насмотрелась картины "Жди меня",
долго вертелась перед зеркалом и сказала:
- Витька, а ведь верно - я немножечко похожа на Валентину Серову? Брови и разрез
глаз...
Если бы Томка спросила, не похожа ли она на Веру Марецкую в "Она защищает
Родину", - это было бы куда ни шло, понятно, хотя, конечно, смешно. А то, подумаешь, -
Серова, "Жди меня", девушка с характером... Длинноногая цапля какая-то, а из-за нее вон какие
хорошие люди расстраивались и чуть ли не погибали, как тот майор - ну, командир
партизанского отряда в этой кинушке.
- Дурью маешься, - сказал я ей тогда обычными отцовскими словами, а она дернула
плечиком и по-отцовски свела брови в линеечку.
После этого Томка в шефских концертах стала не только петь, а еще и декламировать
стихотворения Константина Симонова. И даже, кажется, занималась с Ольгой Кузьминичной.
На самом деле, видать, готовилась в артистки.
Но не в этом было самое главное. Мы перестали с ней быть настоящими, заправскими
друзьями, когда ей начали передавать через меня записочки сперва Сережка Миронов, мой же
дружок, а потом и Володя-студент. Я и сам знал, что на свете бывает любовь, только никак не
мог взять в толк, чего такого они могли найти в нашей Томке. Я стал всяко присматриваться к
ней, а потом и начал подсматривать, когда она раздевалась и одевалась. Это было нехорошо и
очень стыдно, но я уже ничего не мог с собою сделать. Относиться к сестре по-прежнему я
больше не мог, Она, видимо, почувствовала что-то, а вполне может статься, и заметила такое
мое воровство, стала со мной бранчливой и недружелюбной и всегда всячески старалась
подчеркнуть, что она будто взрослая, а я все еще малолетка, пацан. Тогда и я принялся ей
хамить по-всякому, подпускать разные шпильки, иногда очень противные и мне самому.
А Томка как раз была очень нужна мне. То есть, конечно, не она сама, но она была
единственной девчонкой, с которой я мог бы поговорить обо всем. И подглядывал я вовсе не за
ней, а просто мне очень стало нужно понять, что со мной такое... Да и не понять - что со
мной-то, я понимал, - а... А я ничего не знал. Я не знал, что мне нужно делать и чего делать
было нельзя, чтобы не навредить и не испортить всего. У меня была одна тайна, и не с кем
оказалось поделиться ею, потому что, скажи про это ребятам, - они тебя тут же засмеют да
еще и станут всю жизнь дразнить потом. Да кабы только меня!.. И молчать я тоже больше
почти что не мог, потому что меня как будто распирало что-то особенное, а иногда, наоборот,
становилось до того тошно, неспокойно и муторно на душе, что хоть плачь, будто ты какой-то
там слюнтяй, и я ума не мог приложить, как сделать, чтобы становилось все хорошо и никогда
не ставало стыдно, больно и тоскливо. Но Томка дальше и дальше отходила от меня...
Объявление я, оказывается, совершенно проспал, по радио вовсю гремела только музыка
- огромными такими концертами. Начали, как водится, с песен о Сталине, маршей, а теперь
вот со "Вставай, страна огромная!", которая сегодня особенно мощь как грохотала, перешли на
военные песни. Сейчас передавали тоже нашенскую - "Ой Днепро-Днепро":
Ты увидел бой, Днепр - отец-река:
Мы в атаку шли под горой.
Кто погиб за Днепр, будет жить в веках,
Коль сражался он как герой!
Да: кто - за Днепр, кто - за Дунай, - вспомнил я своего друга Сережку Миронова, по
привычке, как всегда вспоминал, едва что-нибудь хоть чуть-чуть напоминало о нем. А кто еще
- за Москва-реку, за Неву, за Волгу, за Дон, за многие земли и реки, каких и по географии не
проходили, даже за ихнюю вонючую Шпрею. Погибли и как герои, а пусть хоть и не вышли в
герои - про всякое ведь дядя Миша с Володей-студентом рассказывали, - лишь бы не падло,
не трусы. Беда только, что даже и тогда, когда песня такая сочинялась, то есть когда бились еще
в обороне, в контратаку ударяли из-под горы... Так, что ли, и вечно было - паршивые фрицы
на господствующих высотах, а мы на них из-под горы?
Тьфу ты - о чем это я?! Победа же сегодня, Победа!
Мать принесла отцу блестящие хромовые сапоги, галифе и парадный френч, и папка стал
снимать планки с орденскими колодками, а вместо них прикреплять и привинчивать сами свои
ордена и медали.
Орденов было много, были даже два Боевых Красных Знамени. Ну, вообще-то, не
Боевого, а просто два ордена Красного Знамени: я и сам отлично знал, что никакого отдельного
Боевого вовсе нет, а есть Красного Знамени и Трудового Красного Знамени, - в чем-в-чем, а в
орденах-то я насобачился разбираться будь здоров и вообще собаку съел, - но мне всегда
хотелось отцовские ордена именно так называть. Потому что он был боевой командир и первое
Красное Знамя заслужил не какое-нибудь там на ленточке, а еще с винтом, в сорок первом, за
оборону Москвы, и номер у ордена был всего 7241, я его знал назубок, - не больно большой,
если Красным Знаменем награждали еще в гражданскую, и за Испанию, и за озеро Хасан, и за
Халхин-Гол, а прежде-то еще за эту, как ее? - КВЖД, и за "Линию Маннергейма". А
"Отечественная война" у отца и вообще из первой тысячи - ну, из второй, 1319, и она была,
наоборот, на ленточке, навроде-наподобие той, какая у "За трудовое отличие"; сейчас таких ни
у кого и не видно.
Вот какой у меня папка!
На фронте он служил замполитом полка и, когда его ранило, последний раз, лежал в
госпитале в нашем же городе. Его хотели комиссовать подчистую, но он упросил военкома
дядю Ваню Морозова, своего дружка, чтобы оставили в армии, покуда не расколошматят
фашиста. Отца назначили комиссаром в тот же госпиталь, где он лечился.
Когда он привинчивал ордена, лицо у него было горделивое и сияющее. Я воспользовался
этим и спросил, очень рассчитывая, что мне повезет, отец сегодня не сможет мне и всем нам
отказать:
- Пап, а можно нам сегодня сходить в двадцатую?..
- Опять водку пить? Или теперь уж спиртишко? - вскинулся он на меня.
- Не-е, мы не будем...
Полтора месяца назад он поймал нас всех троих: меня, Герку Мамая и Манодю. Был день
рождения у дяди Миши Кондрашова, самого старшего из нашей, двадцатой палаты; ему
исполнилось ровно тридцать три года. И мы принесли ему в подарок, кроме зажигалок и
мундштуков, еще и пол-литру водки: немножечко загодя подработали на дровах, продали газет,
да и у Мамая опять откуда-то были деньги. Сказал, будто выиграл в очко. До этого мы с
нашими ребятами, подшефными, никогда не пили - из взрослых мы вообще киряли только с
Васькой Косым, Мишей Одессой и Борисом Савельевичем с рынка, - а тут Володя-студент,
глядя на Манодю, голодными глазами провожавшего стограммовик, который первому как
имениннику налили дяде Мише, засмеялся и спросил:
- Л'аппети вьян ан манжан - аппетит приходит во время еды? - Когда Студент был в
настроении, он всегда подпускал всякие французские словечки, а также английские, немецкие и
даже римские или - как их? - латинские. Латинскими, правда, куда больше него сыпал Борис
Савельевич, Боря с Черного моря, но тот никогда не переводил, что такое сказал, будто говорил
лишь для себя самого. Я пробовал было перехватить у них эдакую привычку, но что я знал?
Еле-еле да чуть-чуть один немецкий, да и то - велика ли гордость-радость выражаться на
фашистском-то языке? - Вы, я смотрю, и сами не прочь по наркомовской норме? Ну -
валяйте. Сан фасон, без церемоний.
Я видел, как сверкнул глазами Мамай, а Манодя потупился, но не выдержал и облизнулся.
Да у меня и у самого-то дернулись губы.
- Сам-то ты, Студент, не фасонь. Не дури. И без тебя у них, ясно море, на такие дела
учителей хватает, - попробовал его урезонить дядя Миша. Но они, видать, и перед тем
деранули помалу, и Володя был явно навеселе:
- А ты, новоявленный Иисус Христос, пассэ муа сэ мо - простите за выражение -
полагаешь, что они не научатся без нас? Считай, свершившийся факт, фэт акомпли. Ты скажи
им спасибо, что хоть досюда-то донесли. Раз смогли раздобыть, смогли бы и выпить. Это им за
солдатскую честность. Лё вен э тирэ, иль фо лё буар, - вино раскупорено, остается только его
выпить! Тезка, как будет лё вен э тирэ, иль фо лё буар - наоборот?
И он опять захохотал.
- Рауб ёл оф эрит э нев ёл, - не шибко задумываясь, пальнул Манодя.
Была у Маноди такая привычка - лихо переворачивать любые слова вверх тормашками,
взад пятки, шиворот-навыворот-наоборот. Это, может, оттого, что шарики у него, поди-ка,
немного стрясенные, контуженные: больше ведь ни у кого ничего подобного не получается. А
может, просто так...
От Володиного намека, что, дескать, раз смогли достать, смогли бы и выпить, - спрятал
глаза Мамай: когда мы шли с рынка в госпиталь, он нам предлагал ополовинить пол-литру
самим, а остальное перелить в четушку, потому что в палате, конечно, нам вмазать не дадут.
Так что ему было совестно побольше, чем Маноде: тот и облизнулся-то, наверное, не на водяру,
а на биточки с гречневой размазней, которыми Володя и дядя Миша закусывали.
Мучился совестью Мамай недолго - и Володя нам все-таки налил, и он хряпнул первым,
заправски занюхав корочкой.
- Видал миндал? - снова
...Закладка в соц.сетях
