Жанр: Драма
Я бросаю оружие
...ишь? Мог бы и не бросать,
не в гестапо вели. Боялся, что найдем, и станет ясно, какое ты украшение комсомолу? Да ты в
молчанку-то не играй, не таких раскалываем! "Откуда он понял?" - подумал я. Но:
- Это вас не касается! - покраснев, видно, уже до того, что вся моя рыла стала
пунцовой, талдычил я свое.
Даже Мамай захлопал глазами, заведующий выматерился и плюнул, а Калашников
почему-то даже рассмеялся:
- Ох и орё-ол! Ну вот что, гражданин орел. Хорошо хоть, краснеть-то не разучился.
Протокол я на вас составлять не стану, а билетик твой комсомольский, тобою собственноручно
в дерьмо брошенный, нами из дерьма поднятый, я передам в школу. Пусть там ваша
комсомолия сама разбирается.
Потом он обернулся к Мамаю:
- А ты, гражданин заяц-кролик, иди да больше не попадайся. Что-то кто-то где-то
когда-то мне вроде бы говорил про всякую такую танкистскую амуницию. Особая, так сказать,
примета. Смотри! Идите.
- Не больно ли ты с ними мягко, младший лейтенант? Никогда еще ни на одном сеансе
ничего подобного не было. И не такие они простачки. Комсомольцы! У третьего, чует мое
сердце, наверняка было какое-нибудь оружие, неспроста ведь они его так закрывали.
Калашников почему-то ухмыльнулся, но очень строго посмотрел на Мамая, потом на
меня:
- Так?
Мы, конечно, молчали.
- Разодрались-то хоть из-за чего? Надо же такой шум поднять! Девчонок, поди, уже
делите? Иначе из-за чего - так-то? - не унимался заведующий.
Мы молчали.
- Как же, скажут они тебе, - усмехнулся Калашников. - У них ведь каждый - герой!
Кверху дырой...
Я сперва даже очень обрадовался, что все так тихо-мирно обошлось с этой историей. Но в
тот же вечер по всем статьям закрутилась такая катавасия... Да не кончилась и до сих пор.
Э, да не стоит думать об этом в такой день. Сегодня Победа, а там будь что будет - и
черт с ним!
На воротах возле углового дома, чуть не под самым флагом, который тут тоже был
вывешен, как теперь почти что повсюду, я увидал намалеванное мелом матерное слово.
Неужели какая-то сволота додумалась сегодня так нашкодить?! Да нет, буквы аж въелись в
старый, шершавый тес; кто-то, видно, уже пробовал стереть, но ничего из этого не вышло: тут
даже сырою тряпкой не возьмешь, разве что косарем, какими женщины скоблят некрашеные
полы, а то так фуганком. Ах ты, дерьмо же такое! Что бы тут сделать? Ведь почти что под
флагом!..
Я вспомнил, что в сумке у меня есть кусок мелу. Анна Платоновна после урока оставила у
доски, а я подобрал. Мел - штука дефицитная, каждый учитель его для себя носит, и если
пропадет, так, чего доброго, не сыщешь и не допросишься. А на Полтонну - эдак мы ее
сокращали - иногда находит; кроме своего горя, в иные моменты она ни о чем и не помнит.
Покуда сам не узнал, я тоже, как все, изводил ее. Но теперь - жалею. Мел бы, конечно, лучше
бы ей вернуть, для того ведь и подобрал, но тут такое дело...
Я жирно-жирно, так, что от прежней пакости не осталось и следа, написал на воротах
издалека видное ПОБЕДА. Остаток мела я извел на громадный восклицательный знак.
Кто-то даже котенку повязал на шею красный бант. А угостить чем - видать, не
догадался или нечем было: грустный такой котяра сидел, вот-вот замяучит. Дать, что ли, ему
колбасы? Американской, ради праздничка? Э нет, братец-кролик, то есть котик, - для тебя
лично, для одного, я такую вкусноту растранжиривать не буду.
Да я тебя и так развеселю!
Он доверчиво пошел ко мне на руки, я снял с него бантик и, зажав кошку под мышкой,
перевязал тряпицу на хвост.
Он и мяргнуть не успел. Я опустил его на землю, он отряхнулся, и я тут же увидел, чего и
хотел: котяра начал крутиться волчком, вкруг себя, азартно цапая зубами и когтишками
собственный хвост!
- Вот и валяй теперь - развлекайся. С праздником! - сказал ему я.
- Чё делашь, чё делашь! - услышал я сзади себя знакомый голос. - Ить он же ишо
глупой, не умняя тебя. Он ведь изведется тутока.
Я оглянулся. Котяга-салага и верно крутился все на одном и том же месте. Над ним стоял,
опершись на свою берданку, как на лопату, догнавший меня Степаныч.
- Зачем животное мучашь?
- Погодь, дедушко, мы сейчас получше смастырим!
Сзади, оказывается, подошли еще и Горбунки, Володька и Ленька, близнята из нашего же
класса, а с ними Димка Голубев, отличный парень. Это он и сказал.
Димка достал из кармана моточек мягкой проволоки, поднял котенка, приспособил ему
петлю на башку, а перед морданом вроде фонаря на кронштейне подвесил тот же бант.
- Понял, как делается, Кузнец? Киса, отсалютуй этому кошкодеру по всем правилам
военного искусства. Шагом а-арш!
Димка опустил котенка на тротуар. Тот присел, бант болтнулся. Котишка ударил по нему
одной лапой, потом другой, снова левой, снова правой - и замаршировал таким макаром
прямехонько на свой двор, попеременно тигася лапенциями мотающийся перед глазами бант.
- Хвостом махнула у ворот моя любимая! - расхохотался Лендо'с Горбунок, а следом за
ним и мы с Володькой - до того было потешно смотреть! Димка сказал Степанычу:
- Он, дедушко, теперь таким непременно домой привалит и будет хозяев там потешать.
- Верна-а! - затрясся нутряным каким-то смехом, будто с гороха, и наш Степаныч. -
Ох, робятё вы, робятё! Своею смертею ра с вами помрёшь?
И он зашаркал валенцами вслед за котенцией; видно, ему сегодня всюду был родной дом.
И то: вряд ли был кто во всем городе, который вдруг да бы и не знал нашего Степаныча!
- Привет, Кузнечик! - Димка только тут поздоровался и стукнул меня по плечу. - С
Победой!
Поздоровались и поздравились со мной и Горбунки, а я Димку спросил:
- А ты почему не на завод, а от завода? Отпустили уже вас сегодня, что ли?
- Выгнали умыться и переодеться. Митинг будет. А нашу бригаду еще и в газету станут
снимать. Отдельно. Так чтобы красивыми были. Мы тебе не шухры-мухры, а рёх-рёх!
- Так ты ж вроде и так нарядный? - хохотнул Лендос. - Еще мало?
- Так вот, говорю, прифрантился. Мы же двое суток нынче не выходили. Позавчера -
фронтовой спецзаказ. Да брак еще ликвидировали. А вчера днем нашей Бузмановой, парторгу
ЦК на заводе, позвонили, чтобы вечером не расходились - ожидается важное
правительственное сообщение. Ну, ясно, какое. Она - в комитет комсомола, а я как раз туда
забежал... Ну, ждали, ждали - до самой ночи; начальство разошлось по домам - позвоните,
мол, случай чего - до утра, видно, ничего уж не будет. А мы остались. Конструктор Шатров
еще с нами...
- Игорь Максимович?
- Откуда знаешь?
- Я...
Но я вовремя придержал язык. Меня, конечно, страсть как подмывало рассказать им, что и
я узнал про Победу заранее, только как же тут скажешь? Что у меня или еще у Маноди имеется
радиоприемник - кто же поверит? Что, мол, залезли в квартиру конструктора? С этими
пацанами таким не похвасти'шь. Да, может, и сам-то Игорь Максимович держит приемник
втихую, потому только, что своя рука владыка: отбирали-то ведь у всех?..
Почему-то вечно теперь у меня начали возникать какие-то сложности с этими ребятами -
и хочешь, да не сумеешь почти ничего объяснить. У них всегда все нормально и ясно, а у
меня... Может, я сам чего-то в чем-то да не дотункиваю? Как с тем котенком? Одно и то же
хотели сделать, только у Димки вон как ладно да мирово получилось, а у меня вроде как во
злость и во вред. И вечно ведь у меня так-то, молчи уж теперь, помалкивай.
- Я его знаю. Он с Манодей в одной квартире живет, - только и ответил я.
Мы тем временем повернули за угол - и я остановился как вкопанный. Остолбенели
тоже и Димка, и Горбунки. Навстречу нам шел маленький Боря из Белостока!
Борину судьбу оплакивал весь наш городок: он был еще ползунком, когда во время
бомбежки ему осколком оторвало ногу. За войну люди насмотрелись всяких ужасов, но Борина
судьбина всем казалась горькою из горьких. Когда он ползал у ворот, женщины глянуть на него
не могли без слез. В пять лет он не понимал, как это можно - ходить, только ползал. Васька
Косой, барыга и пьяница, сам-то изувеченный так, как мало кому и повезет, - его прозвали
Косым потому, что у него были оторваны правая рука и левая нога, и он ходил скособочась, на
одном костыле, - Васька Косой, возвращаясь с базара, всегда заносил Боре медовые
конфетки-самоделки. Когда же был пьян, а пьяным он был почти ежедневно, садился рядом с
ним в пыль и ревел, причитая по-бабьи:
- Как же будем-то мы с тобой? Что делают, гады, а?! Солдатов бей, а дитёв-то, дитёв-то
за что? Га-ады!
Кончалось это обычно тем, что Васька подолгу заходился в истерике. Но, странное дело,
Боря, пугливый и капризный, совсем не боялся Васьки и ревел только тогда, когда его уносили
от него, будто чувствовал что-то родственное, что ли. И Борина мама, тетя Леля, Ольга
Кузьминична, самая, наверное, культурная и вообще особенная женщина в городе, не
брезговала, что ее сынишка, весь такой хрупенький и нежненький, бывает рядом с Васькой, и
не запрещала допускать его к нему.
Так Боря, Боря - сам! - идет нам навстречу, на костылях, конечно, но у него две ноги!
Я не сразу и догадался, что это всего-навсего протез, - до того было невероятно! Боря
шел неуверенно, качаясь из стороны в сторону, вот-вот упадет, и, наверное, падал бы, если бы
его не поддерживал военный, что шагал рядом. Борин чубчик намок от пота, но мальчонка
улыбался и радостно кричал каждому встречному:
- Здрасть!
Когда мы поравнялись, он и нам точно так же прокричал: "Здрасть!", пошатнулся и чуть
не упал. Я поддержал его за плечики. Он и тут не узнал меня и пошагал дальше, так же
радостно и непонимающе улыбаясь.
- Ничего, - сказал военный. - Мы еще и не эдак будем! Это только рожденный ползать
летать не может.
На плечах у него были полковничьи погоны, а на груди среди других орденов я увидел
орден Кутузова I степени. Таких орденов не было ни у кого в нашем городе. Лицом полковник
был чем-то похож на дядю Мишу Кондрашова.
Я понял, что вернулся с фронта их отец.
Я ничуть не обиделся на Борю за то, что он не признал меня, и не стал набиваться в
знакомые к полковнику, хотя знал всю их семью, кроме отца только, как никто в нашем городе.
Боря ведь сейчас был занят своим самым главным. И я никак не дал понять, что знаю его
лучше, чем другие. И даже пожалел, что со мною ребята, потому что снова приходилось
закрываться от них и не было возможности вволю подумать о самом главном своем один на
один. Какое там - виду не покажи!
В жизни моей однажды появилась девочка с нездешним именем Оксана, и я почувствовал,
как все стало меняться во мне и вокруг меня.
Я любил свой мучительный труд, эту кладку слов, скрепленных их собственным светом,
загадку смутных чувств и простую разгадку ума. В слове "правда" мне виделась правда сама,
был язык мой правдив, как спектральный анализ, а слова у меня под ногами валялись.
И еще я скажу: собеседник мой прав, в четверть шума я слышал, в полсвета я видел, но
зато не унизил ни близких, ни трав, равнодушием отчей земли не обидел (Арсений Тарковский.
70-е годы).
Оксана
Мне без тебя так трудно жить, а ты - ты дразнишь и тревожишь. Ты мне не можешь
заменить весь мир. А кажется - что можешь. Есть в мире у меня своё - дела, успехи и
напасти; мне лишь тебя недостает до полного людского счастья. Мне без тебя так трудно
жить, все неуютно, все тревожит. Ты мир не можешь заменить. Но ведь и он тебя - не
может! (Наум Коржавин, 50-е годы).
В жизни моей однажды появилась девочка с нездешним именем Оксана, и я почувствовал,
как все стало меняться во мне и вокруг меня.
Они приехали в первую военную зиму, когда город был уже битком набит
эвакуированными. Из-за Бориного ранения чуть было совсем не растеряли друг друга, Оксана
даже попала в детдом, и Ольга Кузьминична долго их собирала. Собрала все-таки, и они
появились у нас. Вторую комнату, нашу с Томкой "детскую", у нас еще прежде отобрали - в
ней жил Мамай, - но мать сама зазвала их к себе. Она работала в эвакопункте и, как только
увидала Ольгу Кузьминичну с Борей на руках, сразу же сказала:
- Пойдемте ко мне. Лучше вы все равно не найдете. В тесноте, да не в обиде...
До этого она очень не хотела, чтобы нам подселили еще и на совместную площадь. И ей
удавалось: отца помнили и уважали в городе, да и ее тоже. Ну, может, не так уважали, сколько
хотели с ней быть вась-вась: как же - прикрепительные в столовки и разные разовые талоны,
ордера на жилплощадь и американские подарки всякие, начиная со свиной тушенки со
смешной, похожей на ребячью рогатку буквой "у" в надписи на банках, и кончая шелковыми
женскими сорочками, аж до полу да еще, поди, с хвостом, будто выходное или, как там? -
бальное платье у леди Гамильтон из кинушки, с кружевами какими-то вставными на груди -
все ведь проходило через мать, и она сама же не раз проговаривалась, какими шкурами бывают
иногда люди. Потом как-то, когда уже жили все вместе, она принесла домой одну такую
штуковину, откуда я и узнал про них, - специально показать Ольге Кузьминичне и даже Томке
с Оксаной. Тогда она не больно оглядывалась на мои уши, думала, что я не понимаю ни шиша,
и вообще им было в то время не до всяких там воспитаний, и у них при мне состоялся такой
разговор:
- Полюбуйся-ка, Лель.
- Ой-й! Какая прелесть!..
- Прелесть... Я ничего подобного в жизни не видывала, не то что не нашивала. Живут...
Конечно, зачем же им второй фронт? Лучше бы ржи или хотя бы кукурузы ихней побольше
прислали уж, а того правильнее - аэропланов да танков для передовой.
"Американские танки - дерьмо, - хотел было высказаться я. - Лучше наших КВ нету в
мире!" - но догадался и промолчал, иначе бы они, обо мне тут вспомнив, или бы меня же и
вытолкали, или бы сами замолкли, и я ничего больше бы и не услышал.
- Вы здесь, в ваших краях, и прежде, видимо, сурово жили. А я, Машенька, когда
фашисты начали бомбить военный городок и прибежал вестовой с приказом немедленно
собираться, набросала в чемоданы всяческой ерунды. Как в санаторий на южный берег Крыма
собиралась. Или на дачу. Пеньюарчики, фильдеперсовые чулочки, файдешиновые
сарафанчики-раздуванчики, фигарушечки... Милые сердцу безделушки всякие. Поверишь ли,
никаких мне не жаль оставленных ценностей, но ведь и теплых вещей не взяла! Называюсь
командирская жена, а такая, оказывается, растяпа. Но нас же и не учили, что придется
когда-нибудь отступать? И Коля тоже ничего подобного не счел нужным внушить... Вот почему
я вспомнила: Ксаночкину спальную рубашку умудрилась не забыть, а все остальное...
- Тетя Леля, Ксанка показывала штопку и говорит, что из пулемета? - спросила тогда
Томка.
- Ты знаешь, - вероятно, да... Я не знаю. Я бросила обе ночные рубашки, ее и свою, на
спинку стула перед окном, ничего не видела и не слышала, грохот и гул стоял сплошной, затем
сунула их в чемодан. И только через месяц или больше, когда нашлись силы и время заняться
этим тряпьем, увидала, что обе они чем-то пробиты - ровной такой полосой наискось. Немцы
же бомбили сами казармы, склады и аэродром - все знали! - а по нашему городку стреляли
из пулеметов с бреющего полета, гонялись даже за одиночками, которые, как и я, не успели
укрыться в противовоздушные щели. Изверги! Видели же, за кем охотятся!
- Тетя Леля, а вам не страшно было? Вы ведь женщина, - вступил наконец-то и я в
разговор, вообще-то имея в виду совсем не Ольгу Кузьминичну, а то, как вела себя в таком деле
Оксана.
- Скажите, какой мужчина выискался! - фыркнула Томка, а Оксана непонятно как-то
улыбнулась, будто догадываясь, чего я хочу.
- Я ведь, Витя, все-таки жена боевого командира. И наши мужья как-никак требовали от
нас, чтобы мы были готовы к военной обстановке. Правда то, что война действительно начнется
прямо завтра, как-то даже не приходило в голову... Поверишь ли, Машенька, если бы Коля в тот
момент увидел мои сборы, он, несмотря на весь ужас, наверное бы рассмеялся. Такой
характер... Он мне часто приводил дореволюционную еще армейскую поговорку, услышанную,
вероятно, от кого-нибудь из старослужащих, скорее всего от Александра Матвеевича, его
начштаба: "Курица не птица, кобыла не лошадь, офицерская жена не барыня". Так говорил, а
баловал меня... Разве могли мы когда-нибудь подумать, что наши мужья будут отступать?!
Погибать - да, но отступать!.. Ой-й! Что я такое говорю?!
- Да уж не то что-то ты, Леля, - покачала головой наша мать. Оксана посмотрела на
свою очень удивленно, а я даже обиделся на Ольгу Кузьминичну, и Томка тоже: мы с ней
переглянулись, и я это точно понял.
- Машенька, умница, золотая, ты меня, пожалуйста, извини, но только пойми!
Правильно, все правильно, все понимаю. Но я не могу себе представить, как Коля...
- Видно, иначе им теперь нельзя. Как уж там твой, а я своего Георгия знаю. Если он
сейчас живой, то на одной страшной злости и ненависти. И умирать он будет только при
крайности. Не им таких ломать!
- Ой-й! Как нелепо все-таки наш разговор повернулся. Ну, извини, права ты, во всем
права, но... Да и совсем не о том я хотела сказать! Я почему и не могу представить... Поверишь
ли, я всегда при Коле словно девочка жила. Он надо мной постоянно подтрунивал, как над
ребенком, но баловал совершенно невероятно. Я позволяла себе капризничать, словно
маленькая, зная, что ему и это приятно, в своих поступках чувствовала себя совершенно
свободной. Коля, кажется, даже своим продвижением по службе из-за меня поплатился, потому
что не раз вырывал, а то и вымаливал для себя такие места, где бы я могла работать. И порознь
тоже жили. Ой-й! Все было...
Произнося свое "ой-й" как-то мягко, словно удивленным вздохом, Ольга Кузьминична
обязательно прикасалась кончиками пальцев обеих рук к щекам. Не ладонями, а только
кончиками пальцев. Будто бы стеснялась чего-то и хотела прикрыть свое смущение. Но так,
чтобы и другие не очень заметили, что она его хочет скрыть. И в те моменты действительно
была очень похожа на девочку, даром что ведь она почти такая же старая, как наша мать. И
здорово становилась похожа на Оксану. Потом я узнал, что и Оксана делает руками точно так
же, только не больно часто.
- Вот этого я никак не могу себе простить сейчас! - продолжала Ольга Кузьминична. -
Разве в то время я могла представить, что такое быть порознь! Я верю, я почти не сомневаюсь,
что Коля - живой. Если бы его считали, допустим, пропавшим без вести, наверное сообщили
бы, ведь он же все-таки командир части. Но все же: как, оказывается, страшно - быть порознь!
Я это почувствовала в ту первую бомбежку, ведь уже тогда ничего не знала - где он и что с
ним. Фашистские бомбовозы шли на их казармы - все знали!..
- А ребятишки-то? - спросила мать, наверное, чтобы отвести разговор на другое.
- Дети? А, понимаю. Они же были у бабушки, в безопасности, как мне казалось.
- А Боря?..
- Это потом. Уже в эшелоне, - ответила Ольга Кузьминична и нахмурилась. Было ясно,
что о той бомбежке ей было тяжело и страшно вспоминать.
- А Ксаночка как же? - не унималась мать. Она, как и мы, тогда ничего толком не знала
об их истории.
За тетю Лелю стала рассказывать сама Оксана:
- Только маму с Борей отправили в госпиталь, тот же бригадный комиссар, который
отдал им свою легковушку, всех ребят из нашего эшелона усадил в грузовик и сразу отправил,
сказал, что сейчас должна налететь на станцию вторая волна "юнкерсов". Я пробовала
выскочить, но бригком на меня накричал: "Ты кто? Командирская дочь? Тебя отец выполнять
приказы учил?" А многих мальчишек постарше он же сам и оставил, сказал, что они
ворошиловские стрелки, военподготовку прошли. Грузовая-то машина была всего одна,
последняя...
Я очень тогда завидовал, да и сейчас завидую тем мальчишкам! Везет иногда людям! И
Оксане завидовал тоже: девчонка, а повидала такое, что мне только снилось.
Где, интересуюсь, справедливость на этой земле?
Потом Оксана продолжала:
- Нас так в один детдом и отправили. Поэтому, наверное, потом так быстро и нашли. У
кого родители живыми остались... Из тех, кто попал в наш детдом поодиночке, при мне не
забрали никого. А из нашей группы мама меня, наверное, уже самую последнюю взяла...
Ольга Кузьминична все заметнее нервничала, разговор ей по-прежнему не нравился, и моя
мать решила опять сменить тему:
- Да... Судьба. Но не только ведь одна судьба. Ты обрати внимание, Лель, как война
души людские обнажила. Или мы сами зрячее, зорче стали на человечью беду и на человечью
подлость тоже. Видно, и во всеобщем-то горе свой какой-то резон есть... Вот ты всю жизнь в
благополучии и даже в нежности, говоришь, жила; нашу сестру редко сейчас кто так балует. А
случилось - и про все это напрочь забыла, и воешь, и маешься бабой среди баб. И силы
откуда-то взялись вон какие, мне бы - и то таким позавидовать. А попадаются... Я с чего
разговор начала? Рубашка эта исподняя... Ты вот наших мужиков вроде как осуждаешь, ну, там
- очень много с них требуешь, понять не можешь, что отступают они. А они - воины. Так
вот, сегодня... Я его лет десять знаю. Вроде бы человек как человек. В одних компаниях
праздники встречали, пока Георгий в армию не ушел. Работник неплохой, в деле вполне
ответственный. Что не на фронте - так и не всем обязательно там быть, здесь-то тоже дельные
мужики нужны. А сегодня приходит - специально пришел, будто иных забот у него нет! - и
говорит: услыхал, что прибыли какие-то необычные американские вещи, нельзя ли посмотреть;
очень надо, мол, для подарка. Я ему: здесь эвакопункт, а вы местный. Отвечает: я же не для
себя, а человек, о котором говорю, имеет право; и, потом, такие вещи, дескать, сейчас мало
кому и нужны... Чувствуешь, до чего договорился, - пока у людей повальная беда, я свои
шашни под высший шик обстряпывать буду. Не постеснялся и не побоялся даже слухи,
которые ходят, сам подтвердить: не для дому это он, а есть тут одна... из ваших, из
эвакуированных - фифа такая, я ее знаю. И ведь прав: кому нынче и нужны такие прелести,
кто о них может думать, кроме шлюх да бесстыжих кобелей?
- Ма-аша!..
- Да ну к черту! Заговорила вот - и опять зла не хватает!
- А... откуда он узнал... об этих тряпках? - Теперь Ольга Кузьминична старалась
переменить разговор.
- Да я сама и растрезвонила по всему городу: мол, помогают союзнички - бабьими
лифчиками да на...чками!
- Маша, дети!
- А пусть знают! - Мать разозлилась совсем. - И про заокеанских сволочей, и про
наших. Ну скажи: кому такая непотребщина нужна? Тебе? Мне? Полгода спим чуть ли не в
ватных штанах, о том, что бабы мы, и помнить забыли... Фу ты, грех какой! - посмотрела она
вдруг на нас, словно лишь сейчас увидала. - Слушай, Лель? Забери ты ее себе. Тебе такие
штуки подходят, когда-то, поди, любила ты, надевала. Не нашего ты поля ягода, а своя, как и
все, - бери, а?
- Не вашего поля? Или, может быть, вообще не нашего - ты хотела сказать? Видимо,
по-твоему, я тоже, как ты выражаешься...
- Да пойми ты меня! Не цепляйся к словам: я, бывает, и ляпну чего и думать не думаю,
мне за мой язычок чуть не на каждом собрании всыпают. Не шибко-то и ученая - шесть
классов, седьмой коридор... Трамы, синяя блуза да легкая кавалерия еще - все наши
университеты, оттуда и характер...
- Ты была в траме?!
- А как же! А ты думала, мы всю жизнь лаптем шти хлебаем?
- Поверишь ли, и я тоже через трам прошла! Только...
- А я чего к тебе льну? Рыбак рыбака... Честно сказать, я тебе, Лелька, завидую. Прежде
Георгию завидовала, а теперь тебе. Мне за вами угнаться, видать, не судьба. Что поделаешь?
Георгий придет с работы - за газеты, за книги, классиков конспектирует, у него
самообразование. Рабфак потом. А я за корыто, у меня само- и всех обстирывание... Да я не в
претензии: обоим-то нам, с ребятами, никак было не вытянуть; особенно, когда он уехал
учиться. Читала урывками, старалась не отстать. Потом уж, вместе с Георгием, на всякую
совработу пошла... Фу ты, да снова я не о том! Мы же о чем говорили? Ну, ты хоть поняла, что
от чистой души я тебе этот шик-модерн предложила?
- Поняла, Машенька, поняла!
- Теперь и вторую половину пойми. Мне то барахло так и так распределять; на после
войны не оставишь. А кому? У Митрофановой, у ленинградки, четверо вон их, лесенкой; от
блокады спасла, а тут - валенок всего одна пара; двое носят в разные смены, двое в школу не
ходят, дома сидят; крошечные да и ослабленные, в ботиночках не пошлешь по нашим морозам,
да еще в нетопленый класс.
- У закамской у шпаны на троих одни штаны: один носит, другой просит, третий - в
очередь стоит! - высунулся тут я.
Тетя Леля, наверное, единственный раз в жизни тогда посмотрела на меня осуждающе, а
мать молча шлепнула по затылку - не больно чтобы больно, так, серединка на половинку, но и
не шутя.
- Весь высказался?
Вечно мне попадало за мой язычок - еще похлеще, чем матери на ее партсобраниях...
- Прости, Машенька, что перебиваю, - у меня же валеночки есть! - возвратилась к
разговору, как будто ничего не произошло, Ольга Кузьминична. - Не знаю, подойдут ли?
Вообще-то большенькие. Мне перед отъездом из Москвы старушка, соседка в квартире, где
останавливались, чуть не насильно дала, для Бори. Я ей объясняла, что не понадобятся они ему.
Да у нее своя логика: это Оленьке моей теперь никогда не понадобятся, а мальчику еще как
сгодятся-то! Плачет. Внучку у нее вместе с дочерью и зятем убили, в машине сразу всю семью.
Оленьки той и валеночки... Даже и отказаться было нельзя... Но ведь Боре они сейчас
действительно не нужны; очень уж велики... и вообще... зачем они ему?.. Может быть,
когда-нибудь...
- Что же ты раньше-то молчала?! Фу ты, грех, ты же не знала ничего. А я-то всех
подружек повыспросила! Да и незнакомых, на авось. Да кто даст? Со своих ребятишек тоже не
снимешь, а запасные у кого есть? У кого и были, так давно по родным да знакомым разошлись,
а кто душу имел - вашим же раздали. А если у кого запасные и теперь остались - уж они-то
смолчат! И та, дуреха, слишком деликатная да воспитанная, вроде тебя, - только сейчас и
заикнулась. "Неловко как-то..." Народить народила, было ловко... С осени имелось кое-что у
меня, пыталась даже энзэ создать, да разве удержишь? Иные прямо
...Закладка в соц.сетях
