Жанр: Драма
Я бросаю оружие
...ь, что он там льет, соловей-соловушко, масляное горлышко.
Не с Семядолей - тут и так ясно, о чем: последнее - про сталинградскую операцию
толковали, я и сам в такую беседу несколько раз встрял. А с Оксаной...
Но, по совести же и говоря, ни шиша я не услышал. Простые словечки обрывочные, а
остальное - неразбери-бери и неразбери-поймешь, ни хрена не слышно. Одно всего
повествовательное предложение, которое меня насторожило:
- Они не могут, а я должен.
До сих пор не пойму, на какой такой подвиг отважился Очкарь, что он такое может, что
нам, сивым, оказывается, и не по соплям? Рахит очкастый несчастный!
С порожними санками мы спустились на лед, Очкарика могли слышать ребята, и он в
который раз полез к Семядоле опять со своим:
- Семен Данилович, а может быть, все-таки: наши дрова - фашистам - трын-трава?
Ух ты, ни за что ведь не отступится!
- По-моему, не стоит. Ты разве не почувствовал сам, что это стилистически
неправильно? И по смыслу?
- Почему?
- Ну, "трын-трава" в таком контексте может означать только "пустяк", "ничто",
"ерунда", "раз плюнуть" и так далее. А разве наши дрова - пустяк? Разве ты это хотел
сказать?
- Значит: наши дрова - нашим... - продолжал Очкарик, но все-таки осекся, видимо
сообразив, что совсем уже чушь какую-то городит.
Окончательный он тогда был дурак? Или за то, чтобы потолковать с диром, да не
ишачить, да показать, какой он такой поэт, любую глупость согласен сморозить?
- Наши дрова - нам трын-трава! - сказал я, хватая лом, чтобы помочь пацанам, так как
очередное бревно с одного конца было еще недобито. Упор я ставил на слова "наши" и "нам".
- Вот, примерно... - подтвердил Семядоля.
- Нам дрова - трын-трава, нам дрова - трын-трава! - начал распевать и Мамай, в такт
раскачивая ломом бревно, поддев его за свободный конец снизу. - Гоп-стоп! На фига нам их
целиком-то долбать? Двое выворачивай ломами с той стороны, один ко мне. Сдастся, сука!
Ви-ира!
Мамай глубже просунул лом под бревно, я понял его выдумку, и хоть и злился на него, но
для дела стал рядом и сделал то же самое; напротив нас стали Горбунки. По кивку Мамаева
шлема мы рванули разом ломы вверх, лед хрустнул, и вмерзлый конец освободился.
- Уррра-а! - заорали все. Это получалось, что вырубать теперь куда станет легче и куда
быстрей.
- Ну, молодчага, Нагаев! Прямо-таки инженер! - восхищался Мамаевым изобретением
Семядоля. - Дайте ему точку опоры... Ну-ка, шестиклассники, вы динамику изучаете: какое
правило физики сейчас использовал наш Нагаев, следом за Архимедом? Кстати, Хохлов,
хорошее, по-моему, заглавие или подпись к товарищескому шаржу на Нагаева - "Следом за
Архимедом"? Ну, так кто?.. - Правило рычага! - снова выставился Очкарик, хотя
семиклассников будто бы никто и не спрашивал.
- Правильно. Но все-таки...
- А за что меня в шарж? - возмутился Мамай.
- Но это же товарищеский шарж.
- Дружеский, - поправил Семядолю Очкарик.
- А-а... - глубокомысленно протянул Мамай. Неизвестно было, то ли он придурничает,
то ли на самом деле первый раз услыхал. У Мамая же сроду ничего путем ни за что не
поймешь.
Я тем временем быстро-быстро вспомнил все, что высчитал про рычаги из Томкиной
физики, чтобы уделать Очкарика его же оружием - его же приемами.
Вспомнил!
- Ну так все-таки, шестиклассники, - продолжал свою педагогику дир. - Какого рода...
Точнее: сколько было применено рычагов и какого каждый из них рода?
В самом вопросе Семядоли мне почувствовался какой-то каверзный подвох, и я торопился
додуть, где тут собака зарыта. Ага, допер: само бревно-то против льда тоже будет рычагом.
Шалишь, товарищ директор Семядоля!
- У меня - мужского, у Маноди - среднего, а у Кузи - женского роду! - хохотнул
Мамай. Тогда еще он меня Сметаной не подъедал, это было до случая со сметаной.
Но он явно что-то на меня тырился! Мне, правда, в тот момент было не до него.
- Четыре лома - рычаги первого рода, и конец бревна против льда - второго! - успел
я высказаться прежде всех, пока ребята смеялись над Мамаевыми выкаблучиваниями.
- Иди ты, чё он знат?! - опять встрянул Мамай. Он только что ходил в героях и, видать,
совсем не хотел, чтобы про него забыли, чтобы первым почему-нибудь оказался бы кто-то
другой.
- Витя, ты в каком классе учишься? В пятом? Ну скажи, в пятом? - стал выспрашивать
у меня Семядоля, будто сам-то он не знал, и почему-то не торопился меня похвалить.
- В пятом! - обрадел я, поняв, что он хочет подчеркнуть, что пятиклассники же еще
никакой физики не проходят.
- А я спрашиваю шестиклассников. Ты физики не изучал и не понимаешь. Это хорошо,
конечно, что ты ею интересуешься вне уроков. Но очень плохо, что ты торопишься что-нибудь
сказать, не подумав как следует и не будучи по-настоящему уверенным в своей правоте, -
сказал Семядоля.
Вот те и раз! - щелкнуло меня как по носу.
- Точно! Тебя не спрашивают, так ты и не сплясывай, шестеренка несчастная! Это
только и с Архиреем - не! - с Архиедом? - во! - с Архимедом правильно даем и по химии,
и по физии, - окончательно добил тогда меня Мамай.
Мамай на меня определенно скался. "С чего бы?" - думал я. В тот раз, наверное, и был
первый случай, когда мне пришлось готовиться сшибаться сразу на две стороны. Ништяк,
отмахнемся. Уж отмахнемся! Особенно по физии.
А пацанва реготала - ясно, на его стороне:
- С Архимёдом!
- С дедом Архипом!
- С Архимандритом! - выпендрился даже кто-то из семиклассников. - Монахов, как
будет "архимандрит" с другой стороны?
- Мотирднамихрас! - переметнулся на сторону Мамая уже и Манодя.
- С Ангидритом в перекись марганца! - успел высказаться еще кто-то.
- Довольно! - повысил голос и Семядоля. - Вы так и не ответили на мой вопрос:
сколько и какого рода рычагов вы только что применили?
Неожиданно снова вылез Очкарик:
- Ломы и бревно, испытывающее сопротивление льда, - все первого рода.
И вдруг покраснел. Видно, хотел удержаться, промолчать, да и не смог.
- Н-да, - сказал Семядоля, - Ну, хорошо, последний вопрос. Но лишь к одним
шестиклассникам. Каким образом можно переделать рычаг первого рода на рычаг второго рода
в случае с нашим бревном? Вопрос понятен? Каким образом...
И он повторил вопрос.
Вообще-то он уже порядком поднадоел со своими рычагами. Тоже умеет быть занудным,
как только ударится в свою воспитательную педагогику. Совмещение приятного с полезным.
Нет чтобы просто сказать: ребята, шабаш, суши весла; десять минут перекур; перекурим -
тачки смажем, тачки смажем - перекурим... Зануда. Цельная "Педагогическая поэма".
По-Володиному - Песталоцца-ланца-дрица-ца-ца...
Все молчали.
Я не понимал, почему зажались шестиклассники. У меня дак ответ был давно готов, и
теперь я точно знал, что он правильный, вспомнил досконально всю ту премудрость. Чего тут
думать? Но, после того как меня обрезал дир и эдак обосрамился Очкарик, высунуться опять я
ни за что не мог себе позволить. Дудки уж, дудочки!
Очкарик тоже помалкивал в тряпочку.
Но, между прочим, молчали мы или разговаривали, или орали, или цапались между собой,
мы не забывали поигрывать ломами и топорами: как раз кончились в этом месте проклятые
ледяки, и нам подошли две огромные груды; я, как довез санки, побежал туда - хоть
посшибать, наконец, бревнышек всласть, а не долбиться над каждым, как египетскому рабу.
Потому что работа есть работа, и работа военная - не в классе пол подметать. А Очкарик,
между прочим, опять прохлаждался, как поп-служитель в церкви, только кадило бы ему. Даже
не дотункал, что тут и он бы не изработался.
Во мне опять набиралось зло.
- Мы же физику еще не проходим, - промямлила наконец Ленка Чеботарева из шестого
"б". - У нас со второго полугодия, с третьей четверти, после каникул, - храбрее добавила
она, увидав, что Семядоля под очками удивленно моргал.
- Да? - озадачился дир. Конечно, он ведь сам-то всякие ботаники, зоологии, анатомии
да астрономии преподает, откуда ему точно знать, где и что проходят по физике.
И тогда я - будь что будет! - выскочил со зла опять, на ходу переиначивая ответ:
- Второй рычаг станет, если под бревно подложить сачка Очкарика и сверху нажать на
свободный конец бревна!
Все грохнули.
У Семядоли тоже кривнулись губы, но он все-таки сдержался:
- Грубо опять, Кузнецов. Но по существу, пожалуй, недурственно точно.
Я понял, что один - готов.
Оставался Мамай.
Объявиться он не заставил ждать.
Бригада Димки Голубева закончила долбать огромную коряжину, едва ли не больше той,
благодаря которой Мамай и выбился в люди первый раз. Даже его рычаги не помогли: не
сумели приподнять, пришлось вырубать ее целиком.
Кое-как закатили такую царь-дуру на наши сани. Я думал: с места не возьмем. Взяли. Но я
понял, что бурлакам ой-ёй приходилось лямку тянуть. Не знал, довезем или не довезем.
Семядоля, тоже сомневаясь, хотел, кажется, назначить кого-то из парней на помощь, как
вдруг сбоку, с разбега на наше бревно заскочил Мамай и заорал:
- Зять на теще капусту возил!..
Не успел я сообразить, где тут зять, где тут теща - ладо мною он изгаляется, над Оксаной
или над Очкариком, - Мамай, кривляясь, начал прыгать на бревне, и эта бегемотина - то ли
добросовестный Димка выскреб ее так, что она стала гладкой, как закормленная, то ли уложили
ее плохо - скатилась с санок. Те, кто был справа, едва успели отбежать, Оксане чуть не
пришлось по ногам. И сам-то Мамай тоже свалился.
Это было уже настоящее вредительство.
Я сбросил с плеч петлю, сорвав ею шапку с головы, и совершенно разъяренный подбежал
к нему.
Но - лежачего не бьют.
И харя у него была словно бы виноватая.
Я только процедил ему:
- Раздолбай!
- Сам ты дол...!
Мамай моментально вскочил и отпрыгнул в сторону, сразу же изготовившись к драке.
Теряется он редко где и когда, да и то на какую-нибудь секунду. Мы бы непременно с ним не на
шутку сцепились, и никакой Семядоля тут бы нам не указ, если бы позади нас не раздался
незнакомый мужской голос:
- Эй, петухи! А драться-то зачем? И лаяться тоже. Ну, у нас бывает - кто и загнет с
надрыву, а вам вроде и надорваться-то покуда и не с чего. Тимуровцы еще называетесь...
Под горку спускались сторож, который не так давно выдавал нам "шанцевый струмент", и
пожилой мужчина в телогрейке и в ватных штанах, заправленных в пимы. К нему сразу же
подошел Семядоля, и мы, поняв, что опять появилось какое-то начальство, правда, по военному
делу не по-начальнически одетое, нехотя разошлись в разные стороны.
Семядоля назвался:
- Семен Данилович Маркин, директор школы.
- Стогов, Василий Прохорович. Рамщик, - назвал себя и мужчина. Погодя добавил: -
Секретарь парторганизации доза. Ну как? - опросил он, кивнув в сторону нашего побоища.
- Как видите...
- Вижу, что неважнецкие ваши дела. Вот так номер! Мы думали: нас похвалят. Хотя бы
для порядка или для понту хотя бы. Что же мы, не работали? Пришел тут опять...
Так, наверное, думал каждый из нас, кто слышал этот разговор. И Семядоля удивленно
мигал под своими очками.
- Почему не сортируете?
- А как? Нам никто...
- Ясно. А берете все подряд почему?
- Так распорядился ваш директор. И действительно...
- Та-ак. Тяжело ведь? Ребятишки.
- Нам скидок не надо! Раз дело требует.
- Ничего оно не требует. Здесь и без вас каждый день работают. Слава богу, есть теперь
кому ломить. Присылают. Было дело, наломали дров - сейчас лед ломаем... Разве не ясно, что
с ваших угланов пользы будет заметнее, если побольше леса вытащите на берег? Ну, выколете
два десятка баданов, и много с них проку? Что вам легче - выкалывать или возить?
- Разумеется, возить!
- Вот и возите. Вон вас сколько, как мурашей! Своими глазами увидите, на какое
великое дело способны. А выкалывать - тут и здоровые мужики уламываются, с хваткой да со
сноровкой; тяжело ведь!
- Стараемся. Рационализацию применяем, - поняв, что этот Стогов вовсе нам не враг,
улыбнулся Семядоля глазами сквозь очки.
- Приметил я вашу рационализацию, еще с яра. Ломиками выворачивать? Правда,
немного не так делается. Должны были вам объяснить. И на санках вон вязки специально
сделаны, чтобы баланы вязать. Тогда никакой лиходей ни в жизнь не сбросит и драться не с
чего будет.
Только тут я понял, что те короткие веревки по бокам санок, за которые цеплялись
девчонки, были приделаны вовсе не для того, чтобы за них тащить. Эх, головы садовые,
изобретатели, сами-то не могли дотункаться? Привязанные-то бревна куда, наверное, легче
везти, спокойнее? А то девчонки, что облепливали их, не столько помогали тащить, сколько
держали, чтобы бревно не свалилось на рытвинах да при поворотах. А так - по четверо дюжих
ребят в лямки, по двое на санки - и всех тебе делов! Рационализатели...
Стогов тем временем переключился на сторожа:
- А ты чего же, Федосов? Надо было толком показать.
- Он сам ведь тут был. Его дело. Начальство. А только ушел - я за тобой побег. И то
боялся - пост ведь бросил. Одна нога здесь... Он сказал - к вечеру, мол, вернуся, а того и
гляди, сейчас заявится. К вечеру ему появляться, когда отточкуют, никакого резону нет. Он и
таксировщика всегда к концу посылает, чтобы день-то самому махлачить. Шито-крыто, и
концы в воду! А я чего же один могу? Он мне сунет: вот, документы. С начальством спорить -
все равно что против ветру ссать. Чего я такое? Карточки рабочей лишуся. Но чужого я сам
отродясь не бирывал и другим воровать не дам!
Мы навострили ушки: это было уже интересно. Семядоля, видно, заметил такое дело и
перевел разговор на другое:
- Как же все-таки получилось, что столько леса оставили во льду?
- Вот так и случилось. План нам ближе к осени увеличили в... В общем, увеличили. И мы
поробили на Сталинград! Сводку сегодняшнюю слышали? Не слышали? Группировку, которая
прорывалась под Котельниково на помощь Паулюсу, наши остановили и отбросили на
исходные рубежи. Капут им теперь, которые остались в Сталинградском котле. Да, так вот...
Лесу нагнали достаточно, но выгрузить его на берег полностью мы не смогли, Людей едва
хватало, чтобы обеспечить план. Бревнотаска наша, худенькая да единственная, не сдюжила
таких объемов, ломалась что ни час, загодя о ней не подумали. Начальство сплоховало: надо
было раньше добиваться выделения людей нам на помощь, чтобы по теплу еще из воды на
берег выкатывать, а не выколкой заниматься в мороз. Ну, да русский авось да небось! Я как на
грех заболел, радикулит проклятый; тоже на выгрузке застудил: осень работали ведь как?
Смену - на раме, вторую - здесь, на бирже. Был бы на ногах, может, что бы и уследил, а то
ни встать, ни сесть, ни вздохнуть, ни... Директор у нас... Ясна картина?
- Понятно.
- А теперь, похоже, целиком лесок не взять. Какая-то часть все едино уйдет.
- Как - уйдет?!
- Вот так и уйдет. Весною со льдом. Да еще и мост от него оберегать придется, а то такие
заторы набучит лед-то с лесом... Рвать придется.
- Но ведь это же...
- Это тоже потери военного времени. Ну, а спасай мы лес, завали план? Знаете, что мы
производим? Ну так вот...
Знал не знал Семядоля, что они производят, мы-то знали точно: болванку под ложа для
автоматов и винтарей; с винтовочными болванками вир марширен гут пять раз в неделю по
два урока под командой сухорукого Арасланова на военке. Конечно, не выполнили бы они план
- и оружейные заводы тоже бы его не выполнили. Да еще, говорят, какие-то заготовки они
делают для У-2, для "уточек". Какие уж тут бревна? Козе понятно.
- Эдакие наши дела, - продолжал Стогов. - Так что вы тащите на берег все, что вам
взять сподручнее, а мы тут сами разберемся. Глядишь, фронтовым семьям побольше дровишек
достанется, а то ведь по блату, да за взятки, да просто крадут...
- Но...
- Скажете, что я так распорядился. Стогов, мол, приходил и все тут перевернул. Да я его
сам дождусь. Делом с вами займусь. Дайте-ка мне троих угланов со мной на сортировку. Вот
этих обоих петухов, да, пожалуй, вон того, в очках. Да двое санко'в нам. Федосов, ты санко'в им
поболе выдели: возить теперь в основном, будут.
- Одна нога здесь...
- Ладно уж, одна нога...
Я только тогда и заметил, что у Федосова-то всего одна нога и есть. А где же вторая? На
какой же войне он ее оставил - такой-то старый? Поди-ка, еще на русско-японской, 1904 года.
Он, оказывается, старик Федосов, - веселый человек, если для себя присказку эдакую
придумал! И протез у него какой-то замудресный: те, которые ранены в нынешнюю войну,
ходят на костылях; которые в гражданскую и раньше - те на деревянных ногах с
набалдашником вместо ступни, а у него вроде нога как нога. Самодельная, что ли? Стоит - так
и не разберешь, что протез; когда идет только - с натугой ее в сторону выбрасывает:
негнущийся, видно, тяжелый. Из целой, такой же, видно, речной колодины точил...
- А вот это вы хорошо придумали, - когда мы вернулись с новыми санками, говорил
Семядоле Стогов, показывая на Манодино чистописание на снегу. - Да бы и подписать,
пионеры, мол, тимуровцы со второй школы.
- Мы так и думали сначала, но потом решили, что лозунг не только для нас, а для всех.
- Так оно и есть. Вот пусть все знают, что здесь даже и ребятишки на совесть стараются.
Наглядная агитация!
- Занесет только...
- По таким лешачьим холодам когда еще занесет! Люди запомнить успеют. Хорошее
дело не враз заносит. Надо будет - подновим. А сами-то соцсоревнование между бригадами
или там по классам вы организовали?
- Как-то не подумалось. Мы ведь такими делами все же не часто...
- Ну как же? Есть же ведь у вас в учебе соцсоревнование? Хорошо, мы это дело
обмозгуем.
Вверху заурчал автомобиль, лязгнули тормоза, и появился тот, давешний беломордый, в
кожане с меховым воротником и обсоюженных фетровых бурках, - ихний директор, что ли?
- А, Стогов? Наш пострел и здесь поспел? Партии наш нижайший... Ну, как дела?
- Как сажа бела, - ответил Стогов.
- Чем опять недоволен? Воскресенье - а все же выгружаем. Ребятишки, правда, но и
то... Сегодня заводы работают, сам знаешь. Со смены?
- На смену.
- А, Володя! - увидал толстомордый Очкарика, точно так же, как перед этим увидал
Стогова. - И ты здесь? Труд облагораживает. Как родители, как отец?
- Ничего, - нехотя промямлил Очкарик. Было похоже, что его не шибко радует
знакомство с этим...
- Почему не сортируют-то? - спросил Стогов директора.
- Не сортируют разве? Не знаю. Утром наказывал.
- Угу. А грузовик-то - за дровишками?
- Меня по пути подбросили. А что?
- Ничего. Не уезжает зачем?
- Меня ждут. Я, надеюсь, скоро. Тем более, ты тут. Только взглянуть...
- С грузчиками?
- Что - с грузчиками? А, зисо'к-то? Ну, с грузчиками. И что из того? Ты чего опять
вынюхиваешь, Стогов? Роешь под меня? Смотри! Кто ближнему яму роет...
- Мы с вами не кумовья.
- А ты меня на кумовстве не лови. Я, знаешь, все "измы" и "ства" наизусть помню, тоже
политически подкованный. Ты должен осуществлять воспитательную работу в коллективе -
вот и осуществляй! А не подкапывайся под авторитет руководства, не пытайся его
дискредитировать в глазах широких трудящихся масс и затевать склоку на производстве в
напряженных условиях военного времени. Это не по-партийному. Я хоть и беспартийный
большевик, но то же тебе скажу. И соответствующие органы меня в этом вопросе поддержат!
- Ты вот что!.. Ну-ка, огольцы, дуйте-ка пока на лед, поработайте там. Ты вот что...
Мы медленно потащились вниз, стараясь еще что-нибудь зацепить из такого интересного
разговора. И тогда Очкарик нам тихонько сказал:
- Спрячемся, послушаем? Он такой... Я его знаю. Хоть я Мамая ни о чем и не спрашивал
и вообще на него не смотрел, я по себе знал, что он хочет того же. Но чтобы Очкарик? Гляди
ты!
Мы зашли за ближайший штабель, выглянули - те уже отвернулись, не обращали на нас
внимания. Ветер дул в нашу сторону, и мы отлично услышали весь остаток их разговора.
- Ты на меня не ори! Не на собрании, - тихо и зло сказал тот, директор, ну, который в
бурках и кожане. - Факты у тебя есть?
- Будут тебе и факты! Почему нету постоянной приемки леса во время субботников?
- А кто на собрании предложил во время выгрузки всех таксировщиков, нормировщиков,
бракеров и десятников занимать на прямом производстве? Забыл?
- Ты не финти. Это было, когда выгрузку только своими силами вели. Каждые руки были
дороги, а чужих на бирже не было. И лес катали лишь в штабеля.
- Охрана есть.
- Охрана охраной. Тоже еще будем разбираться с главной проходной, как и кого они там
пропускают. Думаешь, весна все спишет? Поплывет лесок - считай там его?
- Не я ставлю вопрос перед горисполкомом о разрешении отпуска леса по ордерам с
реки и твердым ценам, с выгрузкой и доставкой силами самого потребителя? Не я?! Чтобы хоть
как-то народное добро спасти! Чтобы тепло людям дать! Скажи, не я? А кто мешает? На словах
- куда там, слуга народа, а на деле...
- Чтобы бабоньки-солдатки кое-как, надрываясь, на санках по бревну таскали, детишек
обогреть, а ты с прихлебателями машинами крал? Не выйдет! Да пусть он лучше затонет весь,
чем послужит твоей шайке руки нагреть!
- Ну вот что, Стогов, - сказал белорылый опять зло и тихо. - На каждую
отправленную лично мною машину имеется соответствующий документ. И ты свою демагогию
кончай! Ты за нее еще ответишь где следует... А слова твоя паскудные к делу не пришьешь. Все
сказал, нет? Спасибо, что высказался! Знаю теперь, где копаешь. И ты у меня это попомнишь!
- Кому грозишь, курва?! В гражданскую я бы тебя по законам военного времени и
революционной сознательности собственной рукой без суда и следствия в распыл бы вот сейчас
вот пустил! Думаешь, нынче бумажками прикроешься? А там, глядишь, как ваш брат говорит,
война все спишет на всеобщие трудности, как тот лесок по весне? А вот скажи-ка ты мне:
почему ребятишек горячей пищей не кормят? Как заводские бригады? А продукты небось
выписаны из расчета на сто двадцать три человека? И документ небось соответствующий есть?
А я вот поговорю с людьми и составлю акт, что в воскресенье семнадцатого декабря одна
тысяча девятьсот сорок второго года никакая столовая не работала. Замолк? Может, совесть
проснулась? Да где она у тебя! На детишках голодных не постыдился наживаться, гадюка, на
их непосильных трудах. Думаешь, война и это спишет? Так что молись своему богу, если он
есть у тебя. Чего на фронт не ушел? Броня? С самого начала красть при людском горе
пристроился? Вот и кончилась твоя броня, Лазебник... Не твоими бы погаными руками Родину
защищать, кто и чистыми - и то допроситься не может... Да ничего: в штрафных ротах,
говорят, и всякая тварь кровью выкупает право считаться человеком.
- Ох, ответишь ты мне за все свои пакости, Стогов, ох, уже ответишь! В
соответствующих органах! - прокричал белохарий на ходу, потому что в этот момент, на его
счастье, просигналила машина.
Самым интересным после их разговора в тот день были обед и наша газета.
Если толстохарий гад нас объел, то Семядоля наш, конечно, не из таких. Он, оказывается,
специально на тимуровский воскресник припас кое-что от школьных завтраков - хлеб и
немного сахару. Хлеба даже не по пятьдесят граммов, как обычно, а пайки по полторы, может,
по две...
Причем нашему-то брату уже никакие пайки не полагаясь - только младшим классам. И,
хоть сахар был сырец, с кусочками непереработанной свеклы, а не американский, какой
выдавали в школе - мелкий-мелкий такой, говорили, из тростника, - все это было очень
здорово. Да и, можно подумать, кто-то из нас разбирался, тот или не тот дали сахар? Как бы не
так! Когда у тебя с собой пшиковый паек, а кишка кишке кукиш кажет, - небось оценишь все,
что тебе как с неба свалилось, если уж не совсем скотина, конечно.
У Семядоли хлеба оказалось ровно десять килограммовых буханок - ох и дир наш, когда
он только, тайком-то, их сюда и пронес?! - и мы поделились на десять артелей, по двенадцать
человек. В одной было одиннадцать, двенадцатый сам Семядоля: Стогов или тот, лихоимец,
ошибся - нас было сто девятнадцать, а не сто двадцать три. А в артелях между собой делили
так: хлеб - меряя ниткой длину буханки и отложив на ней 1/12; сахар - чайной ложечкой,
которую тоже не забыл прихватить Семядоля, на двенадцать бумажек. Потом кто-то один из
двенадцати отворачивался, и за его спиной кричали:
- Кому?
В общем, так, как, знали, делят по совести на фронте и в госпиталях хлеб, табак, мыло там
и остальное: пайки-то, сколь точно ни меряй, все равно получаются чуточку да не одинаковые.
А у хлеба еще и горбушки есть, до которых каждый, поди, большой охотник: и самое вкусное, и
жевать-сосать можно куда дольше, до самой что ни на есть сладости.
Обедали мы в холодном цеху, больше похожем на огромный сарай: там и станков-то
вроде не было - какие-то верстаки, с чуть торчащими дисками пил и разными резцами - но
всё не на улице. Каждой нашей бригаде-артели достался свой такой стол-верстак, и получилось
очень здорово. Если бы не Семядолин доппаек и не эти столы, нам было бы трудно устроить
складчину: дели-ка всякие наши картошки-лепешки, которые мы принесли из дому, - с кем и
как? А тут выходило само собою, и те же картошки, и вообще кто что ни принес, мы лихо
поделили солдатским способом.
В нашей капелле - кому? - выкрикивал, конечно, Димка Голубев, как самый
справедливый. Но бог поделил не больно по совке, потому что горбушки достались Очкарику и
Димке же самому. Димке не жалко, а вот Очкарику!..
Мустафишка - или его завидки взяли, или так тоже невзлюбил Очкарика - предложил
даже перегадать, чтобы поделить не только переднюю и заднюю, но и боковые горбушки, но
Димка на это сказал:
- Ага. А еще и верхнюю и нижнюю. А остальным - один мякиш? И как ты так будешь
делить, лопух несчастный завидущий, чтобы все равно получилось поровну?
Эх, хорошая все-таки была жизня! Жаль, что последнее время я как будто стал -
невзначай, конечно, - дальше и дальше откалываться от этих ребят! Из своего же
собственного класса - от Мустафы, от этих вот Горбунков...
Очкарик, на удивление, оказался не жмот. Было у него то же почти, что и у каждого из
нас, только побольше и чуток получше, и он все выложил на
...Закладка в соц.сетях
