Жанр: Драма
Я бросаю оружие
...коп: не ломоть, как нам матери
дали, а полную, наверное, пайку хлеба, да еще и с лярдом, так что каждому в нашей артели
досталось по четвертушке кусочка с жиром; с десяток картошек и цельная селедка. Ее мы тоже
поделили "на кому", и на этот раз самому Очкарику досталась голова, а лучшая вкуснота -
хвост - Мамаю.
То он и подобрел. Я крикнул ему, чтобы окончательно, закрепить мировую:
- Армянская загадка: зеленая, над кроватью висит и пищит?
- Селедка с Очкариком! - моментально отозвался Мамай.
- А почему зеленая?
- Завидки берут, что хвост не ему достался.
- А почему над кроватью?
- Наша селедка: куда хотим, туда теперь и повесим.
- А почему пищит?
- Сами удивляемся.
- Вася!
С газетой тоже получилось шибко толково. Я рассказал про "ледовое побоище", Семядоля
одобрил, и Манодя мировецким образом нарисовал: бревна, верно что, как крестоносцы, а
потому что большинство из нас было в ватниках, мы в точности походили на ополченческую
дружину из кино, но и на самих себя. И осиновый кол, "бурлаки", и "сороконожки" - все
вышло на большой и с присыпочкой.
Я хотел было пропесочить Долдона, одного фитиля из Димкиного и Очкарикиного класса:
он ушел с двумя огольцами за штабеля позо'бать и зазо'бался так, что получилось как в той
бригаде-ух, которая работает до двух, а с двух до пяти никого не найти: "перекурим - тачки
смажем, тачки смажем - перекурим", "работать так работать, а не хрена торопиться" и
вообще, скорее бы, мол, утро, да на работу - закурились совсем, не было их чуть не час. После
обеда вкалывать, даже сначала и выходить-то на холод и без них никому не хотелось, и всем,
поди, хотелось курить, однако же терпели. Да мне надо было еще и свести с ним старые счеты:
как раз в начале пятого класса, первого сентября, он, гад, меня ошмонал в уборкасе, отобрал
перочинник и табак. Я и предложил про него на свой манер: фон Долдон есть филон!
Но у Семядоли, разве такие штуки пройдут? Он мне сказал:
- Выдразнивать советского человека на немецкий лад, даже если он и порядочный-таки
лентяй, сегодня самое тяжкое оскорбление. Никак не для газеты. И почему ты все время
оперируешь какими-нибудь кличками или прозвищами, Виктор?
При этом он вроде бы как и улыбался, но когда его поймешь, насколько он шутит, а
насколько серьезно?
Манодя быстро и здорово все рисовал, прямо-таки сам себя переплюнул. Потому что
торопился поскорее отделаться - и к нам, вроде как на передовую. Понятно: кому охота жить
какой-то там фрайерской жизнью, когда твои же дружки стоящее дело делают и упираются что
надо? Изрисует одну газету - и айда к нам. Бревна покатает-покатает - его Семядоля или
Стогов загоняют опять рисовать. Стогову - так наша газета поглянулась даже больше, чем
Семядоле и нам самим.
Помощники у Маноди образовались офигенно отменные, будь здоров и не кашляй:
Семядоля и собственноручно - сам Очкарик! Наловчился. И таки - чинариком; ну,
мундштуком от папироски. У Оксаны угнаться за Манодей не получилось, она писала больно
уж старательно да медленно. А тут Семядоля им сказал: пусть будет коряво, лишь бы шустро и
броско.
Первый свой листок - с Гитлером, которому вместо тифозного укола втыкали
огромнейшее бревно в задницу, - они вывесили на штабель сразу же после обеда. Последний
- когда уже темнело, кончили работу, и Стогов сам замерял, сколько мы сделали, - написала
на фанерке, которую он специально откуда-то принес, по его просьбе Оксана своим прямым,
серьезным и строгим таким почерком:
"Семьям фронтовиков от пионеров-тимуровцев шк. №2 37,3 кбм."
Но это только отсортированное нами на дрова, а той, которую Стогов назвал деловая,
было и куда больше. Вот, пожалуй, появись там тогда дядя Миша Кондрашов или даже отец, и
они бы, может, поняли, что кое-чего и мы тоже могём.
Да и дров могло бы быть погуще, однако Стогов, когда я попытался туда подкидывать -
мы-то ведь для семей фронтовиков пришли постараться, - меня обрубил:
- Деловая - фронту. Разумеешь? Так что свои штучки брось.
Я, разумеется, уразумел. Тут и дураку понятно, тут, как говорится, ничего не попишешь.
А Очкарик уразумел еще и другое. И был, пожалуй, прав. Он сказал:
- Знаете, для чего он велел записать эти кэбэмэ? Чтобы никому неповадно было их
тронуть. Особенно тому... Я его знаю. Он действительно, наверное, ворюга. Все что угодно
достать может, и вообще...
- Кому достать-то? - посмотрел на него исподлобья Мамай.
И Очкарик спекся.
В тот момент я опять подумал, что, может, зря Мамай на него так. Я все еще, скажем,
тогда не до конца простил Мамаю свою обиду-"шестерку" - и тоже, думал, мог бы надыбать
повод придраться и к нему самому. Но злиться мне совсем не хотелось, день заканчивался
больно хорошо, прошла злость не только на Мамая, но и Очкарика. А может, он и ништяк
парень, может, мы на него просто по привычке так?
Вон явно ведь старается с нами покорешить, хотя чего ему? - семиклассник. И того
белохарего хмыря точно определил, да и до разговора Стогова постеснялся, как бы не заметили,
что тот, в кожане, ему знакомый. За обедом не пожмотился, а если кто в ту-то зиму не жадничал
на шамовку, значит, он не совсем еще хреновый человек.
И даже сачковать перестал; как начал с нами работать на сортировке и штабелевке, так
вкалывал, как и все, тянулся, приноравливался к делу. А там пришлось тоже - из ноздрей.
Особенно до того, как Стогов под конец вызвал со льда наверх почти всех парней, а то было
совсем загнали нас, вчетвером-то: он прежде всего действительно распоряжался так, чтобы с
реки мы взяли как можно больше.
Так что, вышло, круглое катать - тоже непыльное дело. Из нас на штабелевке только сам
Стогов и оставался сухоньким. Ну, он управлялся багром при этом, который называл почему-то
багро, - оно, стало быть. Я хотел собезьянить, тоже схватил было такое "оно", но сперва даже
зацепить бревно крюком не мог, а как зацепил, "оно" у меня будто само из рук вывернулось,
как только подналегли ребята. Я понял, что тут не до выкобениваний.
Манодя раз, подъехав с санками - он теперь возил, - начал нас подначивать:
- Чего пердячим паром изошли? Шевелись - завалим!
- Я те завалю! Салазки враз загну вот, - отпыхиваясь, нехотя окрысился Мамай, утирая
пот подшлемником. - Это тебе не на санках кататься.
Я по привычке хотел ему возразить, что возить - тоже не великая лафа, а что до санок, то
прошлую зиму бригада Сережки Миронова, покуда их не перевели на станки, всю дорогу
возили детали и заготовки таким же макаром через весь город из одного приспособленного цеха
в другой, то есть великое дело делали, даром что их дразнили меринами да ишаками. Но
некогда мне было. А Очкарика, мне кажется, так и совсем пошатывало.
Не зря ведь Стогов именно нам в первую очередь и сказал:
- Молодцы, сорванцы!
В общем, тогда мне думалось, что Очкарик еще может быть человеком.
И зря.
О Мамае рассудил, что он, мол, и нашим и вашим. Как бы не так! Мамай есть Мамай. У
него сказано - отрублено, заяц трепаться не любит.
А вот Очкарик-то, вышло, действительно - и вашим и нашим за пятак пляшем. И я его,
выходит, не распознал потому, что сам-то, видно, был тогда не вашим, не нашим, как и он же,
осердие на батоге, амеба, дерьмо на палочке...
Перво-наперво из-за этого же Очкарика пришлось распроститься с тимуровской
командой. Когда Димка Голубев после семилетки ушел на завод, капитаном догадались сделать
- Очкарика! Пока перед тем он ходил в комиссаpax, нам было начхать: дескать, мели, Емеля,
твоя неделя. А уж и верно - как начнет! Меня обвинял, что я чуть ли не молельщик какой, а
проверить, так ему бы самому целыми днями - не мне молитвы-то чесать. Служитель!
Но тогда сразу стало не до шуток. С Димкой Голубевым мы привыкли кое-какие дела
делать, и никто и думать не думал, что кто-то тут кем-то и чем-то командует: всяк сам был
командиром над пилой да колуном, да над поленницей, которую надо уложить. А Очкарику
главное - чтобы было по книжке. Будто мы ее не читали! И книжку читали, и кино смотрели,
будь спок. Только на фига нам все эти штабы-доклады, колеса-штурвалы, что ли, мы буквари
какие совсем? Тянись еще перед ним... Тоже - сыскался фон-барон, очкастый генерал! У нас,
поди, и ни одного генерала очкастого нету, это фашистских в кино показывают с одним очком в
глазу... Одно дельное и предложил из книжки - звездочки рисовать на домах и воротах, где
живут семьи фронтовиков. Правда, с такими звездочками оказались, почитай, все без
исключения дома в городе, однако было хорошо: в любой заходишь, а будто твой знакомый
дом, и ты тут свой человек. Ну, да мы и без звездочек знали, куда в первую очередь надо идти.
Я пробовал рассказать Семядоле, что ерунда получается, что не желаем мы подчиняться
всякому очкарику. Он ответил:
- Сами выбирали?
А чего мы выбирали? Нам назначили - мы и выбрали. А кого бы замест? Мамая, что ли?
Или меня? А кто предложит? Оксану - девчонка. Да я бы лично ни за что не решился ее
предложить... А этот - как же, ходит там, благодаря папашеньке, с учителями, умные речи
говорит. Служитель. Вот и думают, что он чего-то стоит.
Короче говоря, начхали мы на Очкарика и его придурошный штаб, нехай с девчонками в
куклы да клетки играет. Тем более что к этому времени я, Мамай и Манодя уже повадились,
благодаря тому что отец там лежал, сами по себе ходить в госпиталь, как раз в двадцатую,
папкину палату. И не раз в месяц, когда накопятся подарки и какой-нибудь концертик, а хоть
каждый божий день. А что дрова пилить - так хоть сто пудов! Втроем, с кем приладился, всего
и лучше: попеременке двое пилят - один держит, сидит, если надо, на бревне, а где козлы
путевые - колет тем временем. И укладывать тоже удобнее втроем.
Да кабы на том вот моя история с Очкариком и закончилась! Это были еще - тьфу! -
семечки. Цветочки! А ягодки я скушал потом. И не скушал еще, а скушаю...
Э, да неохота и думать-вспоминать обо всей такой хреновине сегодня. К черту! Теперь на
нашей улице праздник, а там будь что будет и хоть трава не расти, семь бед - один ответ! А
может, как многие говорят, еще "война все спишет"?
Авось бы! Давай-ка бог или - кто там? - черт.
Только рассуждали так какие-то вроде бы гниды...
Тьфу ты, будь ты проклято - тот белорожий гад в бурках и кожане!
От злого глаза, от людской отравы, от равнодушья к другу и врагу меня спасут
языческие травы на камском древнерусском берегу. Затмит мои ошибки и промашка,
кромешное семейное житье негромкий запах беленькой ромашки - лекарство предпоследнее
мое. Сиянье неба над безлюдным полем - такая голубая глубина... И я здоров. А ежели и болен
- то только тем, чем вся земля больна (Владимир Радкевич, 1974 год.)
Школа
И как раз в этот момент, поперек нашей улицы, не быстро и не медленно проехал
"студебеккер" с пленными немцами в кузове.
Все смолкло.
Обычно по этой части города их не гоняли и не возили. Слышно было, что они работают
на расширении обоих заводов. Но и нам, а мы-то оползали город (будь-будь, насквозняк, да и
всю местность вокруг него, они попадались редко. К мадьярам, которых ежедневно приводили
на пристань для погрузки и разгрузки пароходов, с прошлого года привыкли и вроде не считали
их ни за людей, ни за врагов. А эти...
- Куда это их повезли?
- Куда... На работу!
- С работы. Они на радиозаводе какой-то цех ширпотреба строят, с той стороны
проехали. В ночную вкалывали. Как положено!
- Может, в баню? Мать рассказывала, какие-то бабы подняли целый кипеж: по банным
выходным в железнодорожной фрицев мыли, пока у них своей не было, что ли.
- Ага, я тоже слыхал. Мо'рговали наши-то мыться после них.
- Баню им! А ху-ху они не хо-хо?
- Ну! Вот и решили помыть под шумок, - нынче-то баня наверняка пустует: какой
дурак из наших профукает на баню сегодняшний день?! - И у немчуры, что ли, сегодня тоже
выходной? - А то! Я так, будь спок, уверен, что сегодня уроков не будет. Праздник! Да еще
какой!
- Уроков... Праздник... А им-то с чего?
- Да уж... Прогнать бы их сейчас по городу, как в прошлом году по Москве!
- Точно! Пусть бы теперь исполнили народный русский песня "Вольга-Вольга, муттер
Вольга, Вольга-Вольга, руссиш флюс!"
Мощно и торжествующе, без обычной хрипотцы, взмыли в небо гудки сразу обоих
оборонных заводов. На улицу повалила утренняя смена. Все шли разнаряженные, будто не на
работу, а на гулянье. Я не помнил, что люди могут так красиво одеваться и сами быть такими
красивыми. Не было видно ввалившихся, обведенных недосыпом глаз. Люди шли не суровые и
сосредоточенные, а сплошь улыбающиеся. Тут-там попадались веселенькие, пьяненькие.
Пройти по городу хотя бы и полквартала, не зазевавшись, было сегодня, видимо,
совершенно невозможно. Один пожилой какой-то мужик под турахом. Он то и дело
заговаривал с проходящими мимо и все никак не мог отойти от ворот. Из окна его
напутствовала жена:
- Петька, обормот, иди ты, иди! Засудят ведь тебя за прогул!
- Теперь не засудят, наша теперь взяла! Гитлер капут - гуляй-веселись, русский Иван!
Заводские гудки подхлестнули меня, и я заторопился, Даром что до школы было уже
четыре шага.
До звонка оставалось минут десять-пятнадцать, а на школьном дворе народу уже
полным-полно! Причапали даже огольцы из второй и третьей смены. Что буквари, что
десятиклассники. Своих я разыскал сразу же. Танкистский шлем Герки Мамая, который он не
снимал ни летом, ни зимой, виден издалека. Манодя, конечно, был тут же, рядышком, улыбался
мне - рот до ушей, хоть завязочки пришей.
- Ага, явился не запылился! - приветствовал меня Мамай. - Римпокуримпосе? Зобать
есть?
- Пошли позобаем.
- Сорок? - с заискивающей готовностью спросил Манодя.
- Каждому по своей, на всех хватит, - важно ответил я.
Мимо десятиклассников, которые сегодня курили совершенно в открытую, мимо
мелюзги, игравшей кто в "чугунные задницы", кто в чехарду, кто "жал масло" в углу, мы
прошли за сарай. Нам-то и Победа, к сожалению, такой свободы не давала, чтобы можно было
не рахаться и не ныкаться в своих делах. Я раскрыл сумку, из гнездышек-гильз достал каждому
по папироске "Азлань" Глазовской табачной фабрики, заготовленных с вечера, со
специально подрезанными мундштуками, чтобы не торчали из гнезд. Отцовская сумка тем еще
особенно и нравилась мне, что в ней так здорово можно было начить папиросы.
Мамай заглянул в нее, ткнул пальцем в пачку "Беломора".
- Отец дал, велел в двадцатую палату унести. Он разрешил опять ходить, понял?! -
радостно сообщил я. - А это вот - мать, - показал я коробки с консервами.
У Мамая только блеснули глаза, а Манодя выдохнул одним дыхом:
- Рубанем?
- Колбасу рубайте, - великодушно согласился я, - а тушенку унесем.
- Чем открыть-то?
- Запросто. Смотри.
Я стал поворачивать ключик, что был сбоку банки, и на него начала наматываться полоска
жести. Банка как бы разделилась на две части.
- Что нам стоит дом построить? Нарисуем - будем жить!
- Чинно, мирово! - восхищенно воскликнул Манодя. Он всякую такую замудреную
технику здорово любил. А Мамай, конечно, отреагировал:
- Ломать - не строить.
Они поделили колбасу, стараясь не уронить крошек, и Мамай спросил:
- Сам-то будешь?
- Не, - отозвался я, самоотверженно сглотнув слюну. Хотя отец и получал карточки
литер Б, но колбаса и мне перепадала не так-то часто.
- Сам бы ел, да деньги надо? - хохотнул Мамай. - Ну, ладно, пощелкай и ты
зубариками по случаю праздника. Тебе полезно. Папироску-то положи! - сказал он уже
Маноде, как только они управились с первым жадным глотком.
- Хлеб с табаком что чай с молоком! - с важным видом изрек Манодя, по привычке
пуская дым в рукав, хотя нас тут никто и не видел.
- Где хлеб-то, протезная твоя голова?
Маноде пришлось умыться. Он редко когда с кем спорил в мелких делах, тем более с
Мамаем. Он лишь пробунчал:
- Где уж нам уж выйти замуж, я уж так уж вам уж...
- Уж замуж невтерпеж - чему тебя учили, дура? - похохотал Мамай. Он блаженно
теперь сам раскуривал, жмурясь, как кот, и пуская огромные кольца. - Табак, настоящий
табак, бляха-муха-цеце! - высказался он еще, соединив в одну стальные фразы сразу из двух
картин по Жюлю-Врулю - "Таинственного острова" и "Капитана Гранта", детей то есть: все,
что было связано с морем и путешествиями, он рубил разве что мало меньше, чем Манодя в
электричестве. Как же - моряк с печки бряк, растянулся как червяк!
Пока они ели и зобали, так вот шутейно переругиваясь да умничая, я стал рассказывать:
- Мне сегодня Гитлер приснился. На тебя похожий, Мамай.
- Сам ты Геринг засраный толстомясый, понял?! Сметана толсторожая! - мгновенно
заиграл белками и желваками Мамай. - Манодя, скажи ему, как будет Геринг вверх
тормашками!
- Гнирег, - ни о чем еще не подумав, по привычке переиначил моментально Манодя. А
что Мамай чуть ли не на шутку завелся, он, похоже, и не заметил.
- Во - гни! Я те загну! - Да нет, ты погоди, послушай, - мне совсем не хотелось
сейчас, сегодня ругаться с ним. - Сон же... Он будто бы в тебя загримировался. А я будто бы
его ловлю. Я будто его схватил, а он вытащил пистолет и бац-бац! - в меня. И тут я как
проснулся... А это отец шалил из парабеллума в окно. И я понял, что фрицам капут
окончательный.
- А мне маханша сказала, что мне все равно в ремеслуху идти. Она Гальку будет учить.
Все равно, говорит, с мужиков в семье толку, что с дворовых кобелей.
Герка вздохнул, а потом зло сощурился.
- Махнемся маханшами, вася? - хотел было перевести на смех я этот разговор, но
Мамай тяжело отмолчался.
Потом спросил:
- Пистон-то с собой? Давай популяем?
- Давай, - охотно согласился я. Мне и самому не терпелось салютнуть в честь Победы.
Мамай стал искать что-нибудь для мишени. Я поглядел, где бы удобнее оборудовать
огневую позицию. Нет, все же кое-что и мы все-таки делали! Весь двор за сараем был нами же
совсем на днях перекопан под один сплошной огород, под картошку для школы. Так что сейчас
нам и расположиться-то для стрельбы было вроде и негде.
Семядоля долго воевал за этот огород, вернее не за него, а за картофельные участки для
учителей. В прошлые годы они садили свою личную картошку здесь, на школьном дворе:
больше-то негде, забыли выделить. А копать просили нас, учеников, каждая классная
руководительница в своем классе. Нам было противно - будто они нас нанимали или
заставляли, потому что мы им подчиненные. Но и отказаться тоже неловко: подумают, конечно,
потому, мол, что лень, обидятся. Кто постарше, тем еще приходилось работать и за букварей: с
них что толку? Нашей класрукшей тогда была не Вагря, а Полтонна; Вагре бы, наверное,
вообще отказались копать, я, по крайней мере, - немка. Не на самом деле немка, а просто
преподавала дойч, но один хрен - много чести и так, что мы их поганый язык учить обязаны.
Так, во всяком случае, тогда я думал... Но и Полтонну мы тогда здорово запрезирали, потому
что она очень жадничала с землей. Мы уже сговаривались рвать когти от этого дела, но нас
как-то определил Семядоля. Он подошел к нам и, ни о чем не спрашивая, будто твердо знал
наши соображения и намерения, сказал:
- У Анны Платоновны тяжело ранили сына. Он был талантливый музыкант, подавал
большие надежды. Но перед самой войной противу желания матери поступил в летную школу.
Теперь он абсолютно потерял зрение. Анна Платоновна не показывает вам виду, но очень
убивается, думает только о нем. Ей надо сына кормить. Так что вы не судите ее слишком
строго. Не судите, да не судимы будете.
Тогда я и понял, отчего Полто... Анна Платоновна оказалась как не в себе, перестал ее
травить и начал жалеть...
Семядоля, наверное, когда-то сам слопушил и не дотункался вовремя похлопотать, чтобы
учителям, как и другим, отвели участки за городом. Вот и пришлось отдавать им двор. Я
догадывался, что Семядоле было нелегко в этом деле: просто так ведь землю не отберешь,
только поссоришься со всеми, а что учителя как бы захватили школьный огород и нельзя
организовать посадку картошки для школьных завтраков, тоже никуда не годилось.
Наслышался я от матери всяких разговоров о разных дележках и сварах. Но к нынешней весне
Семядоля своего добился, и мы с охотой и на совесть пораньше вскопали всю площадь, чтобы
кто-нибудь да не успел захватить, и теперь мне прямо приятно было смотреть на своих рук
дело. Ай да мы, спасибо нам! Да, может, опять не сгодится, как противовоздушная щель, -
карточки-то, наверное, сейчас отменят.
Подошел Мамай.
- Никакой кастрюли не нашел! Всю ржавчину, что ли, на танки сдали, пионэры юные -
головы чугунные, тимуровцы вшивые? Охламоны... Гоп-стоп, вот же банка! На фига я и бегал?
- А расположимся где? Весь огород перепахали, тимуровцы вшивые! - качал я
подбалдычивать Мамая - он на огороде тоже мантулил, как и все. - Куда крестьянину,
податься? Белые придут - грабят, красные придут... Тяжело в деревне без нагана! Стоя? Не
люблю, неохота. С колена?
- Давай из щели?
- А не вляпаемся в... И стрелять - в сторону школы? - Зачем? Вдоль траншеи. Там же
стена.
- Васар, - тут тихо сказал Манодя. - Идет.
- По крыше воробей?
- Кто? - совершенно почему-то сегодня не ожидали никакого васара-шухера-атанды мы
с Мамаем.
- Дедушка Пыхто! Вон.
По тропинке обочь школьного огорода шел наш военрук Арасланов. Он был уже близко.
Мы кое-как заныкали чинарики в рукава и сделали вид, будто чего-то ищем. Арасланов прошел,
не взглянув, даже нарочно повернул голову в другую сторону, но мы не уверены были, что он
не заметил, как мы курим.
- Смотри-ка ты, при полном иконостасе, - сказал Мамай, как только тот прошел. - Фу
ты, ну ты, лапти гнуты!
- Будто и не видит! - подхватил Манодя. - Устроил ему тогда, видно, секим-башку
Семен Данилович!
- Не так страшен черт... - буркнул я.
Эта история произошла зимой, ближе к весне. Арасланова мы все дружно и люто
невзлюбили. Он пришел в школу среди учебного года прямо из госпиталя, прежнего военрука
забрали на фронт. Сразу же он начал нас нещадно гонять: в мороз и в метель "вир марширен
гут" с тяжелыми, заменявшими нам винтовки болванками-полузаготовками на плечах или по
целых полчаса ползали по-пластунски. Арасланов и слышать не хотел, что у кого-то мерзнут
ноги в ботинках: лапы у многих из нас были теперь такого размера, что валенки вместе с
другими теплыми вещами давно сданы для фронта, и целыми зимами в ботиночках форсило
полшколы, - или что кому-то мама не велела мочить пальто.
- Солдат все должен терпеть. Тяжело в ученье - легко в бою. Суворовский наука
побеждать знать нада!
Нерадивым и нерасторопным он запросто отвешивал подзатыльники. Чем дальше, тем он
становился злее и злее, и нам стало совсем невмоготу.
Однажды на уроке, когда он нас только что выстроил и было раскрыл рот, чтобы
произнести свою обычную команду: "Рота, смирна! Слива на первый-второй рассчитайсь!" -
я, опережая его, крикнул:
- Один татарин в два ширинга стройся!
Арасланов так и примерз с открытым ртом. Потом сорвался с места, подбежал к
ближнему, левофланговому, Кольке Данилову, самому шпингалету:
- Какая сука кричал? Говори! Не знаешь? Говори! Узнаешь!
Он толкнул Кольку в снег и сгреб следующего. Следующим был Мустафа.
- Не знаешь? Говори! Тоже не знаешь? Ты - не знаешь?!
Он развернулся и наотмашь зафитилил Мустафе прямо по физии.
- Чушка!
Мустафа упал.
Дальше Арасланов бил подряд по мордасам своей левой, сухой рукой, бесенел все больше
и больше. Ребятишки утирали кровь.
Я глотнул воздуху и вышел из строя:
- Я кричал.
Арасланов схватил меня за шиворот и пинками проводил в учительскую. Там был только
Семядоля. Арасланов закричал с порога:
- Татарин вместе с русским воевал! Татарин хорошо воевал! Ордена имеем, контузия
имеем, ранение имеем, руку на фронте потерял, чтобы всякая сволочь мне кричал!? Чушка! Я
тебе покажу в одну ширинку - маму родную забудешь!
Когда Семен Данилович понял наконец, что произошло, он тут же позвонил в госпиталь, а
меня отправил в класс. Когда снова вызвали в учительскую, отец был уже там.
- Как ты мог, подлец, как ты мог?! Ты в какой стране живешь?
- Чё он нас бьет!
- Да я тебя за эти дела еще не так испорю, подлец! Подлец, ну подлец!
- Правильна, товарищ майор! - закричал из угла Арасланов. - Ничего не понимают!
Ползать не умеют, бегать не умеют, винтовки держать не умеют - какой солдат будет? Ничего
не умеют, бить нада!
Отец оторопело посмотрел на его перекошенное лицо, будто увидел впервые, потом
сказал спокойно, но каким-то металлическим голосом:
- Старший лейтенант! Приведите себя в порядок!
- Есть, товарищ майор! - замер с оловянными глазами Арасланов.
- Витя, ты ведь думающий и, кажется мне, понимающий человек. Думающий и
культурный, - сказал директор. - Если Ильяс Арасланович кого-то действительно... Ты
должен был мне сказать об этом.
- Я не сиксот.
- Что? Это еще что за абракадабра? - не понял отец.
- Не сиксот. Ну, который жалуется и вообще...
Семядоля вдруг встал из-за стола и нервно прошелся по комнате.
- Сексот. Секр. сотр., понимаете?
- Откуда этот шалопай?.. И откуда вы?..
- Я привлекался во время ежовщины, - Семядоля подошел к окну, стал что-то
внимательно рассматривать в нем. - А что касается... Есть в физике такое понятие -
агрегатные состояния веществ. В двух словах: состояния, переходы между которыми при
непрерывных изменениях внешних условий сопровождаются скачкообразными изменениями
самих физических свойств веществ. Вот и у них - нечто подобное. Никому не известно, что
они знают, чему их еще жизнь научит. И кто на них больше влияет: мы с вами или неизвестно
кто - сама жизнь.
- Вы извините, но теперь я, кажется, начинаю понимать причину провала в воспитании
школьников и в воспитательной работе среди преподавателей.
Семядоля резко повернулся от окна:
- Решением ЦКК я восстановлен в партии! Мне возвращен партийный стаж - с
Ленинского призыва.
- Но вы, коммунист, коммунист с двадцатилетним стажем, вы понимаете, как мы с вами
обязаны их воспитывать?
- Я этим занимаюсь всю жизнь. Но сейчас есть еще один учитель, товарищ майор. Война
не часто учит добру. Чаще жестокости.
- Что вы понимаете о
...Закладка в соц.сетях
