Жанр: Драма
Я бросаю оружие
...мехаться -
как следует съездить бы ей!
- У тебя же агрегатные состояния. - И добавила, передразнивая обычное мамкино: -
Кавалер де Грие! Чужие!.. Я слыхом не слыхивал у них такого разговору. Томочку свою дак
они не постеснялись... Но тут же я вспомнил, что, когда пришло отцовское письмо про Шурку
Рябова, матери договорились до того, что и Шурке у нас, дескать, жить нельзя, что мужчины,
мол, в жизни ничего толком не понимают и решения принимают, не подумавши ни о чем: как
это можно - чужой - опять чужой! - совсем уже взрослый мальчик, да прошедший через
фронт среди мужиков, - и в семью, где тоже взрослая уже девочка? Это, как я и тогда сразу
понял, про Томку; говорили они ни при ней, а меня, видать, считали совсем лопоухим
несмышленышем и внимания на меня не обращали. Понять-то я и тогда все понял, куда они
гнули, да только не придал никакого значения; вскоре же стало известно, что Шурка погиб, и
размышлять стало не о чем. А так, по мне бы, дак что? Если уж не с Сережкой Мироновым
Томка, то кто же может быть лучше Шурки! Это правильнее даже, чем Володя-студент...
Все-то они, родители-радетели, прежде нас знают и за нас решают; нам бы вот хоть раз за
них что-нибудь решить - узнали бы тогда!
Тем же летом мы трое, Оксана, я и Мамай, оказались вместе в пионерском лагере. В
одном отряде.
Как-то Мамай подбил меня после отбоя пойти пугать девчонок. В ночь перед этим мы
ходили страдовать на соседние огороды, и Манодя, с которым мы тогда только что
покорешили, сам не знай зачем стырил большущую, но незрелую тыкву. Мамай разрезал ее
пополам, выпотрошил мякоть, в одном полушарии прорезал дырки наподобие скелетовой рожи,
а Манодя приспособил внутри карманный фонарик без линзы, и обе половинки склеили глиной.
Лампочка давала не сильный, но равномерный свет, так что светились и глаза, и рот, и
треугольная дыра на месте носа, - в общем, получилось здравски! Ночью мы привязали к
длинной палке тыкву и простыню, надели простыни еще и на другие палки и отправились в
девчоночью палату изображать привидения.
Девчонки, конечно, подняли истошный визг, мы вдоволь поизмывались над ними, пока не
услышали от стоявших на шухере:
- Васар!
Мне только было жалко Оксану. Она и не визжала так по-дикому, как другие; она,
знать-то, перепугалась по-настоящему, но и, не как другие, никому не позволяла прикоснуться
к себе: она была очень напугана прежде, в детдоме, но тогда я об этом не подумал. Схватив
отрядный горн вместо палки, она молча размахивала им, втиснувшись в закуток между
кроватью и стеной. Даже в темноте было видно, как побледнело у нее лицо - стало как наши
простыни, - и какие огромные на нем глаза.
К ней было сунулся Мамай со своею тыквой, но я оттолкнул его, словно бы невзначай.
Когда мы выбежали из девчоночьей палаты, в предусмотрительно закрытую нами на
швабру дверь уже тарабанились Титишна, Татьяна Никитична, старшая пионервожатая, и сам
начальник лагеря Хохлов!
- Атанда! Котенок, рви когти.
Мы благополучно успели смыться к себе, припрятать все снаряжение и улечься в постели.
Но, когда мы бесновались у девчонок в палате, кто-то, оказывается, рассыпал там зубной
порошок, и голопятые наши следы прямехонько привели к нам, к самым кроватям участников
вылазки. На следующий день встроили отрядный сбор. Зачинщиками выставили меня и Мамая.
Начальником штаба отряда была у нас Оксана, на сборе она на Мамая обратила ноль внимания
и всю критику обрушила на меня одного.
Присутствовал там и сам начальник лагеря. Вот он-то мне и выдал по первое число,
похлеще даже Оксаниного! Чуть было меня тогда, в первый раз в жизни, не исключили из
лагеря и вообще из пионеров. Хохлов сказал, что сообщит в гороно, и пускай там решают.
Оксану-то я, допустим, понимал. Она на меня взъелась законно. К тому времени она уже
рассказала нам с Томкой, как какие-то оболтусы в детдоме лезли в изолятор пугать ее, когда
она лежала с ангиной. Оксана тогда перепугалась чуть не до смерти: от температуры она почти
что бредила, на глазах так зверски был поранен махонький Боря и погибла бабушка, потерялась
мать, и где-то рядом немцы опять бомбили в ту ночь. И ни за какие не привидения она приняла
тех оглоедов, а за взаправдашних фашистов. И тут не могла мне простить, что я, олух царя
небесного, остолоп, совершенно забыл об этом, как будто в чем-то предал ее, да еще по глупой
башке ненароком напомнил ей все прошлые ужасы. Но вот с чего так остервенел Хохлов?
Такую нудь развел, что страшно вспомнить!
А я, что ли, один в ту несчастную палату лазал? Я, конечно, не мог так говорить, не стану
же я ребят закладывать и ими отгораживаться, но он и сам понимал, что не один я там был, он
же взрослый. Ну, ладно - я зачинщик... А Мамай? Оксана о Мамае не говорила известно
почему: много, мол, чести; она его терпеть не может, а Хохлов почему только обо мне? Или
Оксана повела, а он за ней? Да как так? Он же взрослый, а не она. И при чем тут гороно?
- Зуб он на тебя имеет? - спросил Мамай после сбора.
Я подернул плечами. Я и сам ничего не понимал. Все стало ясно благодаря опять же
Томке. Тогда мы еще с ней крепко корешили, и она всегда передавала и Оксане, и мне, что про
нас говорят взрослые, - от нее они почему-то не таились: видать, не думали, что она как бы
наша контрразведчик. Дня через два после того сбора она прибежала к нам в лагерь и
рассказала:
- Мама говорит тете Леле: помнишь ту американскую сорочку? Так вот, из-за нее,
оказывается, разыгралась целая история с географией. Вызывают, мол, меня сегодня в гороно и
спрашивают: вам известно, что ваш сын натворил в пионерлагере? И рассказывают ей про все,
что вы тут отчебучили. А она говорит: хорошо, приму меры. Только не понимаю - не потому,
что он мой сын, а вообще не понимаю: разве за такое озорство нужно непременно исключать?
Говорят: наверное, не просто озорство, если начальник лагеря товарищ Хохлов вынужден был
сюда прийти и поставить вопрос о пребывании вашего сына. Ах вон оно что, говорит, товарищ
Хохлов! А почему же он сам не решил этого вопроса; что, мол, мой сын - номенклатура какая,
что ли, что разговоры о его поведении ведутся на уровне городских организаций? Она так и
сказала - номенклатура, я точно запомнила... Ей отвечают, что товарищ Хохлов, мол, из
уважения к вам сам принимать крайние меры не решился, а передал вопрос на их усмотрение.
Ясно, - сказала мамка и прямо при них сняла трубку, позвонила в ваш лагерь самому Хохлову
и как даст ему по мозгам! Прямо при всех ему сказала, что сводить с ней личные счеты через
детей она не позволит, что она отлично понимает, что из-за того он затеял такую мышиную
возню, что она не сочла нужным ни от кого скрывать ту историю с рубашкой, и что мамка, не
как он, не станет затевать бабьи дрязги и базарные склоки, а как коммунист пойдет к секретарю
горкома партии Дерюгину и прямо поставит вопрос о целесообразности держать на брони
человека аморального и в условиях военного времени занятого прежде всего своими личными,
к тому же часто дурно пахнущими, интересами. Расскажет и об этом, последнем случае - как
он пытается использовать свое служебное положение для сведения личных счетов, к тому же
вмешивая в такое дело несовершеннолетних. И, - рассказывала Томка, - мать сказала, что тот
до такой степени растерялся, не ждавши ее звонка, что не нашелся, что и ответить, а она
бросила трубку. А тетя Леля сказала: ты, Машенька, очень решительная и правильная женщина,
даже и в своих личных делах.
- Но тебе, Витька, конечно, влетит. Ой как влетит! Лучше приди домой и сам ей все
расскажи, будто бы я ничего не говорила и ты ничего не знаешь, а будто сам так решил, -
докончила Томка. - Она такое любит. Эдак я потом и сделал.
Но Хохлов-то! Ах он, оказывается, гнида какая! - думали мы с Мамаем, когда Томка нам
рассказала. Мы-то хоть и тоже кое-чему удивлялись, но считали, что он вообще это так, потому
что положено ведь держать дисциплину, а что больно уж строго - так по законам военного
времени. А тут вон оно что! Нам нельзя, а ему так, выходит, можно?
Мы еще прежде накнокали, что вечерами, а может, и на целую ночь, он похаживает к
Титишне: патефончик наигрывает в ее темном окошке: "Татьяна, вспомни грезы былые...", да и
самого Хохлова огольцы, пробегая из сортира, видали прямо у нее под дверьми. Но нас это не
касалось до той поры: мало ли кто к кому ходит, мы не сиксоты и не легавые. Посмеемся - и
вася. Но раз пошла такая пьянка - режь последний огурец! Что ж тут хитрить? Пожалуй, к
бою! Постой-ка, брат-мусью... Били, бьем и будем бить!
И все-таки мы бы никогда не решились на такую отчаянную бузу, если бы на мысль нас
не натолкнул сам же Хохлов.
В тот вечер, когда в лагерь прибегала Томка, в свободное время Мамай сказал нам с
Манодей:
- Айда помозгуем!
Мы пошли к противовоздушной щели, наподобие той, что возле школы: там у нас был
свой штаб. Сидели мы сидели, да ничего не высидели, как вдруг услышали такие тихие слова:
- Не закрывайся...
Мамай осторожно выглянул наверх. Говорил Хохлов. Титишне. Она молча кивнула.
Хохлов тут же ушел. Титишна осталась. Она вздохнула так громко, что ходуном заходила
грудь. Титьки у нее были будь-будь-здоровенные; Мамай похахатывал, что у нее их там не
меньше пятнадцати штук. Только что-то невеселой была в тот момент наша Титишна. Она
привалилась боком к тополю, не давая нам ни выйти, ни перекинуться словом, и лицо у нее
было сильно грустное. То и дело она вздыхала, и всякий раз при том у нее шибко
ходили-колыхались ее пятнадцатисильные грудя.
Наконец она снова вздохнула так же громко, почти до стона, и, проведя мизинцем под
обоими глазами, будто смахивая слезки, как нам это представилось, пошла к себе.
Может быть, ей совсем и не нужно, чтобы старый битюг Хохлов к ней приходил, может,
она не смеет его бортануть лишь потому, что он - начальство над ней? Или просто потому
пускает, что все молодые-то мужики на фронте? Так подумал я, да и, наверное, вместе со мной
ребята. Во всяком случае, на Титишну у нас не было зла, даже вроде бы ее - было жалко. Но
вот битюг Хохлов...
Ага: не закрывайся. Я не закрывайся, ты не закрывайся. Он, она, оно - не закрывайся...
После линейки, которую проводили Хохлов и Титишна вместе, Мамай остался в засаде.
Давно уже дали отбой, а от него не было никаких сигналов. В палате дрыхнули все, кроме нас с
Манодей, да и того морило, я должен был его то и дело толкать.
Наконец в дверях появился Мамай, сказал шепотом, а так, будто прокричал:
- Тама!
Титишна жила в каменном флигеле, в маленькой комнате с отдельной железной дверью и
единственным окном закрытым решеткой с толстенными прутьями: там, видно раньше была
какая-то кладовка. На этом мы и построила наш план. Мы бесшумно надели здоровую, как
рельса, черезо всю дверь накладку, а в кольцо вставили шкворень, найденный загодя под
хозяйственным навесом. И тихо смотались в палату, зажимая ладошками рты, чтобы не
расхохотаться. Еле заснули - давились смехом, боясь разбудить всех.
И дальше пошло - как по плану.
Еще до подъема началась артподготовка и возмущенные возгласы Титишны:
- Безобразие какое! Кто это сделал? Откройте сейчас же!
Мы того и ждали, спали мы не раздеваясь, чтобы в случае чего попасть сюда непременно
первыми, первыми и прибежали. Мы широко распахнули дверь и сделали вид, что собираемся
проскочить в комнату, но Титишна, конечно, нас не пустила даже и в коридорчик и
возмущалась и возмущалась!
Мы ей с удовольствием подпевали. Особенно изощрялся Мамай:
- Безобразие! Фулиганы! Да кто это сделал? Надо начальнику Хохлову сказать. Где
начальник Хохлов? Кузнец, беги за начальником Хохловым, доложи ему все как есть, не то
опять на тебя подумают!
Титишна, конечно, сказала, что ни за кем бегать не нужно и что она сама во всем
разберется.
- Спасибо, мальчики. Идите.
Мы, конечно, устроились под навесом напротив двери играть в ножички.
Дверь несколько раз щелкой чуть-чуть приоткрывалась и тут же закрывалась опять.
Ждали, покуда мы уберемся. Потом Титишна забегала туда-сюда, будто по делам, - мы всё
сидели.
На зарядку мы не пошли: если нам что и будет, уж не за это. И вообще дело строилось так:
давай не будем, а если будем - так давай! На линейку Титишне надо идти непременно самой,
тем более что Хохлова-то не будет. Она крикнула нам, пробегая:
- Ребята, марш на линейку! Вы что, сигнала не слышите?
- Мы сейчас придем, - ответили мы, чтобы она успокоилась, но, конечно, и не
подумали.
Линейка еще не началась, когда к нам подбежала Оксана:
- Вы чего тут сидите? Татьяна Никитична меня наругала, что не весь отряд на поверке, и
сказала, где вы.
- Дуй давай отсюда, - процедил сквозь зубы Мамай.
- Вы что? Витя, тебе еще мало влетело, ты с ума, что ли сошел?
- Не твое дело! - вынужден был огрызнуться и я. Оксана страшно обиделась, даже вся
покраснела, резко повернулась, как будто сдала рапорт, и ушла, сказав напоследок:
- Ну, смотри, Кузнецов!
В завтрак на нашем посту остался Мамай. Мы так и порешили, что в завтрак караулит он,
в обед - я, потому что дело касалось меня больше других, я и должен за него платить больше,
а в ужин - Манодя: он здорово боялся потерять шамовку, и надо было убедить его на своем
примере. Мамаю мы потом принесли хлеб с повидлой, а кашу-шрапнель и чай смолотили с
Манодей за его здоровье сами. Хорошо еще, что по столовке дежурили наши, а то бы вообще
плакала Мамаева утренняя пайка.
Как говорил Мамай, щелочка в дверях опять появлялась, но выйти Хохлов не отважился
даже и при нем одном. Титишна была занята на раздатке, контролировала кухонных вместо
Хохлова, и выйти из столовки прежде нас не смогла, иначе Мамаю пришлось бы туго, нужно
было бы что-нибудь изобретать, чтобы отбрехаться от нее. Хохлов сам ввел этот порядок
военного контроля на кухне, тетя Даша еще, главная повариха, поначалу сильно возмущалась:
что, мол, мы у детишек будем красть? - видно, и людей, тыловая крыса, мерил по себе, на свой
аршин, - сам на нем же и погорел. За что боролись - на то и напоролись!
С завтрака Титишна шла, неся тарелкой накрытую тарелку, а поверх стакан с чаем и хлеб
- точно, что несла ему его или даже свой собственный столовский паек: завтракать-то она
вместе с вожатыми не осталась, сразу же за нами явилась. Как же: надо ведь такой битюговский
курсак чем-то да набивать. К нам она больше не подошла; видать, догадывалась, что мы
неспроста тут сидим, а как быть с нами, не знала. Мамай, увидев ее, хохотнул:
- Интересно, а в уборкас он как будет ходить? Поди, горшочек ему принесет из
малышового отряда?
Через несколько минут она вышла и все-таки подошла к нам:
- Ребята, вы чего все время тут сидите? Ну-ка передайте по отрядам, чтобы готовились
на прогулку.
- Есть, товарищ старшая пионервожатая! - заправски отсалютовал ей Мамай, -
Кузнец, ты нас здесь подожди, мы мигом. А какая такая прогулка, в распорядке-то нет ничего?
- Да? Разве?.. Распорядок изменился... - явно подрастерялась тут Титишна, потому что
даже и покраснела. Врать-то, видно, и придуриваться она не умела, у нас бы с Мамаем ей
получиться.
- Ясно!
Мамай с Манодей убежали, я, конечно, остался.
- А ты что же, Кузнецов?
- Вдвоем они не сумеют?
- Так и будешь целый день здесь сидеть? В отряде занятий никаких нету?
В голосе у нее не было веры, что ей удастся меня и нас вообще когда-нибудь отсюда
спровадить, и я решил держаться до последнего.
- Угу. В ножички вот играю.
Я ковырнул перочинник так удачливо, что он встал на ремиз, на рукоятку. Очко! Вот бы
Мамай мне позавидовал!
Титишна немного помялась возле меня, не решаясь еще что-то сказать, и подалась
восвояси, к своему арестованному хахалю.
Я снова метнул ножичек, и он воткнулся опять очень удачно, пальцев на семь или на
восемь, и прокричал, будто это я по поводу игры:
- Но пасаран!
В том углу территории всегда было тихо, а когда я остался один, сделалось тихо совсем.
Видимо, потому я услыхал кое-какие обрывки из разговора в комнате Титишны, вернее не
разговор, а полушепот-полукрик:
- ...Рохля! Корова толстозадая!
- Идите сами! Сами попробуйте их угнать! Хохлов, видно, спохватился, его голоса не
стало слышно. Но Титишна, похоже, уже не собиралась униматься:
- А я вот не боюсь! Мне и так сраму хватает... На фронт уйду, тошно!
Тут уж и Хохлов опять не выдержал:
- На фро-онт... Корова!
Все мы рассчитали правильно! Она все-таки еще раз подошла. Во время обеда, когда я
опять остался один.
- Почему ты не обедаешь?
- Живот болит, - брякнул я первое попавшееся, совершенно по-нахальному глядя на
нее, не скрывая, что вру.
Тогда пойдем в медпункт? - не приказала, а вроде как попросила она.
- Сам пройдет!
Она попереминалась, покраснела, но все же спросила:
- Может быть, ты все-таки уйдешь отсюда, Витя?
Мне даже было уже и жалко ее, но я вспомнил самодовольную, побольше моего
нахальную морду Хохлова, когда он читал мне морали, и то, что узнал о нем потом, и стиснув
зубы, сквозь них коротко толкнул:
- Нет!
Она ушла куда-то в корпус и больше не появлялась. Ребятишки мои вернулись с обеда,
принесли мою пайку хлеба с битком в дверях - взамен супца и музыкального гарнира,
горошницы, которые они, конечно, приели. Меня, оказывается, хватилась Неля, отрядная
вожатая, но они ей что-то такое наплели, что мне срочно понадобилось домой, какое-то
известие с фронта пришло, и она по такому делу ничего и не стала проверять.
Мы очень опасались за мертвый час. Неля обычно до подъема сидела в нашей палате,
иначе бы никто не подумал даже прилечь. Выходило так, что мне снова придется нести караул
одному, раз уж ей известно, что меня нет. Титишна не объявлялась больше, и дверь пару раз
снова тихонечко приоткрывалась.
Мы старались отгадать, как думает сейчас Хохлов. Получалось, что он постарается
выползти именно в этот час. Зашкворить его, как ночью, и уйти? А Титишна придет и
выпустит. Порешили так, что надо мне здесь же притыриться, чтобы только не было видно из
щели, чтобы он подумал, что мы не выдержали и ушли, а когда объявится, дать ему понять, что
его как миленького застукали.
Оставаться для встречи один на один со здоровенным обозленным мужиком, таким
битюгом, сказать по совке, было боязно. Но тут уж дрожи, а форс держи! Да я и сам был по
справедливости злющий, каким себя не помнил никогда. А тот, гад, похоже, боится и больше
моего? И не за Титишну он переживает, а за свою персону: за Титишну бы - так вышел давно
и принял бы все на себя, кто бы на него что посмел доказать? А тут трусит, чтобы ему, как
там? - аморальное поведение по новой боком не вышло, то и сидит, припух в углу, как мышь,
тыловая крыса, толстомясый хомяк! Нет - ты, тварь, меня бойся, а не я тебя! И - молодцы же
все-таки ребятишки - сумели опять оболтатъ нашу лопоухую Нелю, набрехали, что им сейчас
позарез надо готовить сюрприз для концерта к закрытию, и как штык примотали ко мне. А
втроем-то нам сам черт не брат!
И снова у нас все получилось тогда тип-топ, словно по расписанию. Дверь
пооткрывалась-пооткрывалась, потом распахнулась резко, и появился Хохлов с видом как ни в
чем не бывало, будто он только что сюда по делу зашел. Нас он не заметил и преспокойненько
пошел к корпусам. Не пойман - не вор...
Единственное, что мы не продумали, - как его в этот момент донимать. У меня
кувыркались в голове разные не больно смачные и подходящие слова, вроде мамкиного
обычного кавалера де Грие, и вдруг сам не знаю с чего запел своим никудышным, но зато
громким, будто нарочно издевательским голосом совсем еще новую тогда песню американских
летчиков с патефонной пластинки, которую Томке вскладчину подарили недавно на день
рождения ее девчонки:
Ну, дела -
Ночь была!
Все объекты раздолбили мы дотла!
Бак пробит,
Хвост горит,
И машина летит
На честном слове и на одном крыле!
Хохлов вздрогнул, даже как будто припрыгнул на месте - наверное, сперва просто от
неожиданности. А тут Мамай, чтобы у того не оставалось уж никаких сомнений, тоже корявым,
издевательским голосом, подражая мне, еще заблажил:
Татьяна, вспомни ночи былые!
Свою головку ты склонила мне на грудь...
Хохлов замялся, но все же не оглянулся: понял, видать, что мы готовы на какую хошь
крайность, а ему невыгодно подымать скандал, легче, если что, просто отпираться, если кому и
расскажем, - ему или нам поверят? Мы это точно поняли еще и тогда.
А мы и не собирались сиксотить - мы не такие, да и на шиш нужно; мы и так знали, что
теперь не мы его будем бояться, а он нас.
Ох и, называется, мужик! Строит из себя, и будка прямо дак генеральская, а на самом-то
деле кто? Я - пацан, да случись, допустим, что подобное с Оксаной... ну, не подобное,
подобного, конечно, быть не может, а вроде, - разве бы я о себе думал, а не ее бы выгородил?
И потом, мне, например, после того случая стало совершенно ясно, почему он не на фронте.
Может, в мирное время он и сошел бы за человека, а по военному - и считаться таким у него
кишка тонка. Потому что о своем курсаке одном и думает. С нами, с пацанами, разделаться в
открытую труханул! Да и с матерью моей тоже. Куда уж ему на фронте! Ему только здесь по
бабам шастать, среди них он герой кверху дырой - покуда нету настоящих-то мужиков. Верно,
видать: кому война, а кому - мать родна... Не битюгом он мне после всего стал сдаваться, а
зажравшимся амбарным хомяком. Худо было, правда, то, что из-за этого хомяка я чуть не
напрочь рассорился с Оксаной. Она специально разыскала меня, еще перед мертвым часом,
когда я сидел один, и объявила:
- Учти, Кузнецов: я после полдника пойду и сообщу Татьяне Никитичне, что нужно
снова прорабатывать тебя за неявку на линейку. И Нелю вы обманули. Чтобы не думал, что я от
тебя втайне.
Что я ей тогда мог ответить? Я только огрызнулся:
- Катись, жалуйся!
Почему-то всегда так получалось, что я, против желания, почти всегда, особенно при
людях, говорил Оксане какие-то грубости или, похуже того, глупости. А тут и совсем...
Не знаю, как они там толковали с Титишной, но никакого ни сбора, ни штаба в тот раз не
было. А через пару дней я на радостях, возомнив, видать, что теперь я кум королю и вообще
бога за бороду поймал, свистнул ту злосчастную иконку и снова попал в переплет.
Ни самого Хомяка, ни даже и Титишны, когда меня разбирали, не было. Заседание штаба
дружины проводила Неля. Она сообщила, что начальник лагеря велел со мной разбираться
самим. Чуяла кошка, чье мясо съела, а как бы чего не вышло! Вот тогда-то на моем горизонте
впервые и обозначился Очкарик. Ох, он и нудил, и нудил!..
Интересненькое дело - я, балда, только тогда и определил, что Хохлов-Очкарик и
Хохлов-Хомяк - это сын и отец! Думал, просто однофамильцы. Да и фамилию сыночечка едва
ли и знал: Очкарь и Очкарь, клизьма и клизьма. Да и вообще на такую тему не подумал
задуматься. Больно они не похожие. Ан нет - знать-то, похожие! Яблочко от яблоньки... Тоже
о том прежде всего думает, как бы на чужом горбу самому в рай въехать, чего-нибудь себе
заработать на чужих костях. Служитель четырехглазый!
Хорошо, что Оксана почему-то молчала. Томка, наверное, успела ей к тому времени кое о
чем рассказать. А то ведь она больно - как это называют - принципиальная. Вдвоем-то с
Очкариком они бы мне выдали так, что меня точно бы исключили откуда-нибудь. Она была бы
и пострашнее Очкарика, она-то верит в то, о чем говорит, а не речи там произносит. Но -
обошлось.
Я сначала подумал: не старший ли Хомяк поднатырил своего сыночка, чтобы разделаться
со мной? Но потом понял, что навряд; тот сам расстарался - как же, такая возможность по
дешевке выпендриться, покрасоваться, покочевряжиться, права покачать!
А Хомяку мы и еще разок всыпали.
Неля, вожатая, все расспрашивала ребятишек про сюрприз, для концерта и сказала, что
его уже за'годя включили в программу: известно было, что Манодя говорит хреново, но зато
мировецки поет, а Мамай бацает чечетку. Чтобы не подводить себя и Нелю не подводить, а она
была деваха добрая, мы и подготовили этот номер.
Мы пели ту же песенку про американских летчиков. Пел, конечно, Манодя, а мы с
Мамаем только подвывали. Но Мамай еще и вытанцовывал в костюме Чарличаплина, на слова
"бак пробит", бил себя в лад музыке самодельной тросточкой по картонному котелку, по
чилиндеру, как он называл, а то еще по заднице, сгально изображал тросточкой той же то
крылья, то хвост.
Весь лагерь покатывался со смеху, и ничегошеньки не зная про дело, а нам-то самим уж
было куда как весело! Хомяк - с моей легкой руки его теперь так стал звать весь лагерь, а
потом, почитай, и весь город - сидел в первом ряду пунцовый, на скулах играли желваки:
пыхтел, да терпел-помалкивал. А Мамай к тому же, видя, что до Титишны-то ваша шутка не
доходит, ни с того ни с сего, будто в шутку прощаясь, возьми да и пропой, - кривливой
ласточкой на одной ноге изогнувшись к ней:
Татьяна, вспомни дни золотые!..
Тут Титишна тоже все поняла, залилась краской и едва не выскочила из столовки, из
"зала", да, видно, сдержалась.
Титишну он, пожалуй, и зря, не стоило ее-то обижать напоследок. А вдруг она и в самом
деле собралась податься на фронт? Но повеселились мы в тот вечер все-таки от души!
Ну, а влетело мне от матери после возвращения из лагеря так, что тошно и вспоминать.
Еле я ее уломал всякими обещаниями, чтобы хотя бы ничего не писала отцу.
С тех пор мы и подружились с Мамаем, хотя ссорились и не реже, чем когда еще не были
друзьями. В точности как в той песне: и если один говорил из них "да" - "нет" говорил
другой. И всякие мои похождения и расплаты за них тоже начались с тех, видно, времен...
С Оксаной мы помирились, когда начались занятия в школе. Она тоже на меня долго
сердиться не могла, а я после лагеря, особенно из-за нашего налета на их палату, чувствовал
себя все же виноватым перед ней, словно бы был каким клятвопреступником, что ли: сам ведь
себе обещал, что никому не дам ее в обиду, и сам же и обижал...
Она тогда еще часто к нам приходила, и мы по-прежнему иногда вместе готовили уроки.
К урокам я относился серьез
...Закладка в соц.сетях
