Жанр: Драма
Испытание. По зову сердца.
...вернул
его лицом к проходу, куда тянулись "немощные", толкнул и крикнул другому санитару:
- Выпроводи мальца, слепой!
На какое-то мгновение потеряв сестру, Ваня, ища ее, испуганно протянул руки:
- Дуся! Где ты? Дай руку.
Но и Дуся, еще до его вскрика, вырвалась из клещей белохалатника и вмиг оказалась
около брата. Туда же бросилась и Калистратовна.
- Изверги! Что же вы делаете-то с сиротами? Сжальтесь, лиходеи! - и она, распластав
руки, прикрыла собою ребят, но тут же рухнула наземь от удара полицая.
- Тетя Валя, милая... - Дуся и Ваня, упав на ее грудь, заплакали навзрыд.
Санитар с большим усилием оторвал Дусю от этой, ставшей ей и брату второй
матерью, женщины и с еще большим трудом отнес ее, бьющую его руками и ногами и
душераздирающе кричавшую, в дом.
Следом за ней рванулся и Ваня. Ничего впереди себя не видя, он налетел на изгородь,
ухватился за ее жерди и, отбиваясь ногами от наседавшего на него полицая, задыхаясь,
кричал:
- Отпустите сестру! Отпустите! Тетя Валя! Где ты? Родненькая! Дусю взяли,
заступись!
Этот, хватающий за душу, крик Вани даже заставил вздрогнуть сердце самого главного
здесь врача.
- Девочка, не надо плакать. У нас хорошо. Кушать много, гулять много, всего много, -
по-русски, с акцентом утешал, опустившись перед ней на корточки, доктор. Он даже
пробовал отвлечь ее внимание блестящим с цепочкой предметом, но Дуся, рыдая с той же
силой, просила:
- Там братик, Ваня. Миленький дядя доктор, спасите - его. Он слепой и без меня
погибнет. Спасите!..
- Хорошо, хорошо, только не надо так громко плакать, - и доктор распорядился
привести мальчика, которого осмотрел сам, и, хлопнув его по спине, сказал по-немецки
своему коллеге: - Мальчик ничего, крепыш. Нам подходит. А что слепой, это не помеха, - и
хладнокровно закончил: - Все равно у них один и тот же конец. - Затем, взяв Ваню за плечо,
провел к Дусе: - Вот и братец твой.
Девочка бросилась к брату и, прижавшись к нему, все еще всхлипывая, обратилась к
доктору:
- Мы будем вместе?
- Вместе, вместе, - доктор даже улыбнулся.
- Милый дядя доктор! - Дуся бросилась к нему и, не дотянувшись до его лица, стала
целовать руки: - Спасибо. Спасибо, милый дядя доктор. Ваня! Что же ты стоишь? Целуй
дядю доктора.
Ваня, чувствуя, что их ждет впереди, не тронулся с места, и в его голове возникло то,
чем всегда отбивалась от карателей Валентина Калистратовна, и тут он своей просьбой
ошарашил весь медицинский персонал:
- Господин доктор, там, на улице, наша мать, Валентина Калистратовна, она слабая,
еще не переболела тифом, отпустите нас к ней.
"Тиф" сразу отшатнул доктора от Вани, и он металлическим голосом заговорил
по-немецки:
- Вышвырнуть их обоих к матери и там предупредить шефа охраны. Вы, - обратился
он к санитару, принесшего Дусю, - сейчас же смените халат и тщательно вымойте руки.
Увидев ребят, Калистратовна поднялась с земли и бросилась навстречу.
- Ви, - санитар тыкал пальцем в ее грудь, - ист мутер?
- Да, да, господин фельдшер, - я, я их мать. - И Калистратовна, еле сдерживая слезы
радости, обхватила ребят.
- Ком! - санитар толкнул их. - Шнель, шнель! - и повел к охраннику, наводившему в
толпе порядок.
- Это заразные. Так что, - перекрестил он воздух, - их в карантин!
ГЛАВА ПЯТАЯ
Лесник вернулся из Смоленска сам не свой - угрюмый и молчаливый. В дом не вошел,
а скорее - вбежал. За ним так же торопливо последовали партизаны.
- Савва, что-нибудь плохое? - испуганно смотрела ему в глаза застывшая посреди
горницы жена.
Вместо ответа лесник предложил всем сесть, а сам, зайдя за стол, опустился на скамью.
- Кругом шуруют каратели. Медлить нельзя. Иначе вы попадете в их лапы.
- Что с вами делать? - Савва смотрел на Гребенюка и Юру. - Ума не приложу.
Направить вас к дружку, леснику в Боровое?
- Что ты, что ты? - перебила его жена. - Юрочка ж не выдержит.
- Агриппина, не мешай! - прикрикнул на нее лесник. - Я сам понимаю, что не след, но
и здесь оставаться им тоже нельзя. Нагрянут, увидят его рваный бок и - в душегубку...
- Боже мой, боже, на своей земле и такое страдание, - запричитала Агриппина, гладя
Юру по голове. - За что ж, господи?..
- Агриппина! Брось ныть! И без тебя тошно, - прикрикнул на нее Савва. - Лучше
собирай на стол и корми людей. А ты, Рыжик, оденься и иди на крылечко, посиди, а мы тут с
Фомичом покумекаем, куда и как.
- Почему на крылечко? Ведь решаете-то обо мне? - И Юра, высвободившись от
Агриппины, сел рядом с Гребенюком. - Ну что замолкли? Тетя Агриппина, садитесь, - Юра
подвинулся ближе к Фомичу, освободив ей конец скамейки.
- Юра! Ты в уме? - вскипел Гребенюк. - Сейчас же марш на двор! - и протянул было
руку, чтобы выпроводить его из-за стола, но тут вмешалась Агриппина. Она полюбила Юру,
так как в нем было много схожего с ее сыном, который с самого начала войны застрял у ее
сестры под Ленинградом.
- Иван Фомич, так не надо. Он правильно сделал, - и она опустилась на скамью. - Ведь
я тоже волнуюсь, как и вы, и я тоже могу что-то умное сказать.
- Агриппина, займись своим делом, - осадил ее Савва. Но она, переживая за Юру, не
унималась:
- А почему бы не отправить Юру к братану?
- К Сидору? - удивился Савва, даже подскочил. - Да он за понюшку табаку их продаст.
- Савва! Брось зря человека порочить, - прикрикнула Агриппина на мужа. - Не
посмеет. Спас же он в прошлом году нашего летчика и даже в лечении помог.
- Он что, доктор? - спросил ее Иван Фомич.
- Какой доктор? - махнув рукой, хохотнул Савва. - При тамошней больнице главный
мусорщик и ассенизатор.
- Ассенизатор, - возмутилась Агриппина. - Да этот ассенизатор там всякие лекарства
достает и лекарствами теми и бинтами партизан снабжает. Ты вот с рецептом по всему
Смоленску возился, а мази для Юрочки так и не достал. А он наверняка достанет.
- Достанет? - Савва сделал такую физиономию, что без слов стало понятно, какой
человек Сидор. - Это такой хапуга, что за глоток воды готов что-нибудь о тебя содрать.
Кому горе, а ему лафа! Хутор себе неизвестно за какие заслуги у бургомистра оттяпал.
Может быть, ему бесплатно сортир чистит?
- Савва! - оборвала его Агриппина. - Как тебе не стыдно? Не слушайте его, Иван
Фомич. Все это напраслина. Правда, он жадный, и мы его не любим. Но он наш человек и вас
не предаст. А его жена, Катерина, душа-женщина. Да она для Юрочки, как и я, ничего не
пожалеет. Так что решайте и смело везите его к братану. Если надо, я сама вас повезу. Ну,
что ты смотришь на меня такими глазами? - Агриппина зыкнула на мужа. - Сам говорил, что
"рваный бок", а к тому ж страх как гноится. Так какое же может быть другое рассуждение?
Собирайтесь, и поехали!
Наскоро поев, ушли партизаны.
Немного погодя, собрались и поехали к Сидору. На первой подводе - Савва с женой, на
второй, которую тянула Сонька, - Гребенюк с Юрой.
Только они выехали из леса, как на них налетели каратели. И тут Савве ничто не
помогло - ни аусвайс, ни охранная грамота. Старший группы и смотреть документов не стал,
монотонно ответив по-немецки:
- Мы, солдаты, выполняем приказ. Поезжайте! Там разберутся. - Посадил на каждую
подводу по сопровождающему солдату и направил всех на пункт сбора.
Туда они добрались к вечеру. Это был содом. Еще издали слышны были выстрелы,
ругань и вопли. Все это наводило уныние и страх на путников. Лишь сопровождающие
пребывали в безмятежности. Сидевший рядом с Саввой с умиленной улыбкой смотрел на
спускавшееся к лесу румяное солнце, а другой, что рядом с Гребенюком, наигрывал на
губной гармошке веселые песенки. Юра еле-еле сдерживал себя, чтобы не сунуть
чем-нибудь в нос этому белобрысому музыканту.
Миновав пост у главного въезда, они по аллее въехали на громаднейший, огороженный
изгородью, скотный двор. Там, в углу, охранники нашли свободное место и туда завели
подводы. Один из них, погрозив пальцем Гребенюку и женщине, приказал: "Зтой тут!" - и
пошагал с лесником в направлении хлевов, где кишмя кишел народ и откуда несся шум и гам
на всю округу.
Не успели еще сгуститься сумерки, как из дома вышел Савва, да не вышел, а скорее
вывалился и, пятясь задом, тужился вырваться из цепких лап охранников и отчаянно кричал:
"Отдайте бумаги! Отдайте, они настоящие! Их сам господин бургомистр подписал!.."
Юра, Агриппина и Гребенюк бросились туда, но из-за подвод выскочили солдаты и,
щелкая автоматами, остановили их. А от дома неслось все звонче и звонче: "Изверги,
пустите! Пустите к начальству, сволочи! Пустите!" На этом голос Саввы оборвался, и на
глазах всего народа он рухнул почти у самого входа в дом.
Тут уж ничего не могло удержать ни Агриппину, ни Юру, ни Гребенюка. Они
рванулись туда. Но никто из них до Саввы не добежал. Каждый был схвачен, уведен, вернее,
сволочен в прогон и сунут в лапы охранников, загонявших на ночь людей в большущие
коровники.
Юра, цепко держа Агриппину, которую вел Гребенюк, понемногу пробивался вперед
по коровнику сквозь гудевшую плачем, стоном и проклятиями толпу, стремясь таким
образом пробраться куда-нибудь к стене и там поудобнее, в сторонке, устроиться.
Никто в эту ночь не спал, ожидая страшной участи. Некоторые, в том числе Юра,
пытались каким-нибудь способом выбраться отсюда, но все это кончалось трагически. На
подозрительный звук внезапно распахивалась в воротах калитка, вваливались каратели и,
шаря мощными лучами электрофонарей, находили виновника, выволакивали его за ворота, и
он уже больше в коровник не возвращался. И если бы Иван Фомич не успел отбросить доску,
которую Юра приспособил, чтобы добраться до окна, то, наверное, они все трое тоже лежали
бы мертвыми в овраге.
- Если ты еще раз отползешь, - Гребенюк тряс за грудки Юру, - то я тебя сам раньше
их порешу. Должен понимать, негодяй, какое у нее горе, стало быть, ее надыть беречь. А
из-за тебя, дурак, и она враз погибнет.
На другой день отправили больше половины: отобранных в Германию - железной
дорогой в карантины, заподозренных - автомашинами в тюрьму, работоспособных - этапом
в Талашенский лагерь на торфоразработки, детей, предназначенных для донорства, -
автобусами в ближайшие госпитали на обследование, а остальных оставили в коровниках,
ожидая особого распоряжения, которое поступило только на третий день и только на первую
тысячу.
Эта тысяча обреченных уходила с воплями и стенаниями, приводя в трепет ожидавших
такой же участи.
- Товарищи! Прощайте! - донеслось со двора. Многие ринулись к воротам, а с ними и
Юра, чтобы там, хотя бы в щель, увидеть то, что не сегодня, так завтра придется испытать и
им самим.
- Куда? Стой! - И Гребенюк всем телом навалился на Юру.
- Дедушка, чу! Слышишь?
Там, за глухими воротами, зазвучал хриплый мужской голос: "Вставай, проклятьем
заклейменный, весь мир голодных и рабов!.."
Словно собачий лай, раздались по-немецки выкрики:
"Прекратить! Оставить! Будем стрелять!.."
Запел и Юра.
- Ты что? С ума сошел? - Фомич зажал ему рот, хотя в душе сам вторил эти дорогие
ему слова.
Лай карателей не заглушил этот гимн прощавшихся с жизнью людей. И этот одинокий
хриплый голос еще звонче подхватили женские и мужские голоса:
Кипит наш разум возмущенный
и в смертный бой вести готов...
- Дедушка, пусти, - рвался к воротам Юра. Но там, за ними, затрещали выстрелы, и
пение захлебнулось.
На третий день дошла очередь и до Юры, Фомича и Агриппины. Рано утром коровник
оцепили солдаты, распахнули ворота, но почему-то не вошли, видимо, побоялись вони.
Потом, спустя примерно полчаса, ввалились во главе со старшим, и переводчик прокричал:
- Выходи строиться! Кто не может идти, остаться на месте!
Фомич и Юра, зная, что значит остаться на месте, подхватили Агриппину под руки.
- Тетя Гапа, поднимитесь. Идемте.
- Поднимитесь, милая. Оставаться нельзя, расстреляют, - шептал с другой стороны
Фомич.
Обессиленная Агриппина идти не могла и, отстраняя рукой спасителей, сказала:
- Там все равно смерть. Так что оставьте здесь. - Но почувствовав их смятение,
ставших ей близкими, она поднялась и даже в воротах прошла самостоятельно.
Шли длиннющей колонной на восток, казалось, к фронту, так как с каждым
километром все сильнее и сильнее доносилось ухание выстрелов и разрывов, да все чаще и
чаще стали попадаться солдаты.
Шагали часов семь, теряя по дороге обессиленных одноколонников. С такими
конвоиры расправлялись по-фашистски: упавшего вытаскивали на обочину и, пропустив
колонну, почти на глазах последних ее рядов в упор расстреливали.
Каждая такая смерть до боли в сердце потрясала Агриппину, и стоило больших усилий
окружающим, чтобы она сама не бросилась под пули автомата.
И вот когда на горизонте появилось селение и когда всем казалось, что наступил конец
дорожным мучениям, конвоиры оттащили с дороги упавшую старушку и тут же ее
расстреляли. Это была та капля, которая переполнила страдание Агриппины, и она
схватилась за сердце и пронзительно вскрикнула: "Люди! Что вы стоите? Спасите..." - и тут
же рухнула на дорогу.
Юра, Фомич и все, кто шел поблизости, бросились к ней, но она была неподвижна,
лишь странно выпученные глаза, казалось, все еще кричали: "Люди! Спасите ее!"
- Тетя Гапа, встаньте, милая тетя Гапа, очнитесь, - заливаясь слезами и умоляя,
тормошил ее Юра.
- Она, малыш, уже не встанет, - грустно промолвил один из идущих в колонне и
отпустил ее руку. Рука Агриппины словно плеть шлепнулась на дорогу. - Идемте, друзья, а
то кокнут, - кивнул он на спешивших к ним конвоиров и со всей силой оторвал Юру от
Агриппины и толкнул его в строй.
Не прошло и полчаса, как колонна вошла в осиротевшую деревню. Черная надпись на
дощатом щите - "Сборный пункт". Люди, сумрачные, прижавшись к стенам домов (в дома
их не пускали), безмолвно ждали своей страшной участи.
Ивану Фомичу показалось, да не только ему, а и многим, что кто-то сюда несется на
чем-то тарахтящем и что вот-вот влетят автоматчики и всех до единого постреляют. И народ
заметался: кто бросался за углы домов, кто рухнул наземь, а Фомич ногой отодвинул в
боковой обшивке крыльца доску и туда толкнул Юру... Но тут раздался выстрел, за ним и
команда: "Встать! Ни с места!.." И люди, хотя ничего не поняли, послушно поднялись и
замерли.
В деревню въехали два мотоцикла с колясками, в одной из них сидел офицер, он что-то
передал старшему колонны, и тут же конвоиры, выставив автоматы, стали теснить людей в
глубину селения, так как сюда двигалась другая колонна таких же обездоленных людей.
Наконец колонна втянулась в ворота. Переводчик скомандовал, чтобы старшие подтянули к
нему поближе и поплотнее людей, а сам забрался на сотворенное солдатами из ящиков и
досок возвышение и объявил:
- Конвоируемые! До пяти вечера свободны. Можете гулять, петь, плясать, но в
пределах изгороди. К проволоке не подходить. Кто подойдет к ней ближе десяти метров,
будет убит. В жилые дома не входить. В пять вечера всем быть на своих местах размещения
и до шести утра не выходить. По вздумайте бежать. За каждого удравшего расстреляем
десять.
- Слышал? - задержал Фомич Юру, порывавшегося к колодцу. - А ты бубнишь:
"Бежим!" Под проволокой схватят не только тебя и меня, но и еще десяток невинных
расстреляют. Так что об этом ты и думать не моги. Ну, чего ухмыляешься-то? Плакать
надыть.
- А то, что странно. Нас на смерть ведут, завтра, наверное, кокнут, а вы бежать боитесь.
Так лучше под проволокой погибнуть, чем смирненько идти на расстрел. - И Юра
направился к колодцу, за ним поплелся и Фомич.
Журавль, скрипя, то и дело опускался и поднимался, а народ все прибывал и прибывал,
создавая вокруг колодца плотное кольцо. Крик и брань пробивавшихся к воде заглушали
добрую речь терпеливых.
Юра, воспользовавшись толкотней, пробился вперед, как раз в руки солдата. Тот
свирепо его оттолкнул в очередь и тут же стал пристраивать ему в затылок всех тех, кто
попадал ему под руку, так он было пихнул и Фомича, но голос Юры остановил его:
- Дедушка! Сюда, сюда!
- О, гросс фатер! Гут! - добродушно улыбнулся солдат и толкнул Фомича к Юре. Этот
малозначительный поступок немца на фоне прошедших за последние сутки зверств вызвал
удивление не только Фомича, но и всей тысячной толпы и еще больше расположил людей к
этому солдату, когда он взял из хвоста очереди девочку, за плечо которой держался слепой
подросток, подвел их к колодцу и сам из бадьи напоил их.
Юра не спускал с этих ребят глаз. Что-то в них было знакомое, близкое, и, напрягая
память, он непроизвольно пробормотал:
- Дедушка, смотрите, смотрите...
- Видно, Юрок, и среди фашистов есть человеки, - ответил Фомич.
- Нет, дед, - сурово оборвал Фомича стоявший сзади него старик. - Фашист не может
быть человеком. И его добро - жало змеиное.
- Да я, дедушка, не о солдате, а о ребятах, - не глядя на него, пояснил Юра. - Дедушка,
да это же Ваня. Ну да, Ваня. Ваня Валентинов. А эта девочка - Дуся. - И возбужденный
радостью, что вспомнил, помчался прямо к ребятам, уже шагавшим от колодца.
- Ваня? - остановил их Юра.
- Ваня, - отозвался слепой.
- Валентиновы?
- Валентиновы, - в один голос ответили Ваня и Дуся.
- Я Юра, - и чуть было не сорвалось с языка "Железнов", - сосед ваш по Бресту. Наши
квартиры были рядом.
- Юра? - вспомнила и узнала Дуся и стала пояснять брату, который уже по привычке
слепого водил ладонями по Юриному лицу.
- Идемте, идемте отсюда, на нас смотрят, - и Юра отвел Валентиновых подальше от
людей, туда, к ящикам, и уж там, обхватив обоих, прижал к себе.
- Откуда вы? Почему здесь?.. - засыпал он их вопросами. - Давайте сядемте, - и усадил
ребят на ящик, а сам опустился против них на чурбан.
Дуся по-детски, со слезами поведала о всем горе, которое они пережили за два года
войны, и еще о том, как, прося "христа ради", пробирались за фронтом, стремясь найти мать
и отца.
- Нам несколько раз говорили многие - и партизаны, и пленные из дивизии мамы: -
Идите прямо на Москву. Но наступила зима, и нас приютила Валентина Калистратовна.
Добрая женщина. Она была нам, как мать родная. Она всегда говорила, - давясь рыданием,
продолжала Дуся, - что наши обязательно придут, освободят нас и мы найдем нашего папу и
маму...
- А где ж Калистратовна? - забеспокоился Юра, готовый броситься к ней.
- Она осталась там, в прогоне, - отвечал Ваня. Его неподвижные глаза застеклились, и
слезы поползли по щекам.
- Еще в первый день, когда нас отобрали в кровопийку, к полосатикам, я тогда сказала
доктору, что "тетя Валя еще болеет тифом". Доктор рассвирепел и выгнал, и нас отвели к
ней. А ночью ее забрали.
- А вы?
- Забрали бы и нас, но она нас жалела и уложила спать в сарае.
- Какие хорошие люди гибнут. Ну, проклятые, - сжал Юра кулачки, - мы им все
припомним.
- Тихо. Чего ерепенишься? - шумнул на него подошедший Фомич. - На, пей, -
протянул он банку с водой. - А вы плачете? - хотя, глядя на этих замученных ребят, сам
готов был расплакаться. И когда Юра вернул банку, Фомич протянул ее Дусе и ласково
сказал: - На, деточка, глотни и успокойся. Слезами, милая, горю не поможешь. Будем
думать, как вас спасти. - Сказал и снова ушел за водой. Вернулся, когда солдаты загоняли
людей в сараи.
- Дедушка, нет ли у вас корочки? - протянула тоненьким голоском Дуся. - Со
вчерашнего дня мы ничего не ели.
- Милая ты моя девочка, мы тоже не ели, - хлопал себя по карманам Фомич. - Что же,
дорогая моя, придумать-то? Ума не приложу... - А в голове крутилось и само ползло на
язык: "Какая уж еда, когда завтра жисти конец. А может быть, и сегодня. Вот загонят в
сарай, а ночью во время сна подпалят, как в Новоселках, и сожгут всех". И все же он
улыбнулся: - Идемте огородами. По всему видно, что из деревни крестьян только что
выселили, недавно. Глядишь, судьба над нами сжалится и что-нибудь нам - бедолагам -
подбросит. - Но судьба была безжалостна. Так, ничего не найдя, они голодные вошли в
сарай и там расположились в углу, подальше от холода.
- Дедушка, что же будет с нами? - сквозь полумрак смотрели на Гребенюка
доверчивые глаза Дуси. Повернули головы к нему Юра и Ваня.
Ивану Фомичу стало не по себе, его даже охватил нервный озноб:
- Эх, если б я знал, милая, то я соломку бы подстелил.
- Соломку? - повторила Дуся. - А вы там сказали, что "будем думать, как вас спасти".
- Да, да, будем думать, - еле сдерживая зубную дрожь, ответил Фомич. - Так что
подвигайтесь поближе и давайте думать вместе. Только одно условие - говорить тихо-тихо,
чтоб никто не услышал. Перво-наперво чего мы хотим? Пять минут на размышление.
Думайте!
Вот уже вторая неделя, как на фронте дивизии, да и у соседей, затишье.
Даже генерал Мерцель, видимо, выдохся и перестал штурмовать полк Карпова и
долбить несчастную башню МТФ, что высилась перед ним. Лишь иногда, для острастки,
накроет минами какую-нибудь площадь, и снова тишина. Солдатам эта тишина была в
диковинку, и они ради озорства дразнили гитлеровцев: высунут на бруствер какую-нибудь
завалявшуюся каску и посматривают из окопа, как она подпрыгивает от каждой снайперской
пули врага. Некоторые солдаты до того наспециализировались, что по пробоинам почти без
ошибки устанавливали направление полета пули, а по нему и самого снайпера.
В такое затишье Якова Ивановича захватывала гнетущая тревога о семье.
Вот и сегодня, несмотря на то, что лег спать под утро и был уставшим, долго не мог
заснуть. Из головы не выходили Вера, Юра. Усиливалось все это тем, что уже не было
больше сил скрывать от жены правду о дочери.
С этими думами и заснул тревожным сном. Но на рассвете его поднял зуммер
телефона.
- Кому это в такую рань не спится? - Яков Иванович взял трубку и, узнав Карпова, в
шутку ему сказал: - Что это вы, 37-й, полуночничаете? Сам, дорогой, не спишь и другим
спать не даешь. - Но тревожный голос Карпова сразу же насторожил Якова Ивановича, и он,
пододвинув поближе к себе карту, стал карандашом отмечать точки и адъютанту приказал
вызвать к нему начштаба и всех начальников служб.
- Товарищ Кузьмин (так условно именовался командир корпуса), докладывает Иванов
(так назывался Железнов). Против стыка с Гришиным (с соседом слева) в районе Урочища и
болота со стороны противника движется большая масса народа с белыми флагами. Немцев
не наблюдаем. Все в цивильном. Среди них много женщин и детей.
К концу разговора все вызванные собрались.
Это необычное явление мгновенно долетело до командарма и до командующего
фронтом. И только Железнов сказал собравшимся несколько слов, как позвонил командарм,
а через полчаса и командующий фронтом.
- Товарищ Иванов, вас вызывает "Гигант". - В трубке звучал голос Тоси.
- Товарищи, тише! - шикнул на своих офицеров комдив. - На проводе генерал
Соколовский.
Попервоначалу комфронта говорил все то же, что и командарм, а в заключение
добавил:
- Сегодня же постараемся вас освободить от этой массы людей. Для этого я направляю
к вам представителей тыла и медуправления. - И предупредил: - Смотрите, как бы фон
Мерцель вас не обманул и за спиной этих людей не спрятал свои батальоны. Такое в
гражданскую войну я не раз испытал. Так же будьте бдительны и к цивильным. Их разведка
обязательно сунет под видом крестьян свою агентуру.
- Понял. Все будет выполнено.
- Всего хорошего! Информируйте меня лично через каждый час.
Генерал Железнов сообщил собравшимся все то, что говорил командующий фронтом.
После обратился к капитану Сергиевскому:
- Возьмите себе в помощь НО-4 со всем его штатом. Если надо, привлеките для этого
всех писарей штадива и перепишите всех перешедших, в том числе и грудных ребят, по
фамилии, имени, отчеству, возрасту, запишите их последнее место жительства. Все!
Действуйте! А я поехал на НП подполковника Карпова, - и он хлопнул в ладоши: -
Коротков! Машину!
Подгоняя Польщикова, Яков Иванович всматривался вдаль, полагая встретить бегущих
навстречу вырвавшихся из фашистской неволи людей. Но, добравшись до самого НП, никого
не встретил.
- В чем дело? - протягивая руку Карпову, поинтересовался Железнов.
- Идут. - Карпов показал на стереотрубу, будто бы она могла все рассказать. - Не идут,
а топчутся.
- Топчутся? - Яков Иванович опустился на козлик рядом с наблюдателем и
приложился к окулярам стереотрубы.
Там, примерно на середине ничейной полосы, чуть заметно ползла громадная людская
туча. Казалось, что они не двигались, а, гомоня и бурля, медленно переливались, выпихивая
друг друга вперед.
"Что бы все это значило? Ведь к своим идут, так чего же бояться-то?"
- Сзади их фрицев нет?
- Только что говорил с наблюдателями. - Карпов тряс трубкой. - Доложили: "Ни
одного солдата".
- Странно... - И, не отрываясь от стереотрубы, Яков Иванович продолжал: - Мне
кажется, Петро Семенович, что они боятся, как бы не погибнуть на наших минных
заграждениях.
- Бояться им нечего. Проходы ясно обозначены белыми флажками.
- Это хорошо. Но все же вышли к ним навстречу своих людей, и пусть они проведут их
через эти проходы.
Не прошло и четверти часа, как на бруствер выползли солдаты и, размахивая белым
флагом, каждый громко кричал в раструб:
- Не бойтесь! Идите смело на меня! На моем пути мин нет!
Лавина зашумела и забурлила активнее, однако смелости не проявляла.
Тут вскочил рослый сапер - им оказался Щукин - и во все горло заорал:
- Что ж вы? Идите! Не бойтесь! Я вас проведу! - И, держа флаг над головой, пошел
навстречу лавине. Его примеру последовали и другие саперы.
Из этой пестрой толпы вырвался один, другой, за ними ребята, за ребятами женщины, а
следом за ними ринулись и остальные.
Яков Иванович возвратился к себе на НП в конце дня, когда сизая дымка сумерек уже
застилала отогретую за день землю, а в безоблачном небе замерцали звезды. Но он не
замечал ни чистого неба, ни странной для фронта тишины. Все это затуманили, заглушили
только что услышанные стенания спасшихся от страшного кошмара людей. И теперь еще
звучали в ушах Железнова жалобные голоса детей: "Мама, есть хочу", "Дядечка, дай
хлеба"... И особенно голос мальчугана, все еще дрожавшего от пережитого: "Мама, а
...Закладка в соц.сетях
