Жанр: Драма
Испытание. По зову сердца.
... - А вы не беспокойтесь, располагайтесь, как дома. - Лейтенант ушел.
Горя жгучей обидой и считая, что в ее горе замешана женщина, Галина Степановна,
оставшись одна, просмотрела все в планшете Карпова, перерыла в его чемодане все вещи,
перевернула постель и, не найдя ничего подозрительного, обессиленная опустилась на
табуретку.
Но время летело и делало свое миротворное дело, понемногу гася ее гнев. А тут еще и
стрельба стихла. Галина Степановна встала, умыла лицо, поправила перед зеркалом
прическу, попудрилась и даже подмазала помадой губы. Потом застелила стол простыней,
поставила на него привезенные с собой консервы, сало и заветную поллитровку, которую в
ожидании мужа бережно хранила полтора года. И вот послышались торопливые шаги.
Галина Степановна погасила свет и спряталась в углу за мужнину шинель, а чтобы скрыть
ноги, пододвинула к себе табуретку.
Карпов, считая, что это приехала Ирина Сергеевна, уж никак не мог себе представить,
что из такой дали пожаловала жена, несся к себе, не чуя ног. Но, распахнув дверь, застыл на
пороге, удивленный темнотой.
- Ириша, ты где? - Карпов зажег спичку.
И тут табуретка с грохотом отлетела к противоположной стене, тут же рухнула с гвоздя
шинель, и, к ужасу Карпова, перед ним предстала разъяренная Галина Степановна.
- Галя? - поразился Карпов.
- Да, Галя, - сжав кулаки, пошла в наступление жена. - А ты, подлец, ждал Иришу?
Значит, для нее отобрал аттестат? Для нее? Ну! Молчишь? Так я сейчас заставлю тебя
говорить, паскуда! - размахнулась она. Карпов перехватил ее руку.
- Тише ты! Кругом люди, - прошипел Петр Степанович. И, зажав ей ладонью рот,
усадил на топчан. А мысль молниеносно работала, как бы не допустить скандала. Это
обязательно дойдет до командующего, и тогда ему комдивом не бывать. - Ну чего
разошлась? Чего? Разве для этого в такую даль тащилась? Ну что хорошего? Ну подеремся,
поругаемся, народ соберем, и тебя в один момент за пределы дивизии выставят, а меня в
должности комдива не утвердят, да еще с собачьей аттестацией на прежнюю должность
отправят. Да отправят ли? Чего доброго - замкомполка пошлют, а то, чего доброго, в другую
часть отправят...
- Отпусти. Дышать трудно. - Галина скребла зубами его ладонь. - Брось туману
напускать. Если я только расскажу, как ты по-хамски аттестат отнял, то меня не тронут и
никуда не отправят, а вот тебя-то потрясут и допытаются, кто такая Ириша? Да не меня, а ее
турнут с фронта.
- Эх, Галя, Галя, и дуреха же ты. Заладила одно "аттестат, аттестат". А ты не знаешь,
что раз меня перевели в другую дивизию, то прежняя финчасть была обязана отозвать свой
аттестат. И теперь наша финчасть обменяет его на свой и сразу же его вышлет тебе. Вот
как, - хитрил Карпов. - А ты, не разобравшись, с бухты-барахты, по-бабьи, раз и прикатила.
Я, конечно, нескончаемо рад твоему приезду, наконец-то мы вместе, - он нежно гладил ее по
волосам и щеке и потянулся ее поцеловать, но Галина оттолкнула его.
- Отстань. Иди к своей Ирише.
- Брось злиться. Давай лучше сядем рядком да поговорим ладком. - Петр Семенович
продолжал гладить ее волосы. - Что Ириша? Теперь с Иришей все! - И Карпов потянул руку
жены к губам. - Прости! С кем, дорогая, на фронте греха не бывает.
Где-то невдалеке с сухим треском разорвались снаряды. Карпова вздрогнула и
прижалась к мужу.
- Вот видишь, в каком аду мы живем. Все время на грани между жизнью и смертью...
Так стоит ли нас за это казнить... Не казнить, а жалеть надо! - И, зажав в своих объятиях,
мило улыбаясь, жарко поцеловал Галину в губы. - Так что смени, пожалуйста, гнев на
милость, и давай сядем за стол и выпьем мировую.
Галина Степановна хотя и слабо, но все же упиралась. Тогда Карпов подхватил ее на
руки и закрутился, как бывало.
- Ну что? Все? Или еще злишься?
- Не только злюсь, но и побить готова.
- Ах так? - И Карпов снова стал вместе с ней крутиться.
- Петя, не надо. Закружил, аж голова кругом пошла.
Петр Семенович опустил ее на постель и безудержно стал ее целовать - в губы, в глаза,
в шею.
Теперь она не сопротивлялась, лишь, глядя большими глазами в упор, спрашивала:
- Скажи, ты на самом деле меня любишь?
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
На берегу Вержи наполовину сохранилась деревушка. Правда, уцелевшие дома были
основательно побиты, но все же в них было лучше, чем в землянках. И все мало-мальски
целые избы были заняты вернувшимися крестьянами. В одной такой избе, у стариков,
Железнов и Валентинова устроили Юру и Дусю. Недалеко, через три пепелища от этого
дома, саперы для жены комдива на скорую руку приспособили обескрышенную, без окон и
дверей осиротевшую избушку: залатали, побелили, вместо крыши установили лагерную
палатку. А дальше командир медсанбата сделал все, чтобы в ней можно было по-человечески
разместиться. И убогая развалюшка заблестела чистотой и фронтовым убранством: стол
застлан чистой простыней, скамейки, промытые голиком с песком, блестят чистотой. У
стены за печкой на широких полатях устроена постель. У дверей около печки - рукомойник
с чистыми полотенцами, а с другой стороны дверей, в углу, два ящика. В одном из них -
посуда, а в другом - продукты и хлеб.
И вот под музыку артиллерийской канонады Зубарев и ввел в эту хоромину Нину
Николаевну. Не успел он еще поставить вещи, чтобы по телефону доложить комдиву о
прибытии, как в избу вбежали Юра и Дуся. Еще в дверях, выкрикивая: "Мама! Мамочка!" -
Юра бросился матери на шею, и мать, обхватив его, целовала и дрогнувшим голосом
причитала:
- Юрочка, дорогой мой, сынок мой ненаглядный... - Посадив его на скамейку и
прижав к себе Дусю, опустилась перед ним и на колени. - Ну, как ты? Здоров? Не ранен?..
Юра, чтоб не волновать мать, ответил:
- Нет, не ранен.
Но тут встряла Дуся:
- Нет, тетя Нина, он соврал.
- Ну, ты!.. - прикрикнул на нее Юра. Но было уже поздно.
- Ранен? - Нина Николаевна испуганно смотрела на Дусю. Та поддакнула кивком
головы. - Как? Куда? - Нина Николаевна провела руками по его голове, рукам и,
рассматривая его пальцы, спросила: - Где?
- Да пустяки, - ответил Юра. - Так, немного по ребрам задело.
Нина Николаевна задрала подол его рубахи и ужаснулась рубцу, перехватившему все
ребра. - Как же это так, сынок?
Юра опустил рубаху и повел свой рассказ о последней схватке партизан с
гитлеровцами в лесу.
- Генерал на проводе. - Коротков протянул трубку Железновой. - Только плохо
слышно, бой заглушает.
Нина Николаевна взяла трубку:
- Яша! Здравствуй! Я уже у тебя, дорогой. Около меня Юрочка и Дуся. Он,
оказывается, ранен, а ты ничего мне не писал, как же так?.. Что? Хорошо, будем тебя
ждать, - и положила трубку.
- Папа сказал, что очень занят и чтобы мы ужинали и ложились, не ожидая его, спать, -
повернулась она к Юре.
Зубарев слетал на машине в медсанбат и привез оттуда добрый ужин и чай. На ужин
пригласил стариков. Они расположили к себе Нину Николаевну своей душевностью и
добротой. Оказалось, что все их сыновья с семьями еще по ту сторону фронта, в партизанах.
- И с детьми? - удивилась Нина Николаевна.
- Дети, значит, внуки наши, уже большие. - Поведала старуха и перекрестилась. -
Сохрани их бог. Мой, - покосилась она на старика, - тоже партизанил в бригаде генерала
Сергея Ивановича Иовлева. Да и я ему иногда помогала. А вот в бою, в лесу, у Батищева,
соединились с нашими и ослобонились. Теперь молю бога, чтобы сыны наши, их жены и
дети вернулись бы тоже невредимыми.
После ужина все вышли на воздух, сели на завалинку и долго смотрели туда, где
грохотал бой.
Яков Иванович приехал под утро. Чтобы не поднимать с постели жену, он ножиком
приподнял крючок входной двери и неслышно вошел в избу. Нина Николаевна ахнула, когда
он обнял ее и поцеловал.
- Яша, милый, здравствуй. - Она крепко обвила его шею и тут же предупредила: -
Тихо, со мной Юра.
Яков Иванович бережно взял Юру, перенес его на топчан и тепло укрыл. После тут ясе
на лавке разделся и так же безмолвно бухнулся в теплую постель к жене...
Спали долго. Услышав, как к дому подошла машина, Юра приподнял маскировку. В
окно ворвался яркий луч солнца.
- Сони, вставайте! - тормошил Юра мать и отца... - На дворе день. Польщиков уже
приехал, а вы все дрыхнете. Не стыдно?
- Стыдно, сынок, стыдно, - приподнялся отец. - Выйди и скажи Польщикову, пусть
привезет завтрак. Если хочешь, то поезжай с ним. А мы - встаем.
Юра от радости аж подскочил и уехал с Польщиковым.
Завтракали только своей семьей. Юра торопливо глотал кашу, захлебывал чаем, так как
за окном гудела его "гвардия" - деревенские ребята. Среди них он был "генералом". Сегодня
они наметили строить переправу. Хорошо, что этого не знала мать, а то, наверняка, поломала
бы эту затею.
- Юра, ешь нормально. - Нина Николаевна отодвинула чашку чая от него подальше. -
Твоя братия никуда не денется.
Есть нормально для Юры было мучением. Но чтобы не обидеть мать, он стал есть
потише. Даже вышел из-за стола с ее разрешения и сказал "спасибо". Зато, как только
оказался за дверью, с сеней вылетел пулей и со своей ватагой помчался к реке.
- Яша, - обратилась к мужу Нина Николаевна, - как хочется повидать Веру. Будь добр,
вызови ее, и пусть она денек-два побудет с нами.
Яков Иванович был готов к этому вопросу.
- Веру? Можно. Только не знаю, как она доберется. Ведь это очень далеко. - Но,
увидев набежавшую печаль на лицо жены, поторопился ее успокоить: - Сегодня же пошлю
телеграмму.
Мимо окна промчался "газик", и вскоре в избу влетел Юра.
- Мама, папа, здесь Ирина Сергеевна. Она там, у Дуси.
- Ирина Сергеевна, - обрадовалась Железнова и, накинув платок на плечи, двинулась
было к двери. Яков Иванович ее остановил:
- Иди, сынок, занимайся своим делом. - А жене сказал: - Подожди, присядь. Мне надо
тебе кое-что сказать. Ты, пожалуйста, не говори, что с тобой приехала жена Карпова.
- Почему? - удивилась Нина Николаевна.
- Видишь ли, Ирина Сергеевна подружилась с Карповым, и у них, как я понимаю,
больше чем дружеские связи.
- Да будет тебе. Этого не может быть. Я Ирину Сергеевну прекрасно знаю, она на это
не решится.
- В таком положении, в каком очутилась она, даже твердокаменная на все решится.
- Да, но а как же Галина Степановна?
Яков Иванович задумался, потом на вопрос жены ответил:
- Наверное, разведется.
- Разведется? - такое Железнова никак не могла допустить. - Так просто, ни с того ни с
сего?
- Нет, дорогая, не так просто, а почти два года войны, два года ужасов и страданий.
Представь себе женщину, женщину-жену и мать, которая в жарком аду боя вдруг узнает, что
погиб муж и погибли дети. Отчаяние? Страшное и беспредельное. А она ведь человек, со
всеми присущими ей страданиями. И вот в дни отчаянных страданий и он - ей, и она - ему -
помогли. Вот это-то, Нина, и сблизило их.
- Значит, так и все, в том числе и ты? Ведь ты тоже почти до зимы не знал, что с нами?
Следовательно, всем вам надо прощать?
- Да, в случае с Карповым надо прощать.
- А вот я тебе не простила бы. Не прощаю и Ирине Сергеевне. Я хорошо знаю Галину,
и мне ее жаль. Она прекрасная женщина и жена. Если бы ты видел, как она за эти полтора
года преобразилась. Из "цырлик-манирлик" - маменькиной дочки - превратилась в
прекрасную работницу-ударницу, ты сам был бы за нее и за ее семейное счастье. А какая она
верная жена, и если бы ты только это знал, то у тебя не повернулся бы язык пожелать ей
такого несчастья. Ведь там у нас легко можно было бы свихнуться и поддаться. Но она
ждала своего Петю и только о нем мечтала. Да я первая встану за нее.
- Я не буду тебя разубеждать. Видимо, каждый из нас по-своему прав. Но одного
прошу - сейчас Ирине Сергеевне об этом ничего не говорить. Это ее потрясет. А у нее и без
того большое горе - сын Ваня слепой.
- Что ты говоришь? Слепой?
- Еще в Бресте фашисты его ослепили. Сейчас он лежит на обследовании в госпитале.
И она полна надежды, что он будет видеть. Так что давай не будем расстраивать ее душу и
об этом помолчим. - Пусть все это идет само собой.
- Легко сказать. А если я не могу ей врать, да еще в таком горе?
- Но я тебя, Нинуша, прошу. - Яков Иванович обнял жену и проводил до двери. Нина
Николаевна поправила платок и вышла. Но тут же послышался ее голос:
- Ира, дорогая, а я к тебе собралась...
Яков Иванович видел в окно, как они бросились друг к другу в объятия.
Яков Иванович не стал им мешать и позвонил Бойко.
- На фронте спокойно, - сообщил тот. - По документам убитых, действовала все та же
дивизия фон Мерцеля. Немцы сигналят и просят разрешения убрать из нейтральной полосы
убитых.
- А много их?
- Очень много.
- Пусть убирают, а то от них дня через два задохнемся. Допустить не более десяти пар
санитаров, и в белых халатах. А тех убитых, которые будут за заграждениями на нашей
стороне, уберем сами. А наших убитых крестьян убрали?
- Всех убрали, - ответил Бойко.
- Еще новое что-нибудь есть? А сверху? Очень хорошо. Дальше все остается
по-прежнему. Валентинова? Она здесь. Очень нужна? Пусть командует за нее зам. А через
часик и она будет.
Положив трубку, Яков Иванович разжег таганчик и поставил на него чайник и
пригласил женщин:
- Женщины, заходите в дом, чай на столе.
- Спасибо, Яков Иванович, - сказала Ирина Сергеевна. - Мне уже время ехать. Бойко,
видимо, меня на все корки корит.
- Я у него часик для вас выхлопотал. - И он взял Валентинову за локоть. - Пошли.
За чаем Валентинова спросила:
- А чего это немцы вдруг полезли на рожон?
- Видимо, вы же своей демонстрацией их напугали. Полагаю, они сделали вывод, что
сюда пришли новые части, и решили боем произвести разведку. Людей положили много, но,
как видите, ничего не узнали.
- Так что нам теперь можно не маршировать?
- Как ни трудно, но еще надо. Все остается по-прежнему.
Ирина Сергеевна хотела сказать, что люди очень устали, но промолчала. Это Железнов
заметил.
- Вы, Ирина Сергеевна, что-то хотели сказать?
- Видите ли, Яков Иванович, я хочу съездить в госпиталь и узнать, что с Ваней. Так
разрешите мне, конечно, когда я отправлю от Гредякино колонну, проехать к нему.
Яков Иванович ей это разрешил.
На рассвете, пропустив мимо себя все колонны, Ирина Сергеевна села в свой "газик" и
помчалась по шоссе в сторону Москвы.
В госпиталь она прибыла как раз, когда майор Никольский, закончив пятиминутку,
собрался на обход больных.
- Доктор, здравствуйте, - остановила она его у двери. - Как с моим сыном?
- А, товарищ Валентинова? Зайдемте ко мне. - И он пропустил Валентинову вперед. -
Могу вас, мамаша, обрадовать. Вчера был у нас Михаил Захарович Попов. Большая величина
по возвращению людям зрения. И вот и он, и я, и мои коллеги пришли к единому выводу,
что следует бороться за зрение вашего сына.
- Доктор, милый товарищ Никольский, как вы меня обрадовали. Эта надежда во сто
крат прибавила мне силы. Я не знаю, как вас благодарить. А как все это будет долго? -
пересилив волнение, спросила Ирина Сергеевна. - Только не подумай, что я любопытствую
от нетерпения. У меня там, в дивизии, дочь-малышка. Вы сами знаете - фронт, и держать ее
при себе не могу, хочу отправить. И если с Ваней все решится скоро, то я подожду и тогда
отвезу их обоих.
- Нет, дорогая товарищ Валентинова, этот процесс продлится долго - месяца два-три, а
может быть, и больше. Так что вы не ожидайте и свою малышку отправляйте. А теперь вот
вам сестра, и она вас проводит.
Подойдя к палате, сестра не отважилась войти: из-за двери слышался детский голосок,
читавший, видимо, газету про партизан, как те напали на вражеский гарнизон и как другая
группа в ту же ночь ворвалась на станцию, перебила охрану и разрушила станционные пути.
- Подождем, - сказала сестра, - пусть дочитают до точки. Ведь у слепых одна радость -
это слушать других.
- Вот это здорово! - послышался из-за двери общий вздох.
Когда девочка замолчала, сестра открыла дверь, тихо подошла к Ване и, взяв его за
руку, шепнула:
- Мама приехала!
Ирина Сергеевна, помня указания майора Никольского, старалась не волноваться.
Положив Ване в руки пакетик с карамелью, спросила:
- Ну как, сынок, больно?
- Что ты, мама, нисколечко. - И Ваня снял ее руку с повязки. - Не надо, мама,
сдвинешь. Доктор сказал, - радостно продолжал он, - что я буду видеть. Мама, расскажи, как
там Дуся, как Юра. Как они живут и что они делают. Только не торопись.
- Ты знаешь, - неторопливо начала Ирина Сергеевна, - приехала Нина Николаевна.
Вот это она послала тебе конфеты...
За разговорами они на заметили, как подошел обед. Кормя сына, Ирина Сергеевна
испытала большое материнское удовлетворение. Она пробыла до тихого часа. И
извинившись перед такими же слепыми, уложила Ваню в кровать, укутала его одеялом и,
поцеловав, со спокойной душой уехала.
Своей радостью ей захотелось поделиться с Карповым, полагая, что он будет не
меньше рад, чем она. Не долго думая, она погнала "газик" к землянке Карпова и, будучи в
радушном настроении, готовая еще с порога крикнуть: "Петя, дорогой, Ваня будет
видеть!" - рванула дверь и опешила: на постели по-домашнему в халате вольготно лежала
красивая женщина и читала книжку.
- А где подполковник Карпов?
Женщина села и, закрывая ноги халатом, ответила:
- Он в штабе.
- А вы кто ему будете?
- Я? - скривила рот женщина и с чувством своего превосходства сказала: - Я его жена.
Что ему передать?
- Передайте ему, что снарядов не будет, - бросила Ирина Сергеевна и хлопнула
дверью, да так, что даже зазвенел рукомойник, села на свой "газик" и помчалась, не видя ни
дороги, ни людей.
Теперь вся красота вечера исчезла, и ей все казалось серым и мрачным, а люди -
нелюдимыми и злыми. В таком состоянии она подъехала к дому стариков.
Дуся, игравшая на завалинке, увидев мать, бросилась к ней навстречу.
- Мама, чего ты такая нехорошая?
- Нехорошая? - Мать хотела улыбнуться, но улыбки не получилось.
- Ну, ты чего, мама? - тормошила ее гимнастерку Дуся.
Тут Ирина Сергеевна подхватила дочку на руки и щекой прижалась к ее
разрумянившемуся личику.
- И снова мы, доченька, одни-одинешеньки.
- Как? - Дуся смотрела на мать большими глазами. - А Ваня? Что с Ваней?
- Ваня? С Ваней, дорогуша, все хорошо, - наконец по-настоящему улыбнулась Ирина
Сергеевна. - Наш Ваня будет видеть.
Дуся обхватила мать руками:
- Мамочка, милая мама. Какая ты хорошая.
Не желая волновать жену и рассуждая, что лучше добрая ложь, чем горькая правда,
Яков Иванович решил скрыть правду о Вере.
Будучи в армии, он объяснил начальнику узла связи суть своей просьбы, и по
распоряжению того, радистка печатными буквами отбила телеграмму.
- Дорогая мамочка здравствуй вскл, - читала Нина Николаевна. - Очень хочу тебя
видеть но у нас жаркая пора много работы точка.
- Это значит, там, видимо, идет сражение и у нее много полетов, - пояснил Яков
Иванович.
- Не волнуйся, - продолжала читать Нина Николаевна, - я невредима и здорова точка
Крепко обнимаю целую Вера. Как же не волноваться? - она с укором смотрела на мужа. -
Там такое сражение, что даже родную дочь отпустить не могут.
- На войне, Нинушка, всякое бывает. Помнишь свой приезд? Я ведь был почти рядом и,
кажется, должен был к тебе сюда на крыльях прилететь. Но не прилетел. Война! Война
жестокая и беспощадная! И она не хочет знать ни любви, ни родства, ни личных чувств. Вот
так и у Веры.
Это в какой-то мере убедило Нину Николаевну.
В один из дней недели капитан Сергиевский и Юра на машине Польщикова слетали в
дивизию, в которой числился Юра.
Там Юре вручили медаль "За отвагу".
Теперь, возвратясь с наградой, Юра никак не хотел расставаться с армией, с фронтом.
Лишь обещание отца устроить его в суворовское училище, об открытии которых по фронту
ходили слухи, Юра согласился поехать на лето в Княжино.
В последнее воскресенье Нина Николаевна, Юра и Дуся в сопровождении Ирины
Сергеевны тронулись на машине в путь.
Яков Иванович провожал их до автострады. Там Нина Николаевна, прощаясь,
попросила:
- Яша, береги себя и для детей и для меня. Верушку обними и поцелуй... Жаль, очень
жаль, что я ее не увидела. Чувствует мое сердце, что с ней что-то неладное...
Яков Иванович стоял до тех пор, пока машина не скрылась за рекой Вопец.
Валентинова ехала с ними до Москвы. На вокзале она взяла все заботы о билетах на
себя. Посадила их в поезд, а когда он тронулся, шла, помахивая платочком, рядом с окном
вагона, в которое смотрели ребята, и, ускоряя шаг, в конце концов побежала. И если бы не
кончилась платформа, она бежала бы и дальше.
Двумя неделями позже с этого же вокзала Карпов провожал Галину Степановну в
Княжино и еще раз клялся ей в любви и верности.
Отправив Дусю, Ирина Сергеевна загрустила. Стала совсем на себя не похожа:
молчаливая, угрюмая, замкнутая. Это стали замечать не только подчиненные, но и Железнов,
Хватов.
Как-то Яков Иванович пригласил ее к себе в землянку, посадил на стул и спросил:
- Что с тобой, мать Ирина? Из-за Карпова? Не таись.
Ирина Сергеевна молчала, теребя платок. Потом чуть слышно ответила:
- Да... С ним все кончено... - и, склонив голову, продолжала: - Но меня грызет
страшная обида, такая, что даже хочется мстить.
- Мстить? Что ты? Это на тебя не похоже.
- Конечно, я далека от мести. Но никак не могу заглушить в себе злобу на человека,
который клялся в вечной любви, в вечной верности, которому я всем своим существом,
сердцем и разумом верила. И вдруг все рухнуло - любовь, мечты, надежды... И если бы не
дети, - Ирина Сергеевна отвернулась в сторону и потянула к глазам платочек, - то я,
кажется, безрассудно ринулась бы в пекло боя.
Яков Иванович протянул ей стакан с водой. Она отхлебнула глоток.
- Для успокоения души давай попьем чайку, - и направился к двери, чтобы приказать
Никитушкину подать чай, но Ирина Сергеевна его остановила.
- Не надо. Мне пора идти. Сейчас, - посмотрела она на свои часы, - меня ждут в
автобате. - И, надев берет, вышла.
Почти тут же вошел Хватов. Он остановился в дверях и, как-то странно посмотрев
вслед Валентиновой, обратился к Железнову:
- Ты знаешь, почему с ней такое творится?
Яков Иванович скрывать не стал и ответил прямо:
- Знаю.
- Я поражен, - приподнял плечи Хватов, - как он мог такое совершить?
На это Яков Иванович веско ответил:
- Значит, мог. В настоящей фронтовой любви, дружище, кроме клятв и заверений,
навеянных чувством страсти, нужны - святая честность, верность данному слову и такая же,
как и на войне, сила воли. Чего, видимо, в какой-то мере Карпову не хватило.
- А я полагаю другое, - возразил ему Хватов. - Он испугался, что жена испортит ему
карьеру...
- Согласен. Но и в таком случае я прав. У честного и волевого человека, Фома
Сергеевич, карьера любви не вышибет.
- И мы с тобой защищали эту любовь, - горестно вздохнул Фома Сергеевич.
- Да, защищали. Защищали потому, дорогой комиссар, что по-родному жалели Ирину
Сергеевну и плохо знали слабые черты существа Карпова. А эти слабости сидят глубоко в
тайниках души и познаются они либо в бою, либо, как видишь, при разрыве любви...
Сталинградская катастрофа серьезно потрясла все слои общества фашистской
Германии. Да не только Германии, но и ее союзников. Кое-кто - и в первую очередь
Италия - стал подумывать о выходе из войны.
Чтобы предупредить распад фашистского содружества и поднять настроение своего
народа и армии, Гитлер и его окружение, считавшие, что война еще не проиграна, решили
летом 1943 года провести на Восточном фронте большое наступление. Для этого была
избрана Курская дуга и разработан план "Цитадель".
10 мая на совещании в имперской канцелярии высших чинов армии и флота начальник
штаба верховного командования вермахта фельдмаршал Кейтель, зная, что некоторая часть
генералитета настроена против наступления, поставил вопрос: "Наступать или не
наступать?" И отвечал словами Гитлера: "Мы должны наступать из политических
соображений. В этом наступлении мы на голову разгромим главные силы Красной Армии,
снова захватим стратегическую инициативу и наверняка добьемся изменений в нашу
пользу".
План "Цитадель" таил в себе далеко идущие цели. Им намечалось двумя одновременно
сходящимися ударами из районов Орла на юг и из Харькова на север окружить и уничтожить
на курском выступе советские войска, а затем расширить фронт наступления, разгромить
советские армии в Донбассе и, если все пойдет благополучно, ударить на Москву.
Руководство наступлением Гитлер возложил - с орловского плацдарма на
командующего группы армий "Центр" Клюге, а с плацдарма севернее Харькова - на
Манштейна.
Но для осуществления этого плана требовались громадные силы и средства, которых
ни у генерал-фельдмаршала Клюге, ни у фельдмаршала Манштейна не хватало. И
гитлеровское командование волей-неволей потянуло на Орел и Харьков войска откуда было
можно - и из глубокого тыла и из-за границы. Но и этого оказалось недостаточно. И Клюге
вынужден был снять часть дивизий из 3-й танковой и 4-й армий, стоявших против нашего
Западного фронта, и бросить их на орловский плацдарм.
Как только разведка донесла о движении воинских эшелонов на Орел, командование
фронта предложило Михаилу Макаровичу очень сложную задачу - усилить наблюдение на
линии Рославль - Брянск - Карачев.
Михаил Макарович решил в районе Смоленска остаться самому с Лидой и дедом
Гришей да еще подтянуть к себе тетю Стешу и взять под наблюдение 3-ю танковую армию, в
район Рославля в помощь Ане направить Веру, а на линяю Брянск - Карачев перевести
Клима.
- Но как это сделать? - теребя пятерней волосы, глядел он на сидевшую за столом
Веру. - С тобой-то просто. Клип, будучи в Рославле, даст тебе от имени Маши телеграмму. -
"Дорогая сестрица очень больна приезжай скорее целую Маша". А вот как сделать с
Климом, чтобы его перебросили из Смоленского района в Брянский? Думать надо. А пока
что давай нанесем все то, что мы разведали об оборонительных рубежах, и через партизан
Сергея Ивановича перешлем их "Гиганту". Завтра ночью к ним прибывает само
...Закладка в соц.сетях
