Жанр: Драма
Испытание. По зову сердца.
...ул головой:
- Понял. Во имя фюрера и победы Германии.
- Так вы сегодня вечером пойдете к ней и, если установите, что она действительно
Вера Железнова, сейчас же, где бы я ни был, днем и ночью, доложите мне. И только мне.
Поняли?
- Так точно, понял, - Стропилкин снова качнул головой.
- Тогда действуйте. Хайль Гитлер!"
Степан в обед слетал в Тесы. Захар как раз был дома. По возбужденному лицу и по
тому, как с оглядкой входил Степан в хату, Захар понял, что случилось что-то неладное.
- Юлия Петровна не приходила?
- Нет. Что-нибудь случилось? - Захар смотрел большими глазами на Степана.
- Значит, ее взяли.
- Взяли? - Захар опустился на лавку. - Раз так, то, Степан, больше ко мне не ходи. А я
сейчас подамся в Рябцево и предупрежу Алеся.
В густые вечерние сумерки Алесь пришел к Захару. Все, что могло компрометировать
Веру, забрал к себе и спрятал в свои тайники.
ГЛАВА СОРОК ПЯТАЯ
В маленьком оконце затухал день, и подвальная камера-одиночка погружалась во мрак,
нагоняя на Веру безысходную тоску. Ее удручал не страх пыток, не даже смерть, а то, что
остановилось ее дело. А чтобы наладить его, надо много времени. А тут, в тылу корпуса, две
дивизии, да и третья обозначилась. Алесь это плохо знает, прозевает их выдвижение... А
если они лесами скрытно подберутся, ударят на Лиозно и там повернут на Смоленск...
Тогда - море крови и тысячи жизней. Неужели нет выхода? И она, сама не зная зачем,
двинулась вдоль стены, постукивая косточкой пальца и прощупывая каждый кирпич.
Наконец шатающийся кирпич ее остановил. Она вцепилась в него, вытащила и тут же
загорелась наивной мыслью проковырять здесь дыру... Но тут звякнул засов, противно
проскрипела дверь, и в камеру кто-то вошел. Он стоял, как призрак, у самой двери. Вере
чудилось, что этот призрак смотрит на нее страшными, звериными глазами. Пятясь, она
подошла к топчану, забралась на него и села в самый угол.
- Вера Яковлевна, не пугайтесь. Это я, Иван Севостьянович. Где вы? Со света не вижу.
Отзовитесь. - И его рука зашуршала по топчану. Вера сжалась в комок, готовая броситься на
этого ненавистного человека.
- Дайте свет! - что есть силы закричала она. - Свет дайте!
Дверь распахнулась, и солдат по-немецки спросил Стропилкина, что нужно.
- Свет!
- А может, без света лучше? - хихикнул солдат.
- Свет давай! - раздраженно гаркнул Стропилкин.
Не прошло и минуты, и в нише, вырубленной в стене выше двери, замаячил фитилек
светильника.
- Вера Яковлевна, - так же тихо начал Стропилкин-Вольф.
Вера его оборвала:
- Я уже говорила вам, что я не та, за которую вы меня принимаете.
- Нет, Вера, вы та. Я вас узнал. В вас все то, что было и раньше...
- Вы ошибаетесь, господин Вольф. Я совсем не Вера, и, пожалуйста, отстаньте от меня.
Вас подослали, чтобы выпытать у меня признание. Так знайте же, что вы ничего от меня не
добьетесь.
- Вера Яковлевна, дорогая, - Стропилкин подвинулся ближе, - послушайте меня...
- Господин Вольф! Отодвиньтесь, не то я ударю!
- Не смейте меня так называть, - прохрипел Стропилкин. - Для вас я тот же, прежний
Иван Севостьянович.
- Вы, Стропилкин, - предатель и уже никак не можете быть прежним Иваном
Севостьяновичем. Так что уходите, пока я вам вот этим, - Вера взмахнула кирпичом, -
физиономию не расквасила.
- Вера Яковлевна, послушайте...
Но Вера так сильно толкнула его в грудь, что он грохнулся на пол.
- Если я уйду, - настойчиво шептал Стропилкин, - не убедившись, что вы Вера
Железнова, вас отправят в абвер. А там страшными пытками вырвут признание, размотают
всю вашу сеть и расстреляют. Вера, вы не знаете абвер. Это учреждение ужаса и смерти. Они
пытками затравили Юру. Он, спасая вас, все наврал. Они приняли за правду и все же
расстреляли его. В случае вашего непризнания, я доподлинно знаю, вас отправят в абвер.
- Никакой сети у меня нет, и ничего они не размотают. Но что же вы все-таки
предлагаете? Назваться Верой Железновой и этим ускорить мне более легкую смерть?
- Нет. Спасти вас.
- Спасти? Как?
- Хотя вы поколебали во мне веру, что вы есть та самая, которую я до сего времени
ношу в груди своей, все же еще раз прошу, признайтесь, что вы Вера Яковлевна, и я вас
спасу.
- Для чего же вам надо мое признание?
- Чтобы я вам поверил, - душевно промолвил Иван Севостьянович. - Вера Железнова,
какой я ее знал, - это олицетворение верности, бесстрашия и подвига. И если вы не Вера, то
меня берет сомнение, есть ли в вас эти качества. А для вашего освобождения у меня должна
быть полная уверенность во взаимном доверии.
- Для чего?
- Опять же для вашего спасения.
- А вы не допытывайтесь признания и спасайте меня, как бы вы спасаете Веру
Железнову. За меня вам наши тоже зачтут.
- Меня волнует не это, а верность. - И Стропилкин вплотную пододвинулся к Вере,
крепко сжал ее руки и зашептал ей в самое ухо:
- Представьте себе, я выведу вас на улицу, - а это без крови не обойдется, - что
дальше? Гибель?..
- Так что же вы предлагаете? Смерть? Но не здесь в застенке, а на улице?
- Нет, освобождение. Я вас выведу. Там, на улице, нас ваши подхватят, прикроют и
уведут. Пока погоня развернется, мы уже будем далеко в лесу. А для этого мне надо
связаться с вашими людьми... Но чтобы они мне поверили, - Стропилкин протянул ей
блокнот и карандаш, - напишите им несколько слов.
Представив себе, как этот блокнот попадет в руки оберст-лейтенанту, как начнут
хватать ее товарищей, Вера отвела блокнот, хотя на случай своего внезапного исчезновения
у нее была договоренность со Степаном.
- У меня никого нет.
- Неправда! Зачем же вы, москвичка, дочь комдива Железнова, вдруг, ни с того ни с
сего, прогуливаетесь здесь, во фронтовом районе, да еще в таком рубище? Зачем?
- Я ничего писать не буду.
- Не верите? Я понимаю вас: "Стропилкин предатель. Раз он предал Родину, так может
и нас предать". Да? Но вы, Вера Яковлевна, своим пребыванием здесь, своей стойкостью
вывернули мою душу, сбросили с нее всю страшную дрянь. Спасая вас, я спасаю и себя... -
Стропилкин склонился к ее коленям и заплакал.
Его слезы ее окончательно сокрушили, и она решила довериться ему:
- Писать я вам ничего не буду. А если вы действительно решили меня освободить, то я
могу навести вас на таких людей, которые мне помогут. Но если, Иван Севостьянович, это
провокация, то, поверьте, часом раньше или позже вы погибнете разом со мной.
- Что вы, Вера Яковлевна! - Стропилкин задрожал. - Как вы можете после всего этого
обо мне так думать?
- Так вот, слушайте. Завтра рано утром идите той тропой, по какой вы гнались за мной.
Там будут работать железнодорожники. Вы не бойтесь, подойдите к ним и попросите
прикурить. Они, наверное, вас спросят обо мне.
- А если не спросят?
Вера задумалась. Ей никак не хотелось называть имя Степана.
- Тогда вы сами спросите: нет ли среди вас соседа Юлии Баскаковой? Кто-нибудь из
них откликнется: "Я сосед, - скажет он. - В чем дело?" Или что-то в таком духе. Этому
человеку вы поведайте свой план и договоритесь с ним, как будете действовать.
- Все понял. Так и сделаю.
- А как я буду знать?
- Я сделаю так, что завтра меня снова сюда пришлют. И тогда я вам скажу все.
- А если не пришлют?
- Жизнью пожертвую, но вас спасу. Только, если вызовут на допрос, не поддавайтесь
ни на какие провокации. Верьте! - Стропилкин отошел к двери и, стуча в нее кулаками,
вызвал караульного.
Назавтра в первой половине дня Веру вызвали на допрос. Проходя по коридору мимо
зеркала, она не узнала себя: бледная, глаза провалились, щеки впали, как у старухи. "Не
падай духом! Держись! Ты же коммунистка!" - мысленно прикрикнула на себя Вера,
приосанилась и смело пошла к коменданту.
В его кабинете был переводчик, вчерашний капитан и Стропилкин-Вольф.
- Гут морген, фройлейн Вера Яковлевна! - приветствовал ее комендант и показал на
стул, рыская глазами то на Стропилкина, то на Веру.
- Не понимаю вас, - пожала плечами Вера. - Не ферштейн.
- Господин оберст-лейтенант приветствует вас, Вера Яковлевна, и предлагает сесть, -
подсказал переводчик.
- Что вы приписываете мне какую-то Веру? Когда я Юлия и по отцу Петровна.
Переводчик по-немецки пересказал коменданту возмущение Веры. Тот, поглядывая то
на нее, то на Стропилкина, ответил, что лейтенант дословно перевел:
- Бросьте, Железнова, упираться. Иван Вольф все нам рассказал.
Это было для обоих великое испытание, чтобы ни один вздох, ни одно движение лица
не выдали взрыв возмущения, у Веры - на Стропилкина, у Стропилкина - на коменданта.
- Ничего он вам сказать такого не мог, хотя уж очень добивался, чтобы я назвалась
Железновой. А если и сказал, то, видимо, из-за трусости перед вами. Я еще раз повторяю - я
Юлия Баскакова и никакой Веры Железновой не знаю.
- Тогда передадим вас абверу, и там вы поневоле признаетесь, - повторяя слова
коменданта, сказал переводчик.
- А какой от этого толк? Все равно я чужое имя на себя не возьму. Лишь на вашей
душе будет еще одна невинная жертва.
Ничего не добившись, комендант отправил Веру в камеру.
- Как вы думаете, - обратился комендант к Стропилкину, - есть смысл с ней вести
разговор или плюнуть на это и передать ее абверу?
Стропилкин ответил не сразу.
- Как ваше мнение? - не терпелось коменданту.
Стропилкин принял стойку "смирно" и ответил:
- Надо, господин оберст-лейтенант, еще раз попробовать. Отправить ведь никогда не
поздно.
- Хорошо. Тогда займитесь. - И комендант перевел взгляд на офицера. - Если он вам
доложит, что ничего не получается, связывайтесь с абвером и отправляйте. При всех
обстоятельствах мне кажется, что эта Юля важная птица.
Как только камера потонула в полумраке, так же, как и вчера, вошел Стропилкин.
- Вера Яковлевна, не пугайтесь, это я, Иван Севостьянович, - прошептал он. - Света не
просите. Садитесь.
- Вы с оружием?
- Так надо, - Стропилкин сел рядом, положил автомат на топчан. - Теперь слушайте.
Как только выскочите из наших дверей, так сразу же бегите направо. У дома, что на углу, вас
встретят ваши люди. Если не встретят, то заворачивайте направо, за угол, там, у
разрушенного дома, будет стоять грузовик. Так вы прямо в его кабину. А там уже все - вы
спасены!
- А вы?
- За меня не беспокойтесь. Я вас здесь у входа прикрою и - на смолокурню. А там
болотом - к вашим. Так мы договорились. А теперь давайте немного передохнем да и за
дело.
- А как же я выйду на улицу?
- Здесь я вас выведу, как бы на допрос к начальству. Об этом я караульного уже
предупредил. А там, в здании, дверь со двора, как раз против выходной двери на улицу. Как
только войдем, вы сразу шмыгнете под лестницу. Я пройду к часовому и скажу, что его
просит дежурный, а сам встану вместо него. Вот в этот-то момент вы выбегайте на улицу.
Выбежите и летите без оглядки, учтите, что для спасения считанные минуты. На счастье -
минуточку молчания. - Но он молчать не мог: - Увидя вас, я второй раз родился. И как
страстно хочется своей кровью смыть весь тяжелый груз преступления перед Родиной... И я
это, Вера, сделаю... А теперь - нам пора. - И он постучал в железную дверь. Дверь
распахнулась, и свежим воздухом надежды и бесстрашия обдало Веру. И она, подобно
арестантке, заложив руки за спину, первой вышла из подвала и торопливо зашагала по уже
серебрившейся заморозком стежке.
- Постойте, я посмотрю. - Стропилкин остановил Веру у черного входа в комендатуру,
открыл дверь и, убедившись, что там никого нет, коснулся рукой ее локтя. Вера поняла,
переступила порог и мгновенно юркнула под лестницу.
Тот первоначально как бы зашел в основное помещение, но тут же торопливо вышел к
постовому у входа:
- Штанге, тебя дежурный вызывает. Иди, а я постою. - И встал вместо него, раскрыл
входную дверь и вышел на улицу. Как только Штанге скрылся за дверью коридора,
Стропилкин сделал знак: "Беги!" Вера сорвалась с места, вылетела на улицу, осмотрелась и
тут же повернула направо и торопливо зашагала к углу. Ее подхватил под локоть Степан и
повел к машине.
Выигрывая для Веры время, Стропилкин стоял в растворе открытых дверей с
автоматом на изготовку.
- Что за шутки? - взревел выскочивший на площадку дежурный. Но увидев озверелый
взгляд Вольфа, крикнул помощнику по охране:
- Арестовать! Курт, усилить охрану камер!
Стропилкин короткой очередью скосил бросившихся к нему солдат, чем поднял "в
ружье" всю комендатуру. Выскочив на улицу, он бросился на другую сторону. Там
перемахнул палисадник и скрылся в зарослях заброшенного сада. Вслед раздался выстрел,
потом другой.
- Взять его! - скомандовал дежурный группе солдат.
Шофер дядя Рыгор сразу повернул машину на южную окраину и там проскочил в лес
на какую-то минуту раньше, чем сюда вышло оцепление. Минуты через три Рыгор миновал
дорогу на Козлы. Здесь на опушке рощи остановил машину и высунулся из кабины.
- Василий Климович, пробеги, посмотри, где сворот на полевую дорогу.
Из кузова соскочили два партизана и побежали вперед. Вера тоже было подалась, но ее
Рыгор удержал:
- Сидите, подстрелят. А нам приказано вас оберегать.
Вскоре вернулся один, встал на подножку и сказал:
- Езжайте до скирды, а за ней Антип стоит. Только не загуменьем, а подальше от
Могилевки. Что-то там шумят.
- А там, вишь, плешь-то какая. Будем как на ладони. Да и она-то как на рождество
светит, - кивнул Рыгор на луну. - И так и этак плохо. Так что жми на всех скоростях через
поле. За горой сразу Хромейково, там нас должны встречать наши и прикрыть.
- Коли так, то держись! - и Рыгор дал полный газ. Машина неслась, разбрасывая на
выбоинах по кузову людей. Но они терпели, так как с обеих сторон в полукилометрах
чернела опасность: справа - Могилевка, слева - Вакары.
- Ну, слава богу, кажись, пронесло? - с шумом выдохнул Рыгор. - А вон и Хромейково.
В низине на фоне неба ясно выделялись журавли колодцев и коньки крыш деревни.
- Проскочим Хромейково, а там еще с полкилометра - и мы спасены! Вот так-то,
товарищ Юля!
Вот проскочили Хромейково, а дальше получилось не так, как говорил Рыгор: справа
со стороны Яновщины затрещала стрельба. Пули засвистели, зацокали по кузову. Там, за
стенкой кабины, кто-то рухнул и застонал. Зазвенели стекла, и колючей болью обожгло руку
и грудь Веры.
- Рыгор! Не останавливай! Езжай прямо. Мы здесь прикроем. - Только и слышала Вера
и очнулась, когда ее взяли из машины и переложили на повозку.
- Где я? Кто вы? - спросила она окружавших ее вооруженных людей.
- У своих. Заслоновцы мы, - ответил пожилой мужчина в фуражке и стеганке.
Придержав с помощью Степана Веру за плечи, посадил ее лицом к лунному свету и
нацелился пороть ножом рваный рукав. Вера его остановила и показала на грудь. Распахнув
одежду и увидев рану, прогудел он:
- Ого! Нюра, быстро сумку! И побольше чего-нибудь чистенького.
- Что это? - спросила Вера, смотря в сторону ясной Полярной звезды, откуда
слышались одиночные выстрелы.
- Это то, что нам надо поскорее отсюда уходить, - и фельдшер быстро обнажил Веру
до пояса, наложил на рану полотняные подушечки, забинтовал их такими же полотняными
бинтами и также проворно Веру одел, оставив ее правую руку под одеждой.
- Ну, Юля Петровна, прощай. - Степан пожал ей руку. - Поправляйся. А мы тебя
найдем.
- Как же ты, Степан Глебыч, пойдешь? Слышь, еще палят.
- Я же не на авто. Пойду болотами до озера. Тут ведь недалечко. А утром с рабочими
на лодке переправлюсь в Рябцево.
- Постой. - Вера удержала его и обратилась к фельдшеру: - Товарищ доктор, будьте
добры, во внутреннем кармане пальто пуговички.
- Пуговички? Сейчас, - и он заправил руку за пазуху Веры, вытащил две - маленькую
и большую - красноармейские пуговицы и положил ей на ладонь.
Поблагодарив доктора, она поманила к себе Степана, наклонила его голову и зашептала
на ухо:
- На и запрячь поднадежнее эти пуговицы. Передай их Алесю. Это пароль для
свидания со связными. А всех связных хорошо знает Захар Петрович. - Вера взяла его
руку. - Спасибо тебе, родной мой Степан Глебыч, и за спасение и за верность. Иди, дорогой!
- Выздоравливай, - помахал рукой Степан. Вскоре послышался его голос: - Рыгор,
пошли?
- Эх-ма! - крякнул Рыгор. - Мне без машины возвращаться нельзя. А с ней еще хуже -
она-то вся в дырьях, и все стекла - вдребезги. С такой машиной любой бобик схватит и
отправит на тот свет. Так что, дружок, ступай один. А я закачу ее подальше в болото да и
подамся вместе с заслоновцами бить фашистов и всякую их погань.
- Доктор! Вы готовы? - донеслось из темноты.
- Готовы.
- Тогда следуйте за нами.
- Нюра, садись, - скомандовал фельдшер, сам сел за возницу и повернул коня на
дорогу вслед за уходившими партизанами в глубь леса.
- Куда это мы? - спросила Вера.
- На нашу базу.
К полночи Михаил Макарович, дед Гриша и такой же, как и дед Гриша, проводник
Макар Филимоныч лесами добрались до последней речки. Переехав ее, Макар слез и пошел
впереди подводы. Так они двигались глухоманью долго, пока не остановил вышедший из
черной шапки кустов партизан. Макар подошел к нему вплотную.
- А это ты, Филимоныч? - послышался молодой голос. - А кто с тобой?
- Наши. Фронтовые товарищи.
- Фронтовые? - партизан подошел к телеге, поздоровался, спросил фамилии.
- Кудюмов, - ответил Михаил Макарович.
- Кудюмов? Правильно. Слазьте. - И партизан повел их к землянкам.
- Куда вы нас ведете?
- Как куда? К командиру. Он приказал, как прибудете, чтоб сразу же к нему.
У землянки их остановил караульный.
- Постойте. Я доложу. - И юркнул в тамбур, за ними Филимоныч. Оттуда дохнуло
спертым воздухом.
- Товарищи, входите!
Их встретил подтянутый капитан и отрекомендовался командиром бригады. Затем
представил находящихся здесь комиссара и начальника штаба.
- А это, - повернулся к стоящему у дверей партизану в бушлате и фуражке, - товарищ
по связи с Большой землей. Он как раз собирался идти на аэродром. В два часа прибывает
самолет.
- В два часа? - Михаил Макарович посмотрел на свои часы. - Остается очень мало
времени. А я бы хотел побеседовать с Юлей. Как она?
- Неважно. Большая температура, кашляет. Ей надо перелить кровь. А у нас это
невозможно. Мы запросили наш штаб - он приказал отправить ее на Большую землю и
сообщил, что Западный фронт высылает за ней самолет.
- Большое вам спасибо. - Михаил Макарович потряс комбригу руку. - У меня есть что
вам сообщить. В нашей округе сосредотачиваются большие силы полевых войск и карателей,
что, я думаю, для вас небезопасно. Но это более подробно я расскажу после отправки
самолета, а сейчас прошу провести меня к Юле.
- Вы нас простите, - извинился комбриг. - Мы сейчас все выйдем принимать самолет.
А вас Макар Филимонович проводит. Прощаться не будем - на площадке встретимся.
Войдя в землянку, все остановились у дверей. Доктор приложил палец к губам - и все
замерли. Вера уже лежала на носилках и тихо стонала. По ее осунувшемуся лицу скользил
свет от мерцающего огонька плошки. В уголках смеженных ресниц сверкали слезинки от
жгучей боли. Почувствовав, что кто-то вошел, Вера чуть-чуть приоткрыла глаза, и ее губы
вздрогнули:
- Милые вы мои, дорогие, как я рада, что я могу с вами попрощаться, - протянула она
здоровую руку. Михаил Макарович подхватил ее и поцеловал.
- Здравствуй, голубушка ты моя. Мы тоже рады. Вот со мной и Григорий Иванович.
Мы пришли тебя проводить и пожелать тебе полного выздоровления. - Михаил Макарович
гладил ее руку. - К утру ты будешь дома, в нашем госпитале. Там врачи замечательные, и
они быстро поставят тебя на ноги. И кто знает, может быть, снова будем работать вместе и
так же ковать победу. Большое тебе, Юля, спасибо! За Алеся не беспокойся. Я его спарил с
Захаром Петровичем, и у них дело пойдет...
Доктор приоткрыл дверь, и в землянку ворвался рокот самолета.
- Товарищи, нам пора двигаться.
- Минуточку, доктор. - Михаил Макарович вытянул из кармана конверт и сунул Вере
за пазуху. - Это письмо моей семье. Там, у нас на аэродроме или в госпитале, передай, чтобы
бросили в кружку. С Аней и Василием я не связался. Выздоровеешь, съезди к их родителям
и, как умеешь, успокой их. Пройди к нашему командованию и поведай про наши дела и про
наше житье-бытье. А теперь прощай.
- И он прикоснулся губами к ее разгоряченной щеке. Но тут Вера обхватила его обеими
руками и поцеловала:
- Прощайте, дорогой мой соратник! Ведь вы были мне и другом, и боевым товарищем,
и отцом. И таким я буду помнить вас всю свою жизнь. Поцелуйте за меня тетю Стешу, Аню,
Василия, Лидушку и скажите им, что они навсегда в сердце моем. Дедушка Гриша,
прощайте, - пересиливая боль, притянула и его к себе.
Михаил Макарович и дедушка Гриша понесли Веру, и только у посадочной площадки
их сменили партизаны. У самолета Михаил Макарович и дед Гриша, словно расставаясь
навсегда, еще раз распрощались по-родному и стояли до тех пор, пока не затих в ночном
небе рокот.
Командующий фронтом, несмотря на свой спокойный характер, на этот раз говорил с
подъемом. Чувствовалось, что он хочет убедить командование армии, командиров корпусов
и их замов по политчасти, что и с имеющимися силами и средствами можно сделать
большее.
Как хотелось Железнову сейчас встать и сказать: "Товарищ командующий, посмотрели
бы вы, какие кругом болота. Боеприпасы и харч красноармейцы на своем хребте на
передовую тащат..."
Командующий, глядя на него, как бы угадал его мысли:
- О том, что войска устали и что в ваших стрелковых полках маловато активных
штыков, не густо и с боеприпасами, да тут еще такая распутица и слякоть, Военный Совет
знает. Но ответьте себе, как быть дальше? Войска вашего фронта решительными действиями
в трудных условиях взломали за лето и осень не одну линию вражеской обороны,
форсировали Угру, Десну, Днепр, освободили Рославль и важнейший стратегический узел
обороны Смоленск, вломились в междуречье Западной Двины и Днепра, овладели
"Смоленскими воротами", вернее, воротами в Белоруссию. Овладели и вдруг остановились в
болотах предполья "Восточного вала", где красноармеец не только тащит на своей спине все
необходимое на передовую, но и спит стоя, так как под ногами болото и вода. Конечно, так
дальше нельзя. Мы должны, подобно войскам Белорусского фронта, которыми ныне
командует генерал-полковник Рокоссовский, проломить "Восточный вал", занять выгодные
позиции, чтобы, набравши сил, совместно с нашими соседями - Первым Прибалтийским и
Белорусским фронтами - двинуться на освобождение многострадальной Белоруссии. Должен
вам сообщить, что войска генерала Рокоссовского десять дней тому назад овладели
пригородом Гомеля - Ново-Белицей. А три дня тому назад южнее Гомеля форсировали Сож
и Днепр, там прорвали "Восточный вал", продвинулись на пять - десять километров и
заняли плацдармы. А в районе Шатиловки одна из дивизий, не полнокровнее наших,
форсировала Сож, с ходу овладела опорным пунктом Каменная Рудня и там вышла к
Днепру... А ведь состояние войск Белорусского фронта не лучше нашего... - Командующий
обвел всех взглядом, как бы спрашивая: "Так чем же мы хуже?" - В недалеком будущем, я
уверен, Белорусский фронт овладеет Гомелем и двинет свои войска на Речицу и Жлобин.
Как было бы хорошо нам к этому времени совместно с Прибалтийским фронтом окружить и
разгромить шестой армейский корпус и овладеть важным стратегическим узлом
"Восточного вала" - Витебском! А затем, смотрите, что хотелось бы? - И командующий
указкой провел две невидимые стрелы от Витебска и Гомеля к Минску. - Где-то здесь, в
районе Минска, с помощью белорусских партизан окружить основные силы фельдмаршала
Клюге и разгромить их. Это пока мечта, мы должны вселить ее в душу каждого воина
нашего фронта. А пока будем решать ближайшую задачу. - И он повернулся к командарму. -
Какой у нас дальше план?
- Сейчас они разойдутся по корпусным группам, и каждый корпус будет решать свою
задачу. А что касается нас, то мы с начальником штаба поделили между собой группы и
будем работать с ними, - доложил командарм.
- Хорошо, - согласился командующий. - Я тоже пойду по группам.
- Товарищ генерал! - окликнул дежурный связист Железнова, переходившего со своей
группой в соседний дом. - Вас просит к телефону генерал Алексашин.
"Алексашин? - забеспокоился Яков Иванович. - Что бы это значило?" - и заторопился
за связистом.
Генерал Алексашин сразу же сообщил:
- Товарищ генерал, еле вас нашел. Ваша дочь Вера в нашем госпитале в Смоленске.
- Ранена?
- Да, ранена...
- Очень серьезно?
- Очень. Но не волнуйтесь, врачи говорят, что будет жить. Я вчера у нее был. Ей
перелили кровь, и она чувствует себя лучше.
- Будьте добры, каким-нибудь способом передайте ей, что я завтра у нее буду.
Первым прилетел в госпиталь Костя Урванцев, во всем блеске выходного летного
обмундирования, с двумя орденами Красного Знамени.
- Вы к кому? - спросила сидевшая на ближайшей к нему койке девчина с рукой на
перевязке.
- К раненой Вере Железновой.
- К новенькой, - прошумело по палате.
- Вон на той койке, что в середине, - показала девчина, а за ней и все, те кто был
поблизости к нему.
- Вера, к тебе летчик, - коснулась ее руки соседка.
- Летчик? - Огоньком жизни вспыхнули глаза Веры. - Костя! - громко вскрикнула она,
а затем тише: - Милый, здравствуй.
Костя все, что держал в охапке, положил на кровать у ног Веры. Дыхнул раза три в
свои ладошки и ими нежно зажал горячую руку Веры.
- Здравствуй, Веруша. - И в этом звуке слилось воедино - и радость встречи, и
страдание за боль любимой, душевная теплота, которая неудержимо рвалась наружу. И если
бы сейчас в палате никого не было, то он расцеловал бы и эту руку, и пылающие жаром
щеки, и эти милые карие глаза.
- Сядь поближе, - Вера чуть-чуть кивнула головой. Костя поцеловал торчащие из
ладоней Верины пальцы, тихонечко опустил ее руку на постель и, подвинувшись еще ближе
к изголовью, коснулся ладонью ее лба.
- Горишь?
- Немного. Сегодня уже лучше. Ждал?
- Очень.
- Спасибо.
- Каждое твое письмо раз за разом все к
...Закладка в соц.сетях
