Жанр: Драма
Испытание. По зову сердца.
...репче прижала к себе мальчонку.
- Это, Гераська, неправда. Страшная неправда... Я люблю твою маму и всех ваших
людей. - Вера смотрела в глаза Гераськи. - Неужели ты этому не веришь?
Гераська удивленно смотрел на нее и, обдавая ее горячим порывистым дыханием,
сказал:
- Ты комсомолка?
- Нет, - Вера сказала неправду, потому что знала: Гераська сразу спросит: "А почему
ходишь в церковь?"
- А чем ты можешь поклясться, что не вы предали наших?
- Отцом и матерью, которых я очень-очень люблю, - ответила Вера.
- Да-а? - протянул Гераська. - Ну, клянись!
Вера поклялась.
- На пять! - протянул руку Гераська. - Ну, смотри, Настька! Если обманула, тогда с
вами я сам расправлюсь... У меня на огороде спрятана взрывчатка, динамит! Раз! И тебе с
Машкой капут.
- Ладно, идем завтракать, динамитчик, а то сейчас фрицы придут дом занимать. Ну,
живее!..
Аня сбросила со сковороды на стол горячую ржаную лепешку:
- Ешь!
Гераська жадно впился зубами в лепешку.
- Там, в подвале сельпо, - сказал он, насытившись, - сидит комиссарша - Елизавета
Хватова. Страсть, бедная, убивается. Дочку маленькую у бобылихи оставила.
- У бобылихи, Черномордихи? - Эта неблагозвучная фамилия почему-то вызывала у
Веры неприязнь. Ей казалось, что человек с такой фамилией ради личной выгоды может
предать любого. И Вера решила, как только перетащат вещи в гумно, попытаться все-таки
сходить к бобылихе и, может, даже взять у нее девочку.
Пришла Устинья с ребятами Соколихи. Она отвела их на гумно, усадила в угол на
солому, бросила им ложки, разные коробочки и наскоро связанную из тряпок куклу. Вера,
глядя на ребят, тяжело вздохнула.
- Что ж поделаешь, Настя? Ребята ведь... Если с матерью, не дай бог, что-нибудь
случится, круглыми сиротами будут... Эх, детки, детки, как мне вас уберечь... Пойду
сегодня ночью к добрым людям.
Вера знала, кого Устинья называет добрыми людьми.
- Не возьмете ли с собой Гераську? Пропадет парнишка...
- Гераську? - Устинья задумалась и, поглаживая щеку, ответила:
- Взять-то его можно, но опасно, надежи в нем не вижу. А впрочем посмотрим.
Через час Устинья со всем скарбом перебралась в гумно. Девушки устроились в
затхлой, закоптелой до черноты риге. Пришла Лида. Вера потянула ее в ригу и там
рассказала свой план похода к бобылихе:
- Говорят, у нее есть пегая коза. Мы поймаем ее и потащим к хозяйке, как виновницу
шкоды в нашем огороде.
Так и порешили.
Коза паслась на задворках. Лида выдернула колышек и увела ее подальше, Вера и Аня,
спрятавшись за сараем, наблюдали за домом. Ждать пришлось недолго: из-за угла в огород
вышла сухощавая, сгорбленная старушка. Прикрыв глаза от солнца рукою, она обвела
взглядом огород и, не увидев своей пегой, тоненьким голосом стала звать.
- Пеструха, Пеструха...
- Бя-я!.. - отозвалась из кустов коза.
Вера с Аней подошли к старухе. Бобылиха совсем не походила на женщину, которую
представляла Вера. Ее морщинистое, постаревшее лицо дышало добротой.
- Деточки! Не видите ли, откуда кричит козочка? - прошамкала бобылиха.
- Сейчас ее приведут, - Вера показала на кусты. - Шкоды у нас в огороде наделала. А
вы, бабушка, присядьте, отдохните.
Бобылиха облокотилась на жерди изгороди и, прищурившись, спросила:
- А вас разве не угнали в Германию?
- Нет, бабушка, - ответила Вера, - мы приехали сюда позже.
- Стало быть, бог спас.
- Бабушка, девочка той женщины, которую взяли полицаи, у вас? - спросила Вера.
- Девочка? - бобылиха оглянулась, отвела девушек за кусты и зашептала: - А вы кто
ей, Лизавете-то, будете, может, родня?
- Мы, бабушка, узнали, что на ваших руках осталась девочка, а вам это не под силу, так
вот мы решили приютить ее у себя.
- Ее у меня нет, милая. Ее сення ночью у меня взяли...
- Кто? - в один голос спросили девушки.
- Разве ж я знаю? Забрал и унес. Сказал, что наш он, советский! Он приходил за
Лизаветой, да опоздал вот, не успел... Дала я ему на дорогу бутылочку козьего молочка. А
он его, накось, на лавке забыл. Так я его здесь нагнала, в карман сунула. Поцеловал он меня,
как сын свою мать, и ушел...
Возвращались девушки улицей. Ветер крутил на площади пыль. Сильный треск
ворвавшихся на площадь мотоциклистов заставил их остановиться. За мотоциклами шел
броневик, за ним - открытый темно-серый "мерседес", полный эсэсовских офицеров, и,
наконец, автомашина с солдатами. Колонна остановилась около комендатуры. Из броневика
вышел стройный офицер службы СС и, сопровождаемый свитой, торопливо зашагал в
комендатуру. Так въехал в поселок штурмбанфюрер Иоган Вайзе "навести порядок и
покончить с партизанами".
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
Вернувшись домой, Вера отправила Аню и Лиду к аэродрому. Гераське сунула
лепешку, и он пошел за речку, в лес. Сама, взяв лукошко, тоже пошла в лес, к большаку.
Вскоре небо заволокло тучами, стал накрапывать дождь. Когда вышла к большаку,
дождь разошелся не на шутку. Вера выбрала группу берез, стоящих поближе к дороге, и села
под одной из них, самой большой и густой. Но от дождя старая береза не спасала. Вера
чувствовала, как по спине катятся холодные струйки воды. Однако надо было терпеть - по
большаку шли и шли машины с пехотой. Их надо было хоть приблизительно посчитать.
Пехоту сменила автоколонна артиллеристов. Наконец движение застопорилось. Из машины
на дорогу высыпали солдаты и, балагуря, закурили.
- Вальтер, посмотри, что нас держит? - услыхала Вера.
- Да мы, кажется, насели на хвост шестнадцатому полку. - Вера старалась запомнить
все, что говорили солдаты.
- А куда делся твой Якоб?
- А он направлен по северной дороге со второй колонной. Они перевозят
одиннадцатый полк. Вон по той, что севернее нас, дороге.
"Два полка есть, - отметила Вера. - Теперь нужен третий!" Как Вера ни пряталась, все
же солдаты заметили ее и окружили тесным кружком.
Один из офицеров разогнал солдат и накинулся на Веру с площадной бранью. Вера
бросилась прочь от дороги...
Вера и Аня вернулись после уборки штаба усталые и огорченные. Сегодня, как и в
прошлые дни, им так и не удалось узнать о дне начала наступления. Ни одной бумажки в
корзинах не обнаружили, ни одной неосторожной фразы не услышали. Одна лишь карта с
оперативной обстановкой лежала на столе дежурного офицера, но он не отлучался из
комнаты, а карта была прикрыта большим листом бумаги. Чего только ни придумывала
Вера, чтобы хоть одним глазом взглянуть на эту карту, но тщетно. Уходя из кабинета
гауптмана Вегерта, того самого офицера, который в день своего приезда так и пожирал ее
глазами, она видела, как он разложил на столе только что привезенную им новую карту с
"клыками тигра". Закрывая дверь комнаты, Вера обернулась и, встретив страстный взгляд
Вегерта, чуть заметно улыбнулась. Но Вегерту было не до нее, и он ее не задержал. Выйдя в
коридор, Вера остановилась в темном углу, размышляя: "Эту карту делал чертежник Риман.
Наверное, он такие же карты готовит для других начальников". И Вера решительно
направилась к лестнице, ведущей на мезонин, но, к ее огорчению, фельдфебель Риман
торопливо спускался вниз.
- Герр фельдфебель, разрешите у вас убрать? - учтиво уступая ему дорогу, спросила
Вера.
- Нельзя. Я сам, - бросил Риман и помчался по коридору в сторону оперативного
отдела.
- Ты чего там канителишься?! - оборвал ее мысли окрик Гувера. - Марш домой!
Время шло, близилось начало наступления, а нужных сведений Вера собрала до
обидного мало. И потому решила двинуться в далекий путь - в саперный батальон за
"расчетом" - и выведать у Кнезе и Ганса все, что удастся.
Наскоро позавтракав размазнею с маленьким кусочком хлеба, Вера, Аня и Лида
отправились лесами в саперный батальон: он находился далеко. Василия Вера направила к
Михаилу Макаровичу. С прибытием войск штурмбанфюрера Вайзе и из-за постоянной
слежки хромого Кирилла в Выселках находиться стало невозможно. "Не зря зачастил
хромой на гумно со своими рассказами о страшных событиях у Сталинграда. Чего доброго,
еще по пятам пойдет, а так и до рации доберется! - думала она. - Как трудно сдерживать
себя!" Вера давно бы прикончила хромого, но без разрешения Михаила Макаровича не
имела права, а он почему-то в последние дни не подавал о себе никаких вестей. Вера
надеялась на партизан, которым Устинья, наверное, уже сообщила о предательстве Кирилла
Кирилловича, но партизанам, видно, сейчас было не до хромого.
Вайзе с помощью отряда СС и полицаев, собранных со всей округи, начал проческу
лесов. Прежде чем начать эту операцию, он грозно возвестил об этом, требуя от партизан
немедленной капитуляции, иначе грозил расстрелять их семьи. На другой день после этого
объявления комендант майор Рейнгольд и он, штурмбанфюрер Вайзе, получили личные
письма с грифом: "Смерть немецким захватчикам!" и за подписью "Народные мстители". В
них говорилось, что "...за жизнь каждого арестованного отвечаете вы и ваши прихвостни
своей жизнью! Требуем немедленно освободить невинных людей. Срок девятого августа
с.г.".
Прочитав эти строки, Вайзе вскочил как ужаленный и побежал к коменданту.
Рейнгольда он застал стоявшим за письменным столом.
Его рыжие усики вместе с тонкими губами нервно дергались.
- Вы что, тоже получили контрультиматум? - спросил Вайзе, позабыв поздороваться.
- Получил, - ответил Рейнгольд и крепко сжал зубы, чтобы не наговорить дерзостей
этому зазнавшемуся эсэсовцу, послушавшись которого он вывесил злополучное объявление.
- Что вы, майор, скисли? - насмешливо начал Вайзе. - На такую наглость надо
отвечать решительно. Это - арапство! Самое настоящее арапство! Берут на испуг. Видите,
они нам диктуют, срок ставят... Тоже мне власть! Мы им покажем, кто здесь властвует! -
Вайзе подошел и опустился на стул, обтирая шею платком. Сел и Рейнгольд.
- Понимаете, герр майор? Мы обязаны любыми средствами захлопнуть "тигровую
пасть"! А для этого необходимо прежде всего обезопасить войска от проникновения к нам
шпионов и диверсантов, подавить партизанщину, разыскать примолкнувшую рацию, с
которой наверняка схватим шпионскую организацию. Таким образом мы убедительно
продемонстрируем, что не они, а мы здесь власть! Поэтому я предлагаю для острастки
повесить двух-трех человек...
У Рейнгольда расширились глаза. Он перебил Вайзе:
- Только не это, герр штурмбанфюрер. Сейчас не время...
- Что с вами, майор? - Вайзе прищурился.
- Я знаю их хорошо. Они могут это, - комендант потряс письмом, - выполнить. Все,
что угодно, только не публичная казнь...
- Если они только посмеют, то тогда уничтожим весь этот поселок, всех от малого до
старого! Камня на камне в нем не оставим! - Вайзе гулко хлопнул ладонью по столу и встал.
Подойдя к Рейнгольду, он положил руку на его плечо и произнес: - Фюрер нас освободил от
ненужной химеричной совести. И если в интересах нашей великой нации, друг мой, нужно
будет истребить всех русских, истребим!
- Вы меня не поняли. Я не против уничтожения арестованных, но не здесь и не
публично.
И они сошлись на том, что уничтожат двух человек - мужчину и женщину.
Вайзе, прощаясь, потряс руку Рейнгольду:
- Вот увидите - они сразу поймут, что мы не шутим.
Гераська нашел где-то старый бинокль и теперь целыми днями пропадал в роще.
Забравшись как можно выше на старую березу и замаскировавшись ветками, он терпеливо
наблюдал за окном кабинета Вайзе. Не упускал с поля зрения и хромого Кирилла, часто
топтавшегося там во дворе. Долго пришлось Гераське ждать штурмбанфюрера. Но вот
однажды штора в его окне вздрогнула, и в окуляре бинокля стал отчетливо виден Вайзе, а с
ним два эсэсовца. Потом из-за косяка окна показалась женщина. Вдруг она сильно
покачнулась от удара кулака в черной перчатке. Гераське даже показалось, что он слышит
женский крик. Последовал второй удар, и женщина исчезла. В женщине он узнал Хватову.
Больно сжалось мальчишечье сердце. Гераське представилось, что вот так будет
страдать и его мать. Долго пришлось сидеть на дереве, пока двое эсэсовцев протащили по
двору Хватову и толкнули ее в подвал сельпо. Тут же вывели арестованных на обед.
Он ясно видел в бинокль и мать и деда Ефима. Мать вытирала концами платка глаза,
видимо, плакала. Гераська крепче обхватил ствол березы, прижался разгоряченным лбом к
бересте и не спускал с матери глаз.
- Мамочка, прощай! - прошептал Гераська, видя, как надзиратель снова толкнул ее в
подвал. Он вытер грязным рукавом рубахи разгоряченное лицо, плюнул, циркнув сквозь
зубы, и схватился за сук, намереваясь спуститься вниз. И уже свесил было ногу, но замер:
внизу стоял человек в военной форме, похожей на офицерскую, с немецким автоматом через
плечо, а поодаль от него еще два с винтовками - наполовину в военной, наполовину в
гражданской одежде, и еще из кустов виднелась голова в немецкой пилотке набекрень. Это
белобрысое лицо Гераська где-то видел. И тут же вспомнил: "Это грузчик, работающий у
гитлеровцев на станции. Полицай..."
- Чего ты там, малец, наблюдаешь? - спросил его офицер.
Гераська медлил с ответом. Но решив, что полицаи все равно пулей снимут, повесил
бинокль на сучок березы и стал не спеша спускаться. Задержавшись на последних сучьях
березы, он спросил офицера:
- А вы кто будете?
- Свои, - ответил офицер.
- Полицаи?
- Нет, партизаны.
- Врешь.
- Честное пионерское! - улыбнулся офицер. В тоне его голоса и в его широкой улыбке
было действительно что-то "свое", располагающее.
Гераська, не раздумывая больше, камнем бухнулся на землю и, сразу вскочив, поднял
руку в пионерском салюте.
- Пионер Герасим Щеголев. Наблюдаю за гестапо и подвалом в сельпо. Там сидят
наши арестованные.
- И хорошо видно? - заинтересовался офицер.
- В бинокль.
- У тебя есть бинокль?
- Трофейный, одноглазый. В другой глаз, видно, наша пуля трахнула. - Гераська
таинственно оглянулся. - А вы не боитесь фашистской облавы? Вчера они начали отсюда и
пошли вот так цепью. - Гераська махнул рукой в сторону дороги.
- Как видишь, Герасим Щеголев, не боимся.
- А знаете, вот этот, что в кустах, в фашистской нахлобучке, - повел глазами Гераська
в сторону Василия, - с фашистами якшается. Честное пионерское, сам видел. Он на станции
у них грузчиком работает. А как, проклятый, старается! Мы ящик, а он два; нас трое, а он
один. Ему при всех нас сам артельщик благодарность объявил и даже руку жал. - Гераська
недоверчиво посмотрел на Василия.
- Спасибо, Герасим! Я к нему пригляжусь. - Офицер похлопал Гераську по плечу и,
предложив ему снова лезть на березу, сам полез за ним. Там, на березе, Гераська показал
офицеру школу, двор и подвалы сельпо, часть дома с террасой и сад комендатуры.
По-мальчишески захлебываясь, стал рассказывать обо всем, что знал. Выложив все, что было
на душе, Гераська стал просить командира выручить арестованных. - Мамка моя там... -
умоляюще смотрел он ему в глаза.
- А за что ее арестовали?
- Наболтали, будто наш батя у вас в партизанах...
- А его фамилия тоже Щеголев? - спросил командир.
- Щеголев, - протянул Гераська, а сам не спускал глаз с партизана, ожидая услышать:
"Да, Щеголев у нас", но тот покачал головой:
- Такого, Герасим, у нас нет.
- Вот видите, ни за что мамку в подвал упрятали... Эх, злодеи проклятые!
- А ты голову не вешай, солдат! - улыбнулся партизанский командир. - Мамку твою,
может быть, и выручим. Всех выручим! А теперь вот что, друг, спускайся вниз и скажи вот
тому партизану, что с новой винтовкой, чтобы лез ко мне. А ты пройди по тропе немного
вперед и подежурь. Если что, тихонько свистни.
- А вы меня не бросите? Ведь мне деваться-то некуда.
- Не бойся - не бросим.
Обрадованный Гераська мигом спустился с березы и передал приказание солдату. Тот с
винтовкой за спиной, у которой вместо прицела была какая-то черная трубка, сразу же полез
на березу.
- Ух ты! - Гераська в знак высшей оценки до сих пор не виданного им снайперского
прицела циркнул сквозь зубы и, поддернув штаны, еще раз певуче проговорил, подмигнув
Василию: - Видал-миндал? Фрицу раз, и кислый квас! - и побежал к тропе выполнять первое
партизанское задание.
Саперный батальон располагался в районе Милятино. Путь был опасный. Хотя
девушки шли лесами, но им приходилось пересекать дороги, по которым то и дело шныряли
немецкие машины. Вот уже три с лишним часа Вера вела свою группу, ориентируясь по
солнцу. Дремлющий лес, по мере приближения к передовой, наполнялся шумами
прифронтовой жизни, изредка стали попадаться и солдаты. Многие из них, занятые своим
делом, не обращали на девушек внимания, но попадались и такие, которые заворачивали их
назад и даже грозили арестом. Девушек спасали справки, предусмотрительно не сданные
ими в штаб пионер-батальона. Эти справки удостоверяли, что они там работают.
Около четырех часов вечера они вышли из леса к основному ориентиру - железной
дороге Вязьма - Брянск. Слева на повороте, за придорожной полосой подстриженных елок,
послышалось пыхтение паровоза. Девушки притаились в зарослях.
С юга донеслось раскатистое артиллерийское громыхание.
- Идем правильно. Там, - показала Вера на юг, - в районе Кирова, наши перерезали
дорогу. Так что он, - Вера показала глазами на появившийся бронепоезд, - идет бить наших.
Раз поезд идет, значит, путь охраняется, и нам через него переходить нельзя!
Невдалеке был перекинут через ручей небольшой мост. Девушки перешли под ним на
другую сторону полотна и снова очутились в лесу. Шагали по лесной тропе, которая вывела
их на юго-восточную опушку. Здесь Вера определила, что прямо перед ней - Милятино, а то
дальнее селение за шоссе - Фомино. Все окрест дышало передовой: по тропам и проселкам
проносились мотоциклисты, на склоне лога связисты тянули линию, видимо, только что
поврежденную артиллерийским обстрелом, на опушке противоположного леса поблескивали
отраженными лучами солнца стволы запрятанных танков, из Милятино на Фомино пылила
длинная колонна тяжелых грузовиков, на окраине Милятино солдаты маскировали зенитки,
орудия, и их стволы, увешанные ветками, были похожи на ободранные деревья. Одним
словом, от взора ничего не ускользнуло. Заметив, что в рощу юго-восточнее Милятино
тянется линия проводов, Вера решила, что, наверное, там штабы, и взяла эту рощу на особую
заметку. Закончив обзор, она повела подруг лесом, в обход Милятино, на Фомино. Вскоре
встретили трактор, трелевавший кряж.
- Эх, черт возьми! - Вера остановила подруг. - Ведь трелюют-то саперы? Значит, тот
трелевщик, наверное, сапер нашего батальона. Поотстаньте немного, а я пойду впереди. - И
она смело пошагала по дороге, туда, откуда доносился рокочущий звук тракторов. Не
прошла Вера и четверти километра, как ей преградил дорогу солдат-регулировщик. Вера
приветливо поздоровалась с ним:
- Гутен таг!
Солдат пригляделся к девушке, и его покрытое серой пылью лицо расплылось в
улыбке:
- Гутен таг, Назтья!
Листая для видимости страницы разговорника, Вера кое-как заговорила с солдатом
по-немецки. Она узнала, что Кнезе находится в двух километрах, в балке, на строительстве
моста, а Ганс Туль невдалеке отсюда - занимается очисткой деревьев от сучьев.
Увидев девушек, Ганс застыл от изумления с поднятым топором. Потом он вонзил
топор в дерево и, обтерев руки травой, поздоровался с ними.
Вера сказала, что они идут в штаб за расчетом, но не знают, где он. Ганс посмотрел на
солнце, что-то прикинув в уме, и сказал, что может их провести, но он будет свободен только
через часа полтора-два.
Вера поморщилась, что, мол, это будет очень поздно, они не успеют рассчитаться и
засветло выбраться за Милятино. Ганс заволновался: ему очень хотелось хоть часик побыть
наедине с Аней, Вера его успокоила, сказала, что в воскресенье они будут свободны и
придут пораньше.
- Зонтаг? Зонтаг, - повторял Ганс, почесывая за ухом. - Ам зонтаг кам их нихт . -
Потом взял из рук Веры разговорник и стал рыться в его страницах.
- Мы можем прийти в среду или четверг. Ам митвох, ам донерстаг... - несколько раз
повторила она.
- Ам митвох, ам донерстаг? Ам донерстаг верден мир хир бештимт нихт зейн. Вир геен
фон хир форт, - бормотал Ганс.
- А куда? Мы ведь и туда можем прийти, если это недалеко...
Ганс пожал плечами, сконфуженно отвел свой взгляд в сторону и несколько раз
повторил по-немецки:
- Не могу сказать куда. Это, фройлен, тайна.
Вера не стала настаивать и попросила его провести их до батальона. Засунув топор в
чехол, Ганс пошел впереди. Не доходя до моста, он остановил девушек в кустах, а сам ушел.
Минут через пятнадцать он привел Кнезе.
- Зашем пришойд?! - зло крикнул Кнезе.
Вера с помощью разговорника ответила:
- Я надеялась на вашу доброту, герр Кнезе... Мы пришли к вам за помощью. Вторые
сутки едим совершенно без единой солинки. Просим вас в счет заработанных денег выдать
сколько-нибудь соли. - Ее руки опустились, как плети, а глаза смотрели на Кнезе с упреком:
"А говорили, что любите". Но этот взгляд не подействовал на Кнезе, и он по-прежнему
продолжал возмущаться настырностью девушек. Тогда Вера взяла Кнезе за руку и потянула
его в сторону. Он оглянулся и, убедившись, что, кроме девушек, их никто не видит, пошел за
ней. Вера остановилась в кустах. Кнезе подозрительно посмотрел на Веру.
Вера ласково сказала:
- Вы сердитесь, герр Кнезе?..
Кнезе сморщился, словно от боли: у него не хватало сил побороть в себе волнующее
чувство к Вере, арестовать ее. Он прохрипел: - "Ну, Назтья!" - и пошел было вниз по тропе,
но тут же обернулся и мягким тоном сказал:
- Ходить нихт! Быть здесь. Золь есть здесь. Деньги нихт! Поняйт!
Вера кивнула головой и приветливо протянула ему руку. Но Кнезе лишь козырнул.
Вере стало не по себе. Проводив Кнезе, девушки забрались повыше. Запрятавшись там
в зелени кустов, они замерли в тревожном ожидании.
Солнце уже склонялось к горизонту, когда сверху послышался говор: шли из леса с
работы солдаты. Двое из них громко разговаривали.
Девушки стали напряженно вслушиваться в их разговор.
- ...Завтра заканчиваем, и я еду в отпуск, - радостно говорил один.
- А фигу тебе не поднесут? - хохотнул другой.
- Почему? Мне это сказал сегодня обер-лейтенант... - горячо возразил первый.
- Как же тебя отпустят, когда во вторник выходим на исходное положение, а в среду,
может быть, ф-ють, - свистнул другой и прогудел, подражая летящему снаряду, потом
хлопнул рукой об руку. - А ты отпуск! - он разразился хохотом. - До конца наступления
никуда тебя, друг мой, не отпустят. Может быть, дадут "поцелуй-талон" да часа на три
увольнение в Милятино, в веселое заведение Карлуши.
- Ну и что ж, - с обидой ответил первый, - после поеду!..
Не успели затихнуть голоса солдат, как послышались торопливые шаги идущего снизу
человека. Вера вышла на тропу, ожидая встретить Кнезе, но вместо него пришел Ганс,
принес от него записку и мешочек соли. Девушки рассыпали соль по своим платочкам и
отправились в обратный путь. Ганс проводил их до того места, где лесную дорогу пересекала
заброшенная траншея. Прощаясь с Аней, сказал по-немецки:
- Жив буду, увидимся!
Расставшись с Гансом, девушки прибавили шагу, чтобы до темноты выйти к большаку.
Вера остановилась, оглянулась кругом, прислушалась и сказала:
- Поняли? В субботу занимают исходное положение, а в воскресенье, выходит,
наступление. Если что-нибудь со мной случится, Аня, передай отцу, ну сама знаешь -
"Гиганту". А если нас обеих схватят, - обратилась она к Лиде, - сейчас же лети к тому
партизану, дяде Мише, помнишь, он недавно встречался с тобой, передай ему все, что мы
сейчас услышали от немцев...
Наступило второе августа. Командование корпуса собралось переехать на новый КП -
поближе к войскам. В связи с этим штаб работал почти всю ночь.
Вера и Аня пришли в штаб для уборки помещения на рассвете, чтобы успеть порыться
в корзинках среди брошенных бумаг. Но девушкам не повезло. Ефрейтор Гудер, тот самый,
что наблюдал за Верой во время уборки этого помещения, сам вычистил все корзинки и
тщательно подобрал бумажки. Кроме того, он ни на одну минуту не оставлял девушек одних.
С уборкой кабинета Вегерта Вере тоже не повезло. Только она стала убирать, как в комнату
влетел Вегерт, а за ним следом - Риман. Вегерт показал рукой Вере выйти. Все же она успела
увидеть, как он вытащил из сейфа карту с "тигровыми клыками" и сунул ее чертежнику. И
уже за дверью услышала голос Вегерта:
- Не позже чем к одиннадцати тридцати нанести это решение на мою рабочую карту! -
И почти сразу же с картами под мышкой из кабинета вышел чертежник. Подмигнув Вере, он
показал пальцем на потолок:
- Бите, убирайт майн циммер!
Убирая комнату чертежника, Вера придумывала, как бы взглянуть на карту, которая
лежала на длинном покатом столе. Для этого она, став на табуретку, стала стирать пыль с
наличников двери. Но оттуда были видны только стрелы, направленные друг другу
навстречу, да глубокая петля фронта. Тогда, чтобы обратить на себя внимание, Вера
тихонько затянула мелодичную песню: "Ты не шей мне, матушка, красный сарафан"... Это
на Римана подействовало, и, не вставая, он высказал Вере свое восхищение:
- У вас приятный голосок, Настя.
Вера непонимающе пожала плечами и, соскочив с табуретки, протянула чертежнику
разговорник. Пока Риман искал нужные слова, Вера успела прочесть у основания стрел и на
их острие четко выведенные Риманом наименования населенных пунктов. А когда Риман,
тыча пальцем в страницы, показывал слова и их значение, Вера машинально кивала ему
головой, а сама в памяти зубрила: "Палики, Речица, Думиничи и Фомино, Долгое,
Масальск". Теперь уборка комнаты пошла более споро, а мысли Веры были уже у рации.
Домой Вера не шла, а бежала. Отказавшись от завтрака, она поставила на охрану
Устинью, и вместе с Аней принялись за шифровку.
- Прорывы, - диктовала Вера, - юга фронта Палики Речица на Думиничи севера
фронта Фомино Долгое на Масальск...
Вера поздно вечером вернулась из леса.
- Садись ужинать! - позвала Устинья.
- Спасибо! Ничего не хочу, тетя Стеша. Толь
...Закладка в соц.сетях
