Жанр: Драма
Испытание. По зову сердца.
...ушали его, боясь упустить хотя бы одно слово. Они не
замечали, как летело время. И когда послышался стук в окно, подумали, что Устинье
надоело сидеть там одной в темноте и она их торопит. Но стук был тревожный и
предупредительный. В сенях сразу же зашуршали ее шаги. Аня потушила коптилку.
- Кто-то в огороде ворочается, - сообщила с порога Устинья.
- Ворочается? - повторили все разом.
Михаил Макарович, надевая пиджак, попросил девушек пойти посмотреть, где ему
пройти незамеченным, а сам выскользнул в сени и притаился за дверью.
Через несколько минут Вера и Аня ввели Василия.
- Михаил Макарович! - окликнула Вера. - Это Клим!
- Клим! Здравствуй, Климушка! Дорогой мой!
Василий схватил руку неизвестного человека и с юношеским жаром пожал ее.
А Устинья вышла на улицу, снова зашла за угол и, облокотившись на изгородь, зорко
смотрела по сторонам, прислушивалась к малейшему шороху. На горе мелькнул кто-то,
перебегая дорогу, и вскоре около забора послышались торопливые шаги. Устинья вышла на
улицу как бы невзначай. Она узнала Лиду.
- Тетя Устинья? Это вы?
- Я, - отозвалась Устинья. - Чего тебе, девка, не спится-то?
- Бегу к Надьке. На том конце облава.
- Облава? - спокойно повторила Устинья. Но когда Лида потонула в темноте ночи, она
бросилась в избу и, распахнув дверь, сдавленным голосом проговорила:
- Облава!
- Ну, Клим, идем! - сказал Михаил Макарович.
Наскоро попрощавшись, они вышли из дома.
Девушек Устинья на улицу не пустила.
Они долго стояли в сенях, пока в соседнем доме не послышался грозный стук в двери.
- Ложитесь, девки! - Устинья взяла под руки Веру и Аню и втолкнула их в избу.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Вера вышла из гумна вся потная. Лицо было в паутине. Она пристально посмотрела на
черные шапки смородиновых кустов, в которых на страже сидела Аня.
- Передала? - спросила Аня.
- Передала, - со вздохом, словно сбросила тяжелую ношу, прошептала Вера. Сегодня
она сообщила "Гиганту", что одна гитлеровская пехотная дивизия выведена с передовой и
сосредоточена в лесу, в пяти километрах северо-восточнее станции, и что эта дивизия будет
отправлена на Орел.
- Идем, - прошептала Вера. Но пошла не к дому, а вниз, к реке. Там, у обрыва, в кустах
молодого ольшаника, она опустилась на траву, потянув за собой и Аню. Чтобы лучше видеть
тропку, легла лицом к дому.
- Ты чего? - всполошилась Аня. - Идем домой! Завтра ведь чуть свет на кухню.
- Дай отойти немного, - ответила Вера и прижала ее руку к своему сердцу, которое,
словно молоточек, сильно стучало в ладонь Ани.
- Что-нибудь страшное? - спросила Аня.
- Фрицы кричат о каком-то новом "блицкриге". Захлебываясь, орут, что к осени
возьмут Москву и закончат войну...
- Брехня! - прервала Аня.
Вера сжала ее руку и повторила:
- Брехня.
Однако ее волновало другое, чего она не сказала Ане и о чем решила до поры до
времени молчать. "Раз фашисты взяли Барвенково и Изюм и форсировали Оскол, - думала
Вера, - значит, они наступают на Ворошиловград... Так же они могут наступать на Москву.
Что все это значит?.."
- А как под Харьковом? - прервала ее думы Аня.
- Под Харьковом наши приостановили наступление... Но, кажется, отходят (она
наверняка знала, что отходят). Теперь, - продолжала с горечью Вера, - предатели и их
прихвостни поднимут головы, маловеры качнутся в их сторону, и вся эта орава обрушится на
честных людей. Староста и вислогубый открыто разделаются с любым, кто у них на
подозрении. Вот что страшно, Маша... Эх, если бы мы не были связаны по рукам и ногам
нашим делом!..
Вера прильнула к Ане, а в ее мозгу одна за другой неслись тревожные мысли: "Что
делать? Чем ответить обер-фельдфебелю на то, что он заставил их работать на кухне своего
батальона? Как быть с Лидой, предложившей ей "сыпануть в котел фашистам какой-нибудь
отравы"?"
Аня, как бы читая эти мысли, прошептала:
- Крепись, Настя. Крепись, дорогая! Будет и на нашей улице праздник.
Невеселыми возвращались домой.
На востоке раскатились далекие взрывы, и на Веру нахлынули думы об отце. С того
времени, как они расстались, о нем ничего не было слышно. В народе болтали, будто
немецкое радио сообщило, что какая-то дивизия большевиков прорвалась через Варшавское
шоссе на Фомино и Зайцеву гору и что на выручку к ней двинулись еще четыре дивизии, но
немцами они были остановлены, а дивизия окружена и полностью уничтожена...
- Девки, вставайте! На работу пора, полуношницы! - Устинья из печи вытащила
чадившую сковородку и сбросила с нее в глиняную чашку картофельные оладьи. - Ешьте,
пока горячие.
Девушки соскочили с кровати и бросились к окну. По стеклам стекали капли
моросящего не по-весеннему дождя.
"Погодка нелетная", - огорченно подумала Вера.
На работу они опаздывали, поэтому не шли, а бежали.
- Бегите, бегите! - кричала им попавшаяся навстречу с ведрами на коромысле Лида. -
Может быть, Гитлер вместо деревянного номера по железной бляхе повесит!
У забора из колючей проволоки они замедлили шаг: у ворот, прислонившись к столбу,
стоял солдат.
- Хальт! - Солдат показал налево, где под березами стояли автомашины, и приказал
по-немецки залезать в кузов и ждать.
Не желая выдавать знания немецкого языка, Вера и Аня в один голос заговорили, мотая
головами:
- Мы не понимаем!..
Солдат повторил приказание, на что девушки только мотали головами и разводили
руками, повторяя: "Вас? Вас?"
- Вас! Вас! - передразнил их немец и, смачно выругавшись, вынул разговорник, нашел
в нем нужные слова. Закончив словом "дура!", он расхохотался.
- Спасибо за разъяснение, - ответила поклоном Аня.
- Нам надо на кухню... Понимаете вы, на кухню... Кюхе...
Солдат снова подобрал из книжицы слова и объяснил ей, что сегодня на кухню не надо,
есть другая работа - возить со станции груз.
Вера сделала недовольное лицо, хотя в душе была очень рада такой перемене.
Ожидать пришлось недолго, к машинам привели еще группу поселковых девушек и
женщин, в числе которых была и Лида. На каждую машину посадили по четыре человека и
повезли на станцию. Пока немецкий приемщик оформлял получение груза, женщины
прошли к группе мужчин, разгружавших вагоны. Грузчики, увидев односельчан, бросили
работу и расселись с ними - кто на ящиках, а кто прямо на рельсах.
Вера и Аня сели несколько поодаль на штабель шпал. К ним подошел Василий и, кося
глазами направо и налево, начал рассказывать:
- Завтра с шести утра сюда станут подавать эшелоны для пехоты. Отправка первого в
семь на Орел, следующие эшелоны будут отправляться через каждый час.
Вера и Аня внимательно слушали.
- Теперь сообщу вам радостную весть, - продолжал Василий, - безусловно,
достоверную. Позавчера по дороге на Выселки, в лесу, встретил деда Ермолая. Он поведал,
что вывел отряд капитана Тарасова к Собже в тот самый момент, когда дивизия твоего
отца, - Василий смотрел на Веру, - болотами вырвалась из окружения.
Сияя от счастья, Вера прошептала:
- Спасибо тебе, Клим! Действительно радостная весть.
Она уже хотела было посоветоваться с ним относительно сложившейся вокруг нее
обстановки, но от станции спешил приемщик, на ходу крича:
- Арбайтен! Работайт!
Поднимаясь со шпал, Василий торопливо заговорил:
- Да, Вера, здесь на станции я слышал разговор по телефону коменданта, что, мол,
обнаружена работающая в нашем районе радиостанция. Могут запеленговать. Так что
работай накоротке.
- Хорошо! - кивнула Вера. Сердце в ее груди испуганно трепыхнулось.
Вера передала "Гиганту" сжатую радиограмму об отправке немецких эшелонов и
сообщила, что прекращает передачи на три дня.
Утром, когда ее разбудила Устинья, комнату заливали лучи раннего солнца. Вера, еще
не одетая, подбежала к окну.
- Погодка, слава богу, летная! Слава солнцу! Слава! Маша, одеваться!
Скрипнула в сенях дверь, и девушки юркнули за полог.
- Мир дому сему! Здрасте! - послышался хрипловатый голос вислогубого.
- Здравствуй, - ответила Устинья.
- А где девки-то?
- А тебе зачем?
Вера и Аня тихонько залезли на печь и там забились к самой стенке.
- Раз спрашиваю, значит, надо.
- На работу, что ль?
- Нет, по личному делу. - Семен (так звали вислогубого) прижал фуражку к сердцу и
пошел к кровати. Там он рванул полог, потом заглянул под одеяло.
- Значит, ушли? - зло посмотрел он на Устинью.
- Значит, ушли, - с издевкой в голосе ответила взъерошенному Семену.
- Чего скалишься-то? - рявкнул Семен и ударил себя в грудь зажатой в кулак
фуражкой. - Може, я сердцем томлюсь и, стало быть, хочу по-честному все сделать, по
закону...
- Выбрось ты, Семен, эту дурь из головы...
- Как это выбрось? А коли я не могу. Коли эта штуковина, - он снова ударил себя в
грудь и прижал фуражку к сердцу, - мне покоя не дает... Так что, я должен насупротив
сердца идтить?
Устинья молчала, а глаза ее говорили: "Куда ты лезешь, олух царя небесного?"
Семен понял ее недружелюбный взгляд, вскипел:
- А ты как баба должна быть в понятии, что может получиться, если у мужика оно, - он
несколько раз стукнул по груди, - требует соединиться со своей ухажеркой... Ну, чего
молчишь? Не веришь? Аль, може, боишься? Предатель, мол... На фрицев, мол, работает...
Работаю! Но фрицев я ненавижу! На них работаю только по ситуации. А так я свой человек.
Русский... - И он подошел вплотную к Устинье. - А потом смотри, какая тебе от этого будет
выгода. Тебя никто не тронет. Не из дома, а к тебе в дом все потечет... Потом...
- Потом ты... - Устинье хотелось бросить в глаза вислогубому "подлец!", но
сдержалась, сказала по-другому: - Подожди! Не все сразу делается. А вообще-то, она, может
быть, тебя и не любит вовсе...
- Это может быть, - задумался Семен. - А ты уговори ее. Ведь я хороший человек...
Век тебя не забуду... Озолочу. А она мне по душе пришлась... Девка статная, красивая, да и
работящая... и для дома хорошая...
Провожая Семена, Устинья бормотала:
- Хорошо, хорошо, поговорю... - Потом хлопнула дверью и выругалась: - Ах ты,
мерин вислогубый, слыхали? Ну, Настя, теперь держись!
- Буду держаться, тетя Стеша, - слезая с печи, улыбнулась Вера.
- А ты не смейся, - погрозила ей Устинья. - От этого Евтиха жди лиха.
Девушки спрыгнули на пол, оделись, умылись, наскоро позавтракали и побежали на
работу, но не улицей, чтобы не столкнуться с Семеном, а огородами. К воротам батальона
подбежали в самый раз - было уже около семи. Они ринулись к кухне, чтобы вовремя
показаться дежурному. Вдруг в той стороне, где в лесу сосредоточились части гитлеровской
дивизии, загрохотали разрывы бомб, и над поселком заревели, взмывая ввысь,
краснозвездные самолеты. На станции затюкали зенитки. Дежурный офицер, кинув злобный
взгляд на девушек, гаркнул: "Цурик! Назад!"
Не успел заглохнуть тревожный рев паровозных гудков, как из-за леса снова показалась
эскадрилья наших бомбардировщиков, держа курс на станцию. Самолеты вышли на уровень
водокачки, и сразу же, с воем, выворачивающим душу, полетели вниз бомбы.
Оглушительные взрывы потрясли округу. Вера и Аня, словно подтолкнутые взрывной
волной, бросились в ближайшую щель. Спрятавшись за кустики маскировки, они, еле
сдерживая радость, наблюдали, как по их наведению бомбардировщики "утюжили" уже
дымившую черными клубами станцию.
Вера сжала руку Ани, как бы говоря: "Смотри наша работа!" Аня, взглянув на Веру
беспокойным взором, прошептала:
- Вера! Там Клим...
- Клим, Анечка, не дурак. Его, наверное, там уже нет. - И вдруг из ее груди вырвался
стон: "Аня!" Там, в небе над станцией, в хаосе разрывов, густо задымил краснозвездный
самолет, накренился и с нарастающей скоростью полетел вниз. Вера, скрипнув зубами, еще
сильнее сжала руку Ани.
- Ты чего? - тревожно взглянула на нее Аня.
- Как неудержимо хочется, Анюта, бежать туда... Не Костя ли?..
Аня ничего не сказала, лишь щекой прижалась к щеке подруги. И тут же, где-то за
станцией, раздался взрыв.
Из укрытий повыскакивали ликующие солдаты. Они кричали, прыгали, толкали друг
друга, тыча руками туда, где упал советский самолет. Эту неистовую оргию прекратил
обер-фельдфебель. Пальнув из пистолета вверх, он скомандовал:
- Строиться!
Послышался тяжелый топот множества сапог: к станции бежал батальон, поднятый по
тревоге. Когда за воротами батальон потонул в пыли, девушки быстро выбрались из щели и
направились было домой, но их окликнул повар, требуя принести дров и воды. В этот
момент снова показались советские самолеты, и повар опрометью кинулся в блиндаж.
Теперь Вера и Аня не стали прятаться в щель: ликующая радость подавила в них всякий
страх, и они стоя наблюдали, как наши самолеты продолжают бомбить станцию.
Возвращаясь с работы, Вера и Аня завернули на станцию. Их туда не пустили. Но то,
что они увидели, вызвало у девушек восхищение. Славно поработали советские летчики.
Здание станции сгорело дотла. Вокруг него сплошь чернели воронки. Искореженные вагоны
с треском догорали. На путях, обливаясь потом, солдаты извлекали из-под обломков
обгоревшие трупы.
Аня молча смотрела на группу рабочих, растаскивавших с путей разный хлам. Глаза ее
заблестели:
- Клим!.. Там Клим!..
Среди рабочих разогнулась широкоплечая фигура Василия. Он снял кепку, чесанул
козырьком затылок, что означало: "вижу, но подойти не могу", и снова принялся за работу.
Домой возвращались в сумерки. Устинья торопилась на край поселка к свояченице и,
показав, в каких горшках еда, ушла. Не успели девушки отужинать, как в избу ввалился
Семен и бесцеремонно протянул свою лапищу Вере:
- Здорово, Настя! Чего вскочила-то? Садись! Чай, я не зверь.
- Маша, зажги коптилку, - сказала Вера, обдумывая, как бы скорее выпроводить
непрошеного гостя.
- Марья, не надыть! - остановил Семен. - В темноте сподручнее.
Но Вера настояла на своем. Тогда Семен потребовал занавесить окна, буркнув:
- У меня с тобой, Настя, особой статьи разговор.
И как Вера ни сопротивлялась, он сам одеялами и большим платком закрыл окна и
снова сел к столу.
- А где Устинья? - спросил Семен. Услышав, что ее нет, почувствовал себя вольготнее.
- Ты, Маша, пойди-ка погуляй чуточку. А мы с Настей покалякаем.
Аня отказалась, села на кровать, Семен подошел к ней, обнял, намереваясь вывести.
Вера оттолкнула Семена от подруги.
- Слухай, Настя! Я понимаю тебя. Ты боишься, что я тебе сделаю зло. Скажи, боишься?
Злодей, мол, Семен!.. Предатель! Не бойся! - И он облапил Веру.
Веру передернуло, и она, разжав руки Семена, выскользнула из его объятий.
- Не бойся, тебе говорю, пусть Марья выйдет, посидит на ступеньках. Ведь, если что,
ты ж крикнешь, и она тут как тут. Даю слово, не трону. Понимаешь ты, дуреха... Эх, Настя,
Настя, несурьезная ты девка! У меня к тебе сурьезное, как тебе сказать, политическое дело
есть, а ты чертом на меня смотришь... Оно ж и для тебя и для меня, может быть, настоящее
счастье открывает, богатство дает... Подь, подь, Марьюшка, на крылечко...
Аня посмотрела на Веру. Та понимающе кивнула.
Повернувшись к Семену, Вера строго сказала:
- Смотри, если что позволишь, пеняй на себя...
- Что ты, Настя, - не скрывая радости, ответил ей Семен, провожая Аню до самого
порога. Поплотнее закрыв за нею дверь, сел на табуретку. - Садись сюда, - показал Семен на
другую табуретку, - дорогая моя касаточка.
Вера вспыхнула.
- К чему эти нежные слова?..
- Как к чему? - Семен пододвинул табуретку так, что его ноги коснулись ног Веры. - А
к тому, что я тебя вот так - по уши, - провел он ребром ладони выше губ. - А ежели ты не
согласишься подобру, - схватил Семен Верину руку, - силком возьму...
Вера выдернула руку и отодвинулась.
- Что ты кидаешься от меня, словно черт от ладана? Тебя страшит, что я полицай? А ты
не знаешь, что я не по своей воле пошел, меня заставили...
- Кто же тебя заставил? - спросила Вера, обрадовавшись, что разговор перешел на
другую тему.
- Как кто? Родня. Гепеушники расстреляли моего отца. Кулаком, говорят, был.
Отобрали у нас все хозяйство, дом - отдали под читалку, мать - сослали на восток. Там я и
вырос, там и в армию пошел. Первые дни воевал, а когда отступали, вернулся домой. Дома
ни кола ни двора... - Семен, сжимая кулаки, заскрипел зубами. - Если бы не фрицы, то и
бродяжничал бы. А вот они мне избу расстрелянного подпольщика отдали - он, гад, в нашем
поселке жил... А вот если, - Семен разжал кулаки и взглянул на Веру, - я им одно дело
раскрою, то обещали мне мой дом и усадьбу вернуть. - Глаза его сузились, блеснули
жадностью. Он силой притянул за руку Веру к себе. - Ты смотри, Настя, все то, что я тебе
говорю, огромная тайна. Если проболтаешься, то сам, собственными руками, удавлю, а всех
твоих родичей постреляю.
Веру покоробило, но одновременно и заинтересовало, что же там за тайна, и она не
стала вырывать руку.
- Это страшная тайна, - продолжал Семен, - она требует клятвы перед святым
евангелием и крестом господним... - Он замолчал, что-то обдумывая, потом, поглядев на
Веру, тихо спросил:
- А ты, Настя, в бога веруешь? Только ответь по-сурьезному...
- Верую, - как можно искренне ответила Вера.
- Тогда поклянись перед святыми образами, что ты меня не предашь.
Вера решила с клятвой не спешить, чтобы не вызвать у этого выродка подозрения.
- Ты что, Настя, молчишь? - Семен в упор посмотрел ей в глаза. - Боишься клятвы?..
- Боюсь, - сказала Вера.
- Предашь?
- Боюсь, что, может быть, не в моих силах будет твое поручение... и поэтому я не хочу
перед господом богом налагать на себя обет понапрасну... Знаешь ты, что это такое,
наложить девушке на себя клятву?
Семен задумался, схватил небритый подбородок пятерней, зашуршал рыжеватой
щетиной.
- Знаю, что тяжко, - насупившись, ответил он. - Но боюсь за тебя. А бог - это другое
дело... Он верующего не допустит до предательства. Поклянись, что ты меня не предашь...
- Ладно уж, - поднялась с места Вера.
Встал и Семен. Он крепко сжал ее руку, подвел к столу, посадил на лавку, сам сел
напротив и начал таинственным голосом:
- Позавчера вызывал меня комендант и приказал поразнюхать одно интересное дело.
Если удастся найти, то наградит тысячью марок.
- Тысяча? Но при чем же здесь я? - спросила Вера, стараясь казаться безразличной.
- Да погодь, не мешай, а слушай, - перебил ее Семен, - он говорит, что здесь засекли
работающую радиостанцию...
По телу Веры пробежал неприятный холодок, но она ни одним мускулом не дрогнула
и, как бы выражая удивление, протянула:
- Ну-у?
- Но найти никак не могут... Она - где-то здесь, в поселке, аль, может, в лесу...
- А при чем тут я, Семен?
- А при том. К Устинье ходит Лидка Вострикова... - Семен еще ближе склонился к
Вере, - она знается, наверное, о партизанами... Если бы не партизаны, то давно бы я ей
башку скрутил... Откровенно говоря, я их боюсь... Ты тоже будь осторожней. А то они раз,
и тебе голову под крыло... Так мне кажется, Лидка знает, где эта станция...
Семен замолк, ожидая, что скажет Вера.
- А что я могу сделать? Не моего ума, Семен, это дело...
- Оно, конечно, дело трудное, но у нее попытать надо... Тебе сподручнее, ты ведь
девка. Начни там про любовь аль про наряды, потом брехни на фашистов. Скажи ей, что ты
тоже за большевиков, что была комсомолкой и сейчас, мол, комсомолка. Только не сразу, а
этак незаметно, исподволь...
- Не поверит. Она знает, что я в бога верую, в церковь хожу. Тоже еще комсомолка, -
усмехнулась Вера.
- Ну и что ж? Скажи, что это, мол, так, для маскировки. Это даже очень хорошо. Этак
можно глубоко в душу влезть, и никакого сумления не будет...
Вера с трудом слушала предателя. До озноба во всем теле хотелось воткнуть в него
нож, который лежал тут же на столе около ее руки, но только рассудок и железная воля
удерживали ее, и она сказала:
- Не смогу я этого сделать, Семен. Боюсь, не вытерплю, расплачусь и, не приведи
господь, признаюсь во всем. Лидка ведь человек. А перед богом все люди равны, кроме
отпетых грешников.
Семен зловеще посмотрел на Веру и, крепко нажимая на стол рукой, сказал:
- Тогда, Настя, твоей жисти конец!
- Лучше сейчас убей! - как бы взмолилась Вера.
- Эх ты, дуреха! Да у меня рука не поднимется. Ведь я тебя пуще своей жисти
люблю, - и Семен притянул Веру к себе.
- Не трожь, Семен! - Вера оттолкнула его. - Закричу.
- Ха-ха-ха, - деланно засмеялся Семен, - и заправда дуреха! Ну, что чураешься-то? Все
равно моей будешь. Вот сделаем это дело, получу я свой дом и тебя в него хозяйкой введу.
Свадьбу на всю округу справим. Самого коменданта пригласим. А там, глядишь, меня
старостой назначат. Не веришь? Назначат. По заслугам назначат, - и он снова потянул Веру
к себе. Вера не выдержала, задрожала всем телом и крикнула:
- Маша!
Дверь распахнулась, в избу влетела Аня.
- Что?! - бросилась она к Вере, у которой глаза были полны слез.
Семен в страхе зло посмотрел на Веру, боясь, чтобы она сгоряча не выдала его тайны.
- Да вот, Маша, Семен жениться на мне хочет, а я боюсь за него выходить... бог знает,
какой он будет?
У Семена, видимо, страх отхлынул от сердца, и его отвисшая губа задергалась, улыбка
широко расползлась по лицу.
- Хороший буду, Настюша. На руках носить буду... Вот так. - Он подошел к Вере,
обнял ее и хотел было поцеловать, но Вера решительно оттолкнула его. Он все же облапил ее
и, поцеловав, посадил на лавку:
- Значит, Настя, действуй! Если что, дай знать. Ну, - Семен сгреб со стола фуражку,
залихватски надел набекрень и шагнул к двери. У порога остановился и погрозил Вере
пальцем: - Не вздумай отступать от клятвы! Тогда аминь!
Как только Семен вышел, Аня бросилась к Вере:
- Настя, что за клятва?
- Чепуха, Маша! - Вера обняла Аню и вместе с нею пошла к кровати. Там, поджав
ноги, села на постель. - Устала я. Страшно устала...
- Так какую же ты клятву дала? - не унималась Аня.
Вера рассказала.
- ...Чувствую, что этот идиот знает еще много чего важного и может выболтать мне,
вот и поклялась хранить тайну.
- Что же теперь делать? Как вести связь?..
- Завтра в ночь пойдешь к деду Ермолаю и скажешь ему, что я хочу срочно видеть
Михаила Макаровича.
Девушки встретились с Михаилом Макаровичем в лесу, у глухого поворота на
Федоровку. Если бы он не окликнул, они не узнали бы его: навстречу шел крестьянин,
державший на поводке белую с черными пятнами собачонку. Выгоревший картуз,
нахлобученный козырьком на глаза, короткий, без пуговиц, пиджачишка, из-под которого
выглядывала выцветшая, синяя в горошек рубаха, рыжие, старые, все в заплатах сапоги,
холщовые штаны - все это создавало впечатление, что идет не кто-нибудь, а вконец
замученный нуждой крестьянин.
- Девушки, далеко ли до кирпичного? - поравнявшись с Верой и Аней, немощным
голосом спросил Михаил Макарович. Вера, не останавливаясь, хотела было сказать "прямо",
но знакомый жест - почесывание щеки, что означало: "не следят ли?" - остановил ее. Она
сдернула платок на затылок, что говорило: "нет, не следят".
Михаил Макарович свернул влево и пропал в зеленой листве придорожных кустов.
Оставив Аню на повороте, Вера пошла за ним. Пройдя метров сто, Михаил Макарович
остановился и позвал Веру.
- В чем дело, Настя? - расстегивая ворот рубахи, спросил Михаил Макарович.
- Тяжело мне, Михаил Макарович, - как бы чувствуя себя виноватой, шепотом начала
Вера. - Вокруг меня сложилась такая напряженная обстановка, что в пору хоть из поселка
бежать. В субботу Семен-полицай такое сказал, аж мороз по коже пошел. - И Вера подробно
обо всем рассказала... - А тут еще разные слухи ходят, - с горечью продолжала она. -
Говорят, будто фашисты Керчь заняли, что наши опять отходят и уже идут бои за Старый
Оскол и Миллерово. Немцы трубят вовсю, что начали широкое наступление и в августе
война будет закончена. У нас в поселке, на станции, да и в ближних деревнях полицаи
подняли голову и терроризируют население... Народ в поселке как-то притих, согнулся,
говорить стал шепотом. Некоторые даже в пояс старосте стали кланяться. Противно на все
это смотреть... Понимаете, Михаил Макарович, не хватает иногда сил, чтобы себя
сдержать... Если бы не эта наша обязанность, я давно отправила бы вислогубого к праотцам
и обер-фельдфебеля заодно...
Михаил Макарович положил руку на плечо Вере:
- Не имеешь права этого делать. Чувство, рассудок, воля - все твое существо - должны
быть подчинены только одной цели, нашей...
- Из-за этой цели меня ненавидит народ, а такие, как Лида, готовы уничтожить меня...
Всякий честный человек называет меня предательницей, фашистской потаскухой. Они давно
бы меня прикончили, но побаиваются фашистов и полицаев. Вот до чего я дожила...
Михаилу Макаровичу это не понравилось. У него возникли опасения, что Вера
поддалась тому страху, которым болеют все разведчики, впервые попавшие в тыл врага.
Может ли она и дальше выдержать весь этот тройной натиск: Лиды, вислогубого и
обер-фельдфебеля и так же успешно выполнять свой долг? Хорошо зная, что их натиск с
каждым днем будет нарастать и что в конце концов это может перерасти во взрыв, Михаил
Макарович задумался. А на него смотрели встревоженные карие глаза. Вера говорила и
говорила: ей надо было излить, как единственно близкому человеку, все свои мысли,
сомнения и горечь. И он не стал таить от Веры тяжелого положения на фронтах Красной
Армии:
- На Курско-Харьковском направлении, на Кубани да и в Крыму мы пока что отходим.
Но нас, Настя, это не должно обезоруживать. Мы на самом передовом и боевом рубеже.
Держись, друг мой, держись!
Эта горькая правда не вызвала у Веры ни уныния, ни вздоха печали. Наоборот, ее
темно-русые брови сурово сдвинулись, губы сжались.
- Здесь, в вашем районе, - продолжал Михаил Макарович, - фашисты
сосредоточивают, как ты говоришь, выводимые с фронта войска, которые, конечно, будут
направляться на Брянск, Орел, то есть на Курско-Харьковское направление. И все, что идет
по железной дороге на юго-восток, все это идет туда... Следовательно?..
- Следовательно, - отозвалась Вера, - мы должны оставаться здесь...
- Да, - Михаил Макарович кивнул головой. - Вы должны проде
...Закладка в соц.сетях
