Жанр: Документальная
Сборник публицистики и критики фантастики
...о. И очень часто. Мне бывает страшно за близких и любимых. За
себя. За наше общее будущее. За всех наших людей, которых так легко
обмануть. Мне страшно видеть лица тех, кто жадно слушает Жириновского или
Невзорова, кто их повторяет, кто им поверил и уже заразился их
ненавистью... Я боюсь пророков. И еще больше я боюсь лжепророков. Нет
ничего страшнее лжепророков, они кричат о любви, о славе, о победах, а за
душою у них нет ничего, кроме ненависти и жажды властвовать...
ВОПРОС: ...Это крах или рождение нового мира?
Я уверен, что мы сейчас присутствуем при рождении нового мира. А роды
это всегда боль, стоны, мучение. Мы расплачиваемся сегодня за насилие над
историей, за деяния тех людей, которые вообразили, что дерево будет расти
быстрее, если тащить его вверх за ветви. Сейчас идет возвращение на торную
дорогу цивилизации возврат к естественному ходу истории.
ВОПРОС: Вы не пытались искать спасения в религии?
Нет, никогда. В молодости, как и положено истинным большевикам, мы
были воинствующими атеистами, то есть идеологическими Хамами. Потом это
прошло. Но верующими мы не стали. Мы не смогли бы ими стать, даже если бы
захотели. Не тот характер. При всем своем уважении к религии я и сейчас
отношусь к ней, как к социальному наркотику. Человек слаб, беззащитен, ему
страшно, одиноко, и вера в Бога приходит к нему как спасение от боли и
страха. Идеологический транквилизатор. Я плохо верю в религиозность
сильных. Религия достояние слабых и потерявших надежду. И благо ей, как и
всякому лекарству, которое лечит.
ВОПРОС: ... Будете ли писать фантастику?
Не знаю. Не могу сказать вам сразу: нет. Но и да сказать не могу.
Трудно начинать новую жизнь в шестьдесят лет. Я буду пытаться.
[Интервью взял Урбан?]
Мифологический словарь
Иван Дурак
Иван Дурак, Иванушка Дурачок, мифологизированный персонаж русских волшебных
сказок. Воплощает особую сказочную стратегию, исходящую не из стандартных
постулатов практического разума, опирающегося на поиск собственных решений,
часто противоречащих здравому смыслу, но в конечном счете приносящих успех
(существуют сказки, где Иван Дурак пассивный персонаж, которому просто везет, но
этот вид сказок - результат определенной вырожденности); сравните с образом
Емели-дурака, дугого "удачника" русских сказок. Социальный статус Ивана Дурака
обычно низкий: он крестьянский сын или просто сын старика и старухи, или
старухи-вдовы (иногда он царский сын, но "неумный" или просто дурак; иногда
купеческий сын, но эти варианты не являются основными). Нередко подчеркивается
бедность, которая вынуждает Ивана Дурака идти "в люди", наниматься "в службу".
Но в большей части сказок ущербность Ивана Дурака - не в бедности, а в
лишенности разума, наконец, в том, что он последний, третий, самый младший брат,
чаще всего устраненный от каких-либо "полезных" дел. Целые дни Иван Дурак лежит
на печи ловит мух, плюет в потолок или сморкается, иногда он бесцельно копается
в золе, если Ивана Дурака призывают к полезной деятельности, то только для того,
чтобы сбросить с себя собственные обязанности: так, старшие братья, которые
должны ночью сторожить поле от воров, посылают вместо себя Ивана Дурака, а сами
остаются дома и спят. В сказке, где Иван Дурак - купеческий сын, он ведет
беспутный образ жизни, пропадая по кабакам. Существенно противопосталение Ивана
Дурака его старшим братьям (чаще всего выступающих без имен): они делают нечто
полезное (иногда, обычно косвенно указывается, что старший брат пахал землю,
а средний пас скот), тогда как Иван Дурак или ничего не делает, или делает
заведомо бесполезные, бессмысленные (иногда антиэстетические, эпатирующие
других) вещи, или же выступает как заменитель своих братьев, нередко неудачный,
за это его просто бьют, пытаются утопить в реке и т.п. Известный
мотив - ритуальное битье и поношение дураков, например, во время средневековых
"праздников дураков". Он не женат, в отличие от братьев и, следовательно, имеет
потенциальный статус жениха. Место Ивана Дурака среди братьев напоминает место
"третьего", младшего брата типа Ивана-Третьего (Третьяка) или Ивана Царевича.
С помощью волшебных средств и особенно благодаря своему "неуму" Иван Дурак
успешно проходит все испытания и достигает высших ценностей: он побеждает
противника, женится на царской дочери, получает и богатство, и славу,
становится Иваном Царевичем, т.е. приобретает то, что является прерогативой
и привилегией других социальных функций - производительной и военной. Возможно,
Иван Дурак доситгает всего этого благодаря тому, что он воплощает первую
(по Ж.Дюмезилю) магико-юридическую функцию, связанную не столько с делом, сколь
со словом, с жреческими обязанностями. Иван Дурак единственный из братьев, кто
говорит в сказке (двое других всегда молчат), при этом предсказывает будущее,
толкует то, что непонятно другим; его предсказания и толкования не принимаются
окружающими, потому что они неожиданны, парадоксальны и всегда направлены
против "здравого смысла" (как и его поступки). Иван Дурак загадывает и
отгадывает загадки, т.е. занимается тем, чем занимается во многих традициях жрец
во время ритуала, приуроченного к основному годовому празднику. Иван Дурак
является поэтом и музыкантом; в сказках подчеркивается его пение, его умение
играть на чудесной дудочке или гуслях-самогубах, заставляющих плясать стадо.
Благодаря поэтическому таланту Иван Дурак приобретает богатство.
Иван Дурак - носитель особой речи, в которой помимо загадок, прибауток, шуток,
отмечены фрагменты, где нарушаются или фонетические, или семантические принципы
обычной речи, или даже нечто, напоминающее заумь; сравните "бессмыслицы",
"нелепицы", языковые парадоксы, основанные, в частности, на игре омонимии и
синонимии, многозначности и многореферентности слова и т.п. (так, убийство змеи
копьем Иван Дурак описывает как встречу со злом, которое он злом и ударил, "зло
от зла умерло"). Иван Дурак русских сказок выступает как носитель особой
разновидности "поэтической" речи, известной по многим примерам из древних
индоевропейских мифопоэтических традиций. Иван Дурак связан в сюжете с некоей
критической ситуацией, завершаемой праздником (победа над врагом и женитьба),
в котором он главный участник. Несмотря на сугубо бытовую окраску ряда сказок
о нем, бесспорны следы важных связей Иван Дурак с космологической символикой, на
фоне которой он сам может ьыть понят как своего рода "первочеловек", соотносимый
с мировым деревом и его атрибутами. Апологичность образа Иван Дурак, его отказ
от "ума", причастность его к особой "заумной" (соответственно - поэтической)
речи напоминает ведущие характеристики юродивых, явления, получившего особое
развитие в русской духовной традиции. "Юродивость" характеризует и Ивана Дурака
в ряде сказок.
В.В.Иванов, В.Н.Топоров.
И. ЗНАМЕНСКАЯ
ЗЕРКАЛО ГАЛАДРИЭЛИ
...Забавно будет лет через триста припомнить эти разборки по поводу
судеб национальных литератур в общемировой культуре. Да и через сто лет
подобное удовольствие покажется, полагаю, исключительно изысканным и узко
специальным - нечто такое для гурманов духа и памяти...
А сегодня едва ли хватит у нас прозорливости возблагодарить "текущий
момент" - со всей его растерянностью, с отдиранием от тела и души того
немногого, что, казалось, навечно (как вечным казался строй) присосалось к
нам в качестве тоненького такого пожизненного бессмертия: Надежды на
твердое пенсионное обеспечение, Веры в собственную неподкупность
(поскольку никто и не пробует покупать), Любви к непреходящему шпротному
паштету, встречающему нас в любой торговой точке родной страны, будь то
Коряжма, Наманган или Анадырь. Да, не благодарим, а стоило бы...
Конечно, если спуститься с небес еще не произнесенных обобщений в
нашу родную кошару, то есть оборотиться к стукнутому ныне пыльным мешком
литературному процессу и увидеть на прилавках "Приключения космической
проститутки", изданные многосоттысячными тиражами, или, перелистав
"Книжное обозрение", не найти там (за исключением братьев-эмигрантов) на
полсотни наименований и трех заветных фамилий, вызывающих желание
немедленно бежать в магазин - только и мыслей, что в смертной рубахе
вскарабкаться на заплеванный Парнас и дожидаться там труб Страшного Суда.
Конец света. Литературе, которой мы жили, места нет.
Однако всем, успевшим соскучиться за считанные годы перестройки по
тому тяжелому равномерному гнету, который и заставлял наиболее крепких, в
соответствии с физическим законом о противодействии, выпрямлять спину,
можно порадоваться: нарастает давление. Пусть не сверху, а как бы изо всей
окружающей среды, но - нарастает.
Хаос створаживается в систему.
Какой она будет - это еще вопрос, но конъюнктура изменилась; способы
давления и изгнания за границы освещенного круга меняются, меняется и
длительность присутствия в этом круге. О пожизненной ренте, обусловленной
послушанием и (или) бездарностью, либо, что реже, талантом, говорить уж не
приходится. Прежде, чем у нас привьется и развернется в своем
цивилизованном виде институт литагентов, прежде, чем обретут реальные
очертания цены на бумагу, истинная литература окажется в состоянии
жесточайшего прессинга по всему полю, получая мобилизующие толчки от
дешевеющего (во всех выражениях, кроме денежного) детектива,
дебилизованной (не путать с демобилизованной!) до комиксов фантастики,
социалистической эротики, стремительно вырабатывающей рвотный рефлекс на
близость...
Берег родной обвалился, и все мы, умеющие и не умеющие плавать,
сыплемся в холодную воду "нового мира", где неизменным и знакомым для всех
остается одно - человеческая природа.
Но посему - и будем жить, так как количество "творцов" и
"ремесленников" в стабильных (да и стабилизирующихся) социально -
исторических структурах в процентном отношении неизменно. Так же, как
количество гениев и злодеев в любой популяции. Ибо генофонд со временем
восстанавливается, а давление внешнее снова провоцирует контрдавление
внутреннее, именуемое подчас - вдохновением.
Не научились подзаряжаться от приятного - будем подзаряжаться от
противного. Этакое преображение энергии, если хотите; бесшабашный праздник
селения, из которого сборщики податей уволакивают последний грош.
Трагедия, а как ни странно (и как всегда!) - оптимистическая.
...Кстати, резервы иностранного чтива, изданного до 1973 года и
дающие возможность получать советскую "сверхприбыль" - вполне обозримы и
исчерпаемы. Далее заказывающих музыку дельцов ждет коммерческий вакуум,
который, хочешь-не хочешь, а придется восполнять отечественной
беллетристикой, необъяснимо воздымающейся время от времени
горообразованиями высокой литературы.
Откуда возьмутся воздымания? От верблюда. От тех горбов, той ноши,
которая всегда с тобой. Если ты и есть запланированный популяцией урод, то
есть впереди идущий в какой бы то ни было области. Пролагающий тропу по
минному полю собственного разума, собственной души. Тебя ведь хлебом не
корми, а дай забраться (или хотя бы попробовать забраться) в такие дебри
прозрения, где и переаукнуться пока не с кем, так что и физическое бытие
иной раз прерывается аккуратной рукой, оберегающей свои закрома до лучшего
времени.
А те, кто не очень-то и кормили тебя хлебом, будут с удовольствием
потреблять первый, а то и второй пласт узренного тобой, не углубляясь в
особо пощелкивающую темноту и не удивляясь твоему безвременному уходу, а
по-массолитовски, по-ресторанному - "...но мы-то - живы!"
Так что - есть определенная вера и в читателя-земляка, насквозь
пропотевшего от суеты, и в ежедневно без особых усилий меняющего бельишко
читателя "общемирового". Захочет он загадочной русской души, ибо на уровне
души национальность ее постепенно теряет смысл, а загадочность, наоборот,
приобретает его, наращивает цену, неизмеряемую и в самой твердой валюте.
Я уж не говорю о читателе "двоякодышащем", о читателе, иной раз
готовом покинуть стройные ряды потребителей виски "скотч" или колбасы
"столовой" и выломиться из социума на какое-то время, а то и на всю жизнь
- в хиппи, в ашрам, в арендаторы или просто в лес зеленый, в тайгу, но с
заветной книжицей в заплечном мешке. Дискеты компьютерные ведь не заберешь
с собой (компьютер на заимку не затащишь), так что с книгопечатанием,
надеюсь, не прощаемся.
...О чем человек захочет узнавать всегда, так это - о себе и о том,
что может его ждать. Недаром притча, фантастика, астрология - "то поврозь,
а то попеременно" во все времена пользовались спросом.
Отдельно, как рыцарь Грюнвальдус на камне - все в той же позиции
сидит (а вернее, зависает, стрекоча крылышками) поэзия. Ибо пользуется
качественно иным способом передачи, да и аккумулирования, информации;
"внешний вид" его напоминает туго закрученную спираль, а искра
проскакивает иногда и по прямой - кратчайшему расстоянию, прокалывая витки
связного течения. Этот способ напоминает подключение к прямому
информационному каналу, имеющему выход на общий банк данных Мироздания, и
поэтому странноватые озарения, привносимые в читательские умы таким
образом, хоть и вызывают иногда боязливое уважение, но бывают востребованы
не во все времена и не всеми. Даже выражаясь в чисто звуковой и
изобразительной гармонии, поэзия настораживает неготового к душевному
труду человека, заставляя его сомневаться в том, имеет ли смысл вообще
кормить за счет общества поэтов - отчего количество последних в
цивилизованных государствах саморегулируется, не требуя довольно все ж
таки хлопотного отстрела.
...Итак, фантастика, психологическая фантастика, притча,
перерастающая в роман, романтическая сказка... Толкин, Булгаков... Дорога,
подзаглохшая в отечественной словесности. Один из путей, упирающихся в
горизонт.
Фантастика же - шашлычного сюжета, где куски жареного мяса
перемежаются с луком, перчиком, помидорчиком, проблагоденствует в качестве
фаворитки жанра, как мне кажется, ровно столько, сколько просуществует
дефицит на эти самые мясо, перчик, помидорчик. Далее займет то самое место
на задворках словесности, что и во всех безлимитных странах.
Так о ком писать?
О себе - любимом, единственном, тиражированном. Человеке - уроженце
планеты Земля (?), двуногом прямо (?) ходящем, микромодели Вселенной. И
читать не надоело и писать не надоест.
Не думаю, что, распрощавшись, наконец, с соцреализмом, мы долгое
время будем перепевать "зады" европейской литературы XIX века -
"Интердевочка" это не "Пышка" и даже не "Нана", а тот же литературный
шашлык, но не сочный живой, а нарисованный на холсте, как очаг в каморке
незабвенного папы Карло. Чтиво на час - который уже прошел.
Время сжимается, подобно пружине поэзии; события проскакивают, минуя
плавные витка спирали, принося волнующие, малопонятные сигналы из
будущего.
Мир стоит на пороге кардинальных перемен в области науки и культуры,
обнаружения и освоения принципиально новых способов познания, на пороге
длинного пути преображения человека в новое, качественно иное, космическое
существо. Это путь индивидуальностей, число которых будет расти до тех
пор, пока не станет всечеловеческим. Процесс неравномерный и
труднопредставимый. Во что преобразится в этом случае наука - сказать
проще; во что превратится искусство - вот вопрос! Чем оно сможет служить
человечеству, какие сны золотые навевать трансформированному Хомо,
способному в одно мгновение получить нужную информацию из любой точки
пространства-времени?
Чего может не хватать гипотетическому совершенству?
Ностальгия по хвосту и когтям? Маловероятно. Культуртрегерство во
Вселенной? Возможно, хотя, скорее всего - на качественно ином уровне, чем
тот, на котором эта идея брезжит в современной фантастической литературе.
Впрочем, были Странники, загадочные рамиры... Однако воображение
пробуксовывает.
Ученые, занимающиеся ритмикой истории, прогнозируют на 2001 - 2002
годы завершение "имперского цикла" в России, чреватое не только
социальными, но и природными катаклизмами, пики которых падают на
последнее десятилетие уходящего века. Правда, Россия здесь не одинока,
несмотря на ее всегдашнюю особую роль - процесс всепланетный: к 2002 году
Весенняя точка переходит не только из одного зодиака в другой, но и
пересекает границу квартелей Телец-Овен-Рыба и Водолей-Козерог-Стрелец,
что по астрологической традиции означает изменения, равнозначные тем,
которые произошли с человечеством при переходе из мезолита в неолит -
началу формирования ноосферы, по Вернадскому. Куда более вредно, чем
забегать вперед - не заглядывать туда вовсе, ограничившись проблемами
переходного периода локального бесколбасья и латентного состояния
подкожной деятельности КГБ.
С тайной полицией разберется история.
С литературой бы разобраться - сиречь, с Душой.
Требования времени меняют точку зрения, меняют и его, зрения,
фокусировку. Не "дальше, дальше, дальше", а - глубже, глубже, глубже;
туда, откуда, собственно, и можно ожидать самых невероятных сюрпризов.
Какие вопросы могут волновать душу, готовую, наконец, сделаться живой? Что
такое, например, человек, который не может убить (только не надо о
бетризации!)? Который может - это мы догадываемся, навидались, а который -
не может? Какова мера самопожертвования, если человек знает, что смерть
есть не финал, но краткий переход в новое качество бытия? Какова цена
содеянного Христом?
Недаром наука и искусство, как никогда, тяготеют нынче к религии. Ибо
что есть вера, как неаприорное базовое знание, предложенное в виде аксиомы
для ускорения духовного прогресса?
Если только она, вера, не замкнута догматически, не неподвижна, но
способна к взаимопроникновению с любым способом ощущения и познания мира.
В этих условиях проблема возвращения русской литературы в общемировой
литературный процесс, превращение ее в литературу "конвертируемого духа" -
проблема сиюминутная. Хотя на наш век ее безусловно, хватит - ибо медленно
приходим мы в себя от растерянности. Видимо, и недостаток витаминов в пище
себя сказывает.
...Тут, казалось бы, голубушке-фантастике с ее легкой поступью - и
карты в руки оттого, что она на законных основаниях может позволить себе
все, не вызывая недоверия читателя... а поди ж ты! В подавляющем
большинстве случаев пока поверху: все те же бластеры, гравилеты, а из
"новенького" - страшилки безысходных катастроф, из которых авторы, никак
не родственные силой сострадания Комитасу (как известно, сошедшему с ума
от зрелища избиения своих соотечественников), выходят бестрепетно
невредимыми, да еще и главного героя выволакивают, чтобы читатель понял,
как сладко и перспективно остаться в живых одному (или с подругой) на
всеобщем пепелище и гноище.
А то немногое, что глубже и человечнее - путается в ошметках
отжившего фантастического антуража, как акселерат в распашонках и
чепчиках. Бутафорский этот антураж захлестнул нашу фантастику, хотя он
вот-вот (может быть, еще при нашей жизни) утратит свою экзотическую
притягательность даже для наивного потребителя, рассыпавшись пылью на фоне
разнообразно прорывающейся в реальность информации о подлинных
возможностях человеческого духа.
Ей-богу, нелепо и смешно представлять себе литературного героя,
некоего, скажем, первопроходца, спускающегося сквозь три ментальных, три
витальных и три физических уровня сознания с бластером наизготовку.
...Зеркало в ожидании...
Пожалуй, что так.
Но ритм литературного существования, заданный блаженной динамикой
застоя, сейчас так же достоин укоризны, как и блошиный скок
рыночно-межвременного хаоса. Потому, что бессмертная душа, как никогда,
мается от безъязычья, беспомощности, от ощущения (по излюбленному
выражению господина нашего Президента) "судьбоносности" происходящего, от
желания еще в прижизненном существовании осознать себя и изнутри начать
строительство, которое в своем завершенном виде с трудом поддается
воображению...
Зеркало начинает вести себя.
Поверхность подергивается рябью, затуманивается, мелькают
малопонятные картины, то ли из будущего, то ли из прошлого, определившего
это будущее. Оно и предсказывает, и предостерегает.
Зеркало Галадриэли.
И вот некто пишущий - уже словно бы и не выдумывает, но дает названия
сущему; не фантазирует, но развертывает бесчисленные варианты бытия.
И нет им конца.
ГЕРОЙ
(по книге А. Вулиса "В мире приключений", М., 1986)
Герой приключенческого романа - именно герой. Среди персонажей современной
прозы он больше, чем любой другой, сохраняет связь с эпическим
представлением о герое как о непогрешимом борце, огнем и мечом отстаивающем
свои идеалы и мечты. И в этом смысле он очень определенен и конкретен.
С другой стороны его качества (преимущественно положительные) стали неким
общим местом, и тексты о них говорят мимоходом, а то и вовсе умалчивают, относя
эту информацию к подразумеваемым очевидностям.
Краткая характеристика героя оставляет сюжету необходимые степени свободы -
развитие событий при таком герое может пойти в любом направлении.
1. Обрисовывая приключенческих героев, повествователи стремятся упомянуть свой
художественный ориентир - то, чему подражают, или то, что преодолевают. Всем,
например, известна авторская аналогия между д'Артаньяном и Дон Кихотом.
2. Степения свободы, о которых шла речь, представляют собой формулу равенства
между героем и сюжетом; иначе говоря, герой получает вначале именно то, что ему
позарез понадобится впоследствии. А если он вначале не получает ничего, значит,
выпавшие на его долю приключения и станут его характеристикой.
3. Правила, регулирующие развитие конкретного приключения и произведения,
являются в конечном счете развернутым иносказательным портретом героя. Этот
герой совмещает веру в чудеса с рационализмом, информационный голод с
потребностью действовать и т.д. Он экстравертен, стремится заполнить собой
максимум пространства, он путешествует. Спираль времени в числе излюбленных
его маршрутов. В завязке он заранее знает развязку, в развязке грустит о
беззаботных минутах завязки, а в промежутке устраивает кульминацию за
кульминацией. Всякая попытка создать характеристику этого героя как жанровой
категории приведет к повторению всех предшествующих страниц в полном объеме.
4. Приключенческий герой чтит закон контраста. Противник героя - полярное
повторение (или, лучше сазать, искажение) его качеств.
5. У героя задатки сверхчеловека (работает принцип гиперболизации!). По ходу
заурядных событий он как бы равен самому себе. Но наступает критический момент,
когда кажется, что выхода нет и не будет. Тогда герой совершает фантастическое,
небывалое усилие - физическое и умственное. И этого достаточно: происходит
перелом, а там, впереди, видна уже и победа. У антигероя тоже сверхъестественный
характер, тоже потрясающая сила, и воля, и ум, но там, где герою по плечу
превзойти себя, этот, напротив, до себя не дотягивает.
6. В эталонном приключенческом произведении - таком, как "Золотой жук" Эдгара
По - ровно столько людей, сколько нужно, и ни одного лишнего, точно в танце.
Если болтается под ногами кто-нибудь непристроенный, будьте уверены, что в
конце у него окажется самая главная роль.
7. Приключенческий герой наделен специфическим чувством чистоты жанра, не
позволяющим ему срываться в серьезность или, напротив, в излишнюю пародийность.
Да, его глаза сверкают, но из орбит все же не лезут, во всяком случае пока не
появятся убедительные поводы.
8. Приключенческий герой обычно ищет переклички с другими персонажами, и не
просто ищет, а буквально домогается. Приключенческие сюжеты то и дело
разыгрываются диалогическим героем, который у "авантюрных" авторов имеет
сложившуюся пару исполнителей "хозяин-слуга". Разговаривая друг с другом,
хозяин и слуга разглашают свою внутреннюю жизнь, делая излишними
психологические интерлюдии.
9. Рассказчик в приключенческой прозе зачастую выступает как ее герой, особенно
когда рассказ ведется от первого лица. Но и будучи третьим лицом, рассказчик
подчас имеет регалии персонажа - пускай даже припрятанные.
10. Приключенческий герой вновь и вновь устанавливает, что палка о двух концах.
11. При всей своей разумности, он - предчувствие ликования. Человеческий дух,
способный на скорби и стоны, печали и раздумья, в приключенческом герое
утверждает свое право радоваться, озорничать, прыгать на одной ножке,
проповедовать легкомыслие и вечную молодость.
12. Пристрастие к установившимся ролям у него прямо-таки фольклорное. С другой
стороны, номенклатура ролей всегда к его услугам - и не слишком обширная,
особенно в рамках одной авторской империи. У Конан Дойла обязательно сыщется
выходец из колоний, а у Гарднера - разбогатевший добытчик нефти из Техаса
(правда, прежде чем этот персонаж возникнет на горизонте, к адвокату Мейсону
заявится очаровательная особа, состоящая с этим промышленником, скажем, в
родстве).
13. Разговорчив этот герой. Если нет живого собеседника или исповедника, так
хоть дневнику или - репликами в сторону - всему человечеству душу свою изольет
и мысли поведает.
14. И опять: герой всегда подражает литературе. Остается только удивляться:
какие колумбовы земли других литератур мог видеть со своих мачт
...Закладка в соц.сетях
