Жанр: Документальная
Сборник публицистики и критики фантастики
...алтурщика, что, в известной степени, и влияет на
уровень "героичности" ответных поступков Андрея Т., и вновь
подчеркивает пародийный заряд повести. Даже бластер, позаимствованный
из космических боевиков, которым Конь Кобылыч поражает несчастный
радиоприемник героя, вкупе со зловещим "Иди и сдохни!" не может
напугать главного героя: "Ему и самому было немножко странно, что он
не испытывает никакого страха перед этим фантастическим мерзавцем с
фантастическим оружием" — Стругацкие едко высмеивают "общие места"
современной фантастики, которые — по причине своей банальности --
придают даже драматическим эпизодам "нестрашный", опереточный
характер.
Те же черты пародии ощутимы и в размышлениях героя, стилизованных под
небогатую лексику "массового" НФ произведения: "Андрей Т. повернулся
на спину и разрешил себе испустить негромкий стон. Это был стон
мужественного человека, попавшего в западню. Стон обреченного
звездолетчика, падающего в своем разбитом корабле в черные пучины
пространства, откуда не возвращаются". При этом самого Андрея Т. в
подобных красотах слова авторы не упрекают, ясно видя источник этих
размышлений — "новенький сборник фантастики", которым герой
рассчитывает занять себя вечером. К тому же приведенное рассуждение
оканчивается простодушным, идущим уже от самого Андрея Т.: "Словом,
это был душераздирающий стон", — что еще более усиливает комический
эффект.
Пародийна и прямо-таки вызывающая карикатурность похитителей
Генки, возникающих в финале: "Был там страхолюдный толстяк в
бесформенном костюме в красно-белую шашечку, бесформенно
распространившийся на четыре стула и половину тахты... И еще был там
могучего телосложения хмырь без шеи..., с бледной безволосой кожей,
испещренной затейливой татуировкой..." и т.д. Вполне закономерно, что
у героя "шевелилось в глубине души ощущение, что они ему не совсем
незнакомы, что где-то он их или таких же видывал..." И встречался с
ними герой (и читатели) именно в фантастической литературе — такого
рода, где маски заменяют характер, где герой обязан быть красив и
статен, а злодей — напротив, отвратителен, уродлив. Тенденция
к такой прямолинейности, вытекающей, как правило, из художественной
бедности, не была исчерпана так называемой фантастикой "ближнего
прицела" тридцатых-пятидесятых годов, она и теперь находит свое
развитие в творчестве тех авторов, которые по традиции считают
художественный образ в НФ чем-то второстепенным. Имеет смысл привести
цитаты из романа А.Казанцева "Купол надежды", где враги выглядят
примерно так: "Броккенбергер, толстый, раскрасневшийся... Он снова
кивнул, но лицо его оставалось кислым. Подбородки как бы мятым
воротником подпирали его голову... Броккенбергер (...), тяжело ступая
толстыми ногами, ...вышел". (Любопытно, что критик Семибратова,
разбирая творчество А.Казанцева, считает подобную плакатность
заслугой и с сочувствием приводит высказывание самого писателя:
"Эта книга — памфлет (речь идет о романе "Пылающий остров", но те
же принципы распространимы и на все произведения автора — Р.А.)...
Он вроде увеличительного стекла. В нем все немножко не по-настоящему,
чуть увеличенно: и лысая голова, и шрам на лице, и атлетические
плечи, и преступления перед миром, и подвиг... Но через такое стекло
отчетливо виден мир..., видны и стремления людей, и заблуждения
ученых"). Именно благодаря литературным ассоциациям с той
фантастикой, где — хочет автор того или нет — "все немножечко не
по-настоящему", полемическая и пародийная черты повести Стругацких
еще более проясняются.
Вся "Повесть о дружбе и недружбе" пронизана литературной стихией, и в
этой мозаичности литературных реминисценций — один из важных
художественных приемов Стругацких. Более всего их произведениям
свойственны не случайные, а сознательные реминисценции, рассчитанные
на память читателей. В творческой палитре Стругацких этот прием
является одним из ведущих, он не только доказывает богатую эрудицию и
хорошее знание традиций мировой литературы, но и помогает блестяще
разрешить целый ряд художественных задач. Скрытая или открытая
цитата, строка из знакомого текста развернется в восприятии
читателей в эпизод, расцветит ситуацию яркими красками узнавания.
Юмор в повести во многом базируется как раз на этом узнавании.
Приведем только один пример. Веселая фраза из романа Ильфа и
Петрова: "Так будет со всяким, кто покусится!", произнесенная Андреем
Т., легко подчеркивает иронический, озорной лад, в котором выдержана
вся повесть. В комическом эпизоде "Двенадцати стульев" под эту нелепую
фразу получает затрещину старый повеса Воробьянинов (в его лице
терпит фиаско порок, и торжествует добродетель в лице молодого супруга
Лизы). У Стругацких этой фразой Андрей Т. торжествует одну из побед
в схватке со всезнающим, но туповатым ВЭДРОм.
Необходимо отметить, что комическое и пародийное в повести не
заслоняет и серьезного. Не зря имя героя — Андрей Т. — по структуре
сопоставимо даже с именем героя кафкианского "Процесса", Йозефом К.:
прием "доказательства от противного" вновь помогает увидеть в главном
герое повести Стругацких активное, деятельное начало. С этим же тесно
связан лейтмотив повести — знаменитый девиз героев романа В.Каверина
"Два капитана": "бороться и искать, найти и не сдаваться!" (эти слова
Андрей Т. вспомнит не однажды), и ее музыкальная тема — "Песня о
друге" В.Высоцкого и "Песня о веселом барабанщике" Б.Окуджавы (в
трудные минуты песни эти помогают герою сделать выбор между поступком
и "благоразумной" осторожностью).
Еще одна важная функция цитаты у Стругацких — когда за отношением
героя к цитируемому источнику угадывается авторский взгляд на
конкретные приемы построения литературного произведения, что может
стать для вдумчивого читателя особым поводом для размышлений и
сопоставлений. Так, например, упоминание одного из эпизодов романа
А.Н.Толстого "Гиперболоид инженера Гарина" выведет читателя на орбиту
существенной проблемы, связанной с композицией НФ произведения.
Нетрудно заметить, что в романе А.Толстого лекция Гарина Зое об
устройстве гиперболоида кажется просто вставным эпизодом. Критика
обращает внимание на порочность подобного композиционного условия,
нередко тормозившего действие там, где по логике сюжета оно просто
обязано стать динамичным (вспомним, что Гарин пускается в свои
объяснения в самый неподходящий момент) и часто превращавшего одного
из героев в лектора, а других — в слушателей, что психологически
мотивировалось неубедительно.
Андрей Т. так размышляет о романе А.Толстого: "Книгу он знал хорошо, а
некоторые места из нее он даже знал наизусть. Но вот как раз то
место, где Гарин объясняет Зое устройство аппарата, он как-то не
любил. Вернее, не очень любил". Понимая нелюбовь читателей к таким
"отступлениям", Стругацкие в своих произведениях (исключая разве что
ранние повести) просто не сосредотачивают необходимые объяснения в
одном месте, "растворяя", "рассыпая" их по всему тексту: мыслящий
читатель выстраивает ту фантастическую версию, которая в традиционной
НФ повести пришлось бы излагать целиком, в одном эпизоде. Стругацким
же достаточно несколько фраз, абзацев в заключении, чтобы все
расставить по местам. В "Далекой Радуге" катастрофа на планете
"подготавливается" с самого начала различными намеками,
предположениями. В "Хищных вещах века" мы с первых десятков страниц
догадываемся о страшных свойствах наркотика "слега", тем более, что
писатели постоянно подбрасывают факты в огонь читательской версии. И
так далее. Исчезают (вернее, ловко маскируются) отступления. А
читатель находится в постоянном напряжении, как при чтении
захватывающего детектива, составляя многочисленные "крупицы"
научно-фантастических посылок в стройную гипотезу.
Подобный прием в какой-то мере продемонстрирован и в самой
"Повести...", где фантастическая реальность, облаченная в хорошо
знакомую форму полуяви-полусна (как в "Алисе в стране чудес"),
строится по законам постепенного, детального ознакомления, и полную
картину пространства, по которому путешествует герой (вмещающего и
коридор с табличками "Тов. пенсионеры! Просьба не курить, не сорить и
не шуметь!", и машинный зал ЭВМ, и площадку для коллекционеров, и
амфитеатр с фантастическими мерзавцами и т.д.), читатель обязан
дофантазировать сам...
Таким образом, даже по тем деталям, на которые было обращено внимание,
можно сделать вывод: "Повесть о дружбе и недружбе" представляет собой
достаточно сложное произведение, в котором вплетенные в сюжет элементы
литературной полемики и пародии заставляют видеть, кроме всего
прочего, своеобразную и парадоксальную иллюстрацию авторов-фантастов
на литературный процесс, на ряд конкретных задач и проблем современной
фантастики. Однако, такой подход — лишь один из возможных в
рассмотрении этого произведения. Есть и другие: можно было бы,
например, поставить в центр исследования трансформацию элементов
фольклорной сказки в современной фантастике. Впрочем, подобный анализ
уже выходит за рамки данной работы. Или — как сказано в одной из книг
самих Стругацких — "это уже совсем другая история".
Роман Арбитман
"ПЛЕМЯ ВСЕЛЕНСКИХ БРОДЯГ", ИЛИ КРУГОМ ОДНИ... ПРИШЕЛЬЦЫ
Толстый пузан-капиталист, потрясавший атомной бомбой, грозивший
базами на Луне и пачками засылавший через границу соблазнительных шпионок,
обученных гипнозу, вдруг перестал быть нашим Главным Врагом. Наши
писатели-фантасты - из числа тех, кто долгие годы рождал свои "оборонные"
шедевры во время острых приступов ксенофобии, - с каждым новым шагом
дипломатов теряли свои позиции, и призрак безработицы уже замаячил для
этих авторов в ближайшей перспективе. Срочно нужен был новый супостат -
или какой-то из непозабытых старых.
И он вновь возник в многострадальной научно-фантастической
литературе.
Конечно, и прежде, в застойные и переходные годы темы "пятый пункт
анкеты" и "научная фантастика" не были разделены китайской стеной. Очень
пользительно было втихую объявлять ту или иную книгу "сионистской
пропагандой" и на этом основании не пропустить в печать (такой ярлычок в
свое время был навешен на роман Е.Войскунского и И.Лукодьянова "Ур, сын
Шама" - за то лишь, что там упоминалась какая-то подозрительная древняя
цивилизация шумеров (!); из сборника рано ушедшего томского прозаика
Михаила Орлова,по требованию рецензента журнала "Москва", были выброшены
лучшие историко-фантастические новеллы,ибо действие там происходило - о,
ужас! - в древней Иудее, да и предисловие к сборнику писал сомнительный
гражданин, скрывшийся за псевдонимом В.Каверин...). На худой конец,
годился путь купирования текстов (приход в издательство "Молодая гвардия"
нового заведующего редакцией фантастики Ю.Медведева был, например,
ознаменован выдиркой из рассказа Рэя Брэдбери "Луг" фразы о жертвах
варшавского гетто...). Однако, все эти маневры до поры были как бы
полуприкрыты. Известный писатель-фантаст Кир Булычев (чья рыжая борода
давно уже будила страшные подозрения "патриотов") рассказывал в одном из
интервью, с каким интересом он ожидал от издательства "Молодая гвардия", -
уже при следующем заве отделом НФ, В.Щербакове, - под каким же предлогом
будет отвергнута его повесть "Похищение чародея"? Было ясно, что повесть в
этом издательстве "не пропустят": в одном из эпизодов рассказывалось об
убийстве пьяными погромщиками маленького скрипача в местечке. Интересовала
лишь формулировка отказа. Текст оказался лаконичным: "Ввиду того, что
Уэллс написал "Машину времени", "МГ" более книг о путешествиях по времени
печатать не будет"...
В последние годы эвфемизмы стали таять, подтекст медленно
превращается в открытый текст, а враг-супостат появился - как в
критических статьях, так и в самих НФ-произведениях. Сначала контур его
был зыбок, потом сделался чуть яснее: какой-то космический торговец,
перекати-поле без роду-племени, пытающийся всучить в обмен на качественный
товар этакому простому человеку разные сомнительные идейки вроде
"анархии", "директората", "просвещенной республики"; само название
рассказа "Планета,с которой не гонят в шею" уже содержало некое
руководство к действию: мол, и отсюда пора гнать гада... (Н.Орехов,
Г.Шишко, авт. сб. "Белое пятно на карте" М.,1989). Злодеи конденсировались
прямо на глазах. В книге О.Лукьянова "Покушение на планету" (Саратов,1989)
уже объяснялось подробно,отчего мирная планета Астра вступила на гибельный
путь: виноваты были черноглазые пришельцы извне и их потомки, четверо
Близнецов, заразившие планету микробами меркантилизма. Это из-за них
вспыхнула кровопролитная гражданская война, "гибли миллионы людей,
разрушались прекраснейшие храмы, памятники старины", из-за них "рухнули
священные родовые законы, веками сохранявшие культуру"; это они "с помощью
тайной политики искусно разжигали племенные, национальные и расовые
противоречия". И все - для того, чтобы создать то общество, властью над
которым могла бы сколько угодно тешиться кучка пресловутых Близнецов
(Мудрецов)... Теплее, теплее... Заговоры, мудрецы, тайное правительство -
уже что-то знакомое, уже можно составлять протоколы. В протоколы занесем
поэта-садиста с неарийским именем Кирш, умышленно спровоцировавшего войну
на мирной планете (повесть Виталия Забирко "Войнуха" в сборнике "День
бессмертия", М., 1989), террористов из страны под названиен Наш
Ближневосточный союзник (повествование ведется как бы от лица американца),
которые "не церемонятся, стреляют по малейшему подозрению - как это было в
Стокгольме, в Париже..." (из книги А.Бушкова "Страна, о которой знали
все", М., 1989)... кого еще? Некоего злодея непременно в ермолке (да еще с
дьявольскими рожками под этой ермолкой!), который, кажется, "отыскал
способ воздействовать на мозговой центр удовольствия под черепушкой
каждого из нас", а люди "и не замечают, как перестают быть народом, а
обращаются в толпу, в стадо, в чернь..." (рассказ уже знакомого нам Юрия
Медведева "Любовь к Паганини" - в книге "Простая тайна", М.1988).
Итак,враг уже назван авторами, и он вполне конкретен, на него можно
указать перстом. А при необходимости - найти его конкретное воплощение в
среде самих писателей-фантастов... Кого, скажем, увидел все тот же
неутомимый Юрий Медведев? "Двух увидел, состоящих в родстве. Один худой,
желчный, точь-в-точь инквизитор (...). Другой (...) стравливатель всех со
всеми (...), представитель племени вселенских бродяг..." (повесть "Протей"
в том же сборнике "Простая тайна"). "Бродяг" переселили в космос, но
интонации все те же. Припоминаете? "Дурную траву - с поля вон",
"Беспачпортные бродяги", "безродные космополиты"... это из прелюдии к
"делу врачей". Интересно, какие же это родственники-вредители здесь
имеются в виду? Пока соображаем, нам вновь напоминают о "некой
безродности", до сих пор "не изжитой", чтобы задаться вопросом: "какие
последствия имело для культуры и быта коренного населения России
переселение из-за черты оседлости сотен тысяч евреев? "Последствия,
разумеется, самые пагубные. Катастрофические. И в качестве примера то ли
"безродности", то ли "последствий для культуры и быта" приводится роман
двух родственников, точнее братьев даже - братьев Стругацких "Град
обреченный", в основе которого, оказывается, "жгучий комплекс
неполноценности" (из статьи "Анатомия тупика" А.Бушкова - "Кубань", 1990,
Nо 2). Готово - враг опознан. Еще два-три штриха. Этим врагам раз плюнуть
"оскорбить святыню или воды холодной брату своему, стоящему перед образом,
плеснуть" (из статьи Л.Барановой-Гонченко, "Лит.Россия", 1898, Nо 52;
очень впечатляюще - так и видишь, как один брат другого водичкой поливает,
пока тот поклоны бьет...). Они, "позабыв о читателе, решили совершить
некое магическое действо для изничтожения зловещего арийско-славянского
фантома", демонстрируя "накал злобы по отношению к "почвенникам", "широким
славянским натурам", - пишет критик (и одновременно сам автор-фантаст)
Сергей Плеханов о недавней повести Стругацких ("Лит.газета", 1989, 24
марта). А некто Кирилл Питорин в коричневом журнальчике "Вече", выходящем
в Мюнхене (Nо 34, 1989), как бы наносит завершающий мазок, с одобрением
комментируя статью С.Плеханова: "Дело дошло до того, что даже
"Литературная газета" (...) устами одного из критиков вынуждена была
выразить порицание "фантастическим" русофобам, очень популярным в кругах
еврейской образованщины, братьям Стругацким..."
Чем дальше читаешь подобные инвективы, тем менее возникает желания
возражать всерьез, подыскивать какие-то контраргументы, убеждать в
неправоте. Понимаешь, наконец, что для большинства отыскивающих корни
"безродности" в фантастике Стругацких, упрекающих в "накале злобы" и
прочих грехах, не это предмет обиды. Обижает другое - о чем простодушно
проговорился "патриот" из "Вече", употребив слова "очень популярные".
Всего два слова - но их так не хватает всем обличителям "фантастических
русофобов" вместе взятым, при всех их попытках ущучить "вселенских
бродяг", "черноглазых мудрецов" и прочих выведенных в космос
"космополитов". Одна надежда: приобщиться к чужой популярности хотя бы
таким, неумирающим способом.
Что ж, воистину, - каждому свое.
текст статьи из 1/94 номера "Фэн Гиль Дона".
"----------------------------------------------------------------------------
уголок потребителя
С.О.Рокдевятый
Я БЫ ВЫБРАЛ КОЛБАСУ...
Господа и дамы, а также дамы, считающие себя господами! Братья и сестры во
толкиенизме. К вам обращаюсь я. Друзья мои!
Количество made-in-российских продолжений "Властелина колец" своим
количеством таки перешло в качество - одно из них (продолжений) дошло до
печати. Издан роман Ник.Перумова "Нисхождение тьмы", причем издан сразу двумя
тиражами: первый том вышел в конце 93 года в "Северокавказской библиотеке"
(продюссер - В.Звягинцев), и буквально неделей позже появился двухтомник
"Северо-Запада"(здесь, по непровереным слухам, постарался А.Балабуха), где
полный вариант того же романа называется уже иначе - "Кольцо тьмы". (Прим.
А.Свиридова - мои соболезнованиия "библиотеке", хрен теперь свой первый том
распродадут.) Разумеется, эта книга, да еще и с подзаголовком "Средиземье 300
лет спустя" вызовет к себе интерес, и чисто ради любопытства его будет хотеться
купить. Если учесть, что в Москве мелокооптовая цена двухтомника порядка шести
с чем-то штук, можно уверенно утверждать, что в более дальних краях за него
запросят сумму весьма ощутимую для кармана среднего любителя. Я бы посоветовал
деньги приберечь. Для желающих - подробности.
Если отступить от позиций ортодоксального почитания JRRT, то "Кольцо/
Нисхождение" не более, чем несколько нудноватая фэнтези без особых
неожиданностей сценария и режиссуры (Смел. и ловк. гл. гер. с верн. спут. спас.
мир от зл. маг. завоев.). Схема развития сюжета достаточно стандартна - дороги
и тропы. Оживляж боевой: многостраничные описания многочисленных боев с
подробностями запуска, полета, и втыкания чуть ли каждой стрелы. Оживляж
историко-географический: встречные персонажи охотно ведут с героями
просветительные беседы, а попадающиеся среди них древние мудрецы толкуют
события, демонстрируя неразрывную связь времен. Само собою финал - очередная
последняя схватка добра и зла с натужным посрамлением последнего в
предфинальный безвыходный момент.
Я не утверждаю, что это плохо по определению, отнюдь. Жанр есть жанр,
строго следуя одним и тем же канонам можно сделать хоть конфетку а хоть и...
скажем так, не совсем конфетку. "Кольцо/Нисхождение" отнюдь не из худших
образцов, хотя и до лучших ему тоже далековато. Ведь чтобы книга действительно
оставляла впечатление, она должна обладать, что называется, изюминкой -
неожиданостью сюжета, легкостью языка, юмором в конце концов... В романе
Перумова ничего этого нет. О единственной его изюминке оповещает подзаголовок.
"Средиземье, 300 лет спустя".
Правда вкус у этой изюминки несколько странноват. С одной стороны автор
"Нисхождения/кольца" вроде бы старается соответствовать первоисточнику, вплоть
до буквальных цитат из известных переводов ("Разговор оборвался. Тишина
затопила комнату" - узнаете?). А с другой стороны при перессказе предыстории
мира ("Сильмариллиона" к примеру) он путает "и имя и названье". Эарендил по
Перумову - потомок Берена и Лучиэнь, Валар - это такая стража по поддержанию
мира, Унголиант - общее название подземного мрака Аида. Можно конечно считать,
что за триста лет после войны в Средиземье резко подзабыли то, что помнилось
тысячелетиями, но логичней предположить, что попросту автор невнимательно читал
Толкиена.
Соответственно с "изюмительностью" подкрашен и стандартный фэнтезевый
сюжет: Смел. и ловк. гл. гер. именуется Фолко Брендизайком (в питерском
варианте - Брендибэком), единственным на всю Хоббитанию знатоком Алой книги, и
посему морально готовым на подвиги. Зл. завоев. изначально был человек, а
могуч. магом становится последовательно находя и присваивая одно за другим
вплоть до главного назгульские кольца. Оказывается, от долгого ношения эти
кольца настолько пропахли человечностью, что Ородруин их брезгливо выплюнул
обратно в мир - мол ваше, разбирайтесь как хотите. В роли обязательного мудрого
наставника-покровителя выступают попеременно то обессилевший Радагаст, то
призрак Олорина (не Гэндальфа, нет. Гэндальф был так, демонстрационная версия
с урезаными функциями.) И финальная схватка происходит не где-нибудь, а под
стенами Серой Гавани, откуда спешно отваливают последние эльфийские корабли, а
вокруг толпятся малодушные смертные. Кстати, лично у меня эта сцена вызвала
ассоциацию с последними часами эвакуации американского посольства из Сайгона,
как это показывают в видаковых фильмах, только там вместо кораблей "Ирокезы". И
самый ключевой момент - new-назгул перекачивает в себя то ли Саурона, то ли
самого Мелькора, принимая облик титана "обнаженого и прекрасного" (В этом
описании Перумов почти дословно цитирует описание сатаны из "Уленшпигеля" Шарль
де Костера). Но гонявшися за ним без малого тысячу страниц Фолко наконец-то
режет эльфийским клинком нить, соединяющую душу гада с телом, и все кончается
хорошо. Правда, за отсутствием у нарождавшегося темного валстелина замка при
этом разрушилась Серая Гавань с окрестностями - вот тут Перумов хоть в чем-то
оказался оригинален, завершив роман наподобие завершения детских игр в
песочнице: детей зовут обедать, и они на прощание с наслаждением топчут и рушат
все, что с таким старанием строили.
Вобщем-то вот и весь сюжет. Все остальное - обзорная экскурсия по
просторам фантазии автора "Кольца/Нисхождения", оплодотворенной муравьевским
переводом "Властелина". И надо сказать, что некоторые средиземские нововведения
Перумова мне представляются мягко выражаясь спорными. Например народы, о
которых Толкиен и не подозревал. На первых же страницах мы встречаем заведомо
мерзких, черноволосых и горбоносых карликов, которые живут мелкими группами по
всему Средиземью и занимаются тем, что "помогают купцам купить подешевле, а
продать подороже". То есть даже там без евреев не обошлось. А для комплекту -
некие "дорваги": печка в полизбы, красота молодецкая и прочие
восточнославянские достоинства, по типу бушковских есенинопоклонников
(см."Анастасия"). Или вот народ "черных гномов" - высокотехнологичная такая
подземная раса. Ерундой, творящейся на поверхности не интересуется и не
занимается, а занимается архиважным делом: крепит стальными подпорками кости
земли, дабы оттянуть всеобщий конец. Правда один из них все же не устоял, и
таки вылез наружу, но ему простительно - гном он только по матери был, а по
отцу... майар. Один из пятерки магов, пришедшей в Средиземье в начале Третьей
эпохи, оказался не чужд возвышеной любви, а равно и плотских наслаждений. Этот
факт дает новый толчок размышлениям о внешности гномих (или о крепости
средиземских напитков). Есть странности и в манере формирования имен героев.
Весьма заметный персонаж носит гордое имя Рогволд. Я не понимал, что в этом все
находят забавного, пока сам не услышал, как по телевизору среди перечня фамилий
"роли озвучивали" помянули Рогволда Суховерко. Или другой герой - летописец
Теофраст. у вот откуда в Средиземье греческие имена, а? И кстати, вопрос туда
же, откуда гномы знают немецкий язык? Перумов перессказывает древнее гномье
предание о качающемся камне по имени... Ролштайн. Жаль, что не Роллинг Стоун,
было бы веселее. Как говорится в известной сказке - "и подобной пищи названий
до тыщи", в данном случае имеется в виду пища для размышлений и недоумений.
Ну и мелочи. Их всегда хватает и везде, но есть книги, где мелкие
несуразности скрадываются напряжением сюжета, или мастерством рассказчика. В
"Нисхождении/кольце" их скрывать нечему. То бравый хоббит закупает в оружейной
лавке семьдесят эльфийских стрел и еще пучок "обычных тисовых" и без труда
умещает весь этот арсенал в один колчан. То гномы сначала "не умеют тихо ходить
по лесу", а через десять страниц подкрадываются и снимают отнюдь не дремлющих
часовых, то у тех же гномов на протяжении чуть ли не месячного автономного
странствия не переводится пиво... Это лишь Толкиен три месяца сидел на
рукописью, выверяя календарь, чтобы фазы Луны соответствовали течению
сюжетного времени, у нас так не принято.
Общий объем книги - без малого две тысячи страниц, сколько-то там
авторских листов. К произведению такого объема, будь
...Закладка в соц.сетях
