Жанр: Документальная
Сборник публицистики и критики фантастики
...утимостью, рассудительностью. Не то что
мы - да, скифы мы! Потому у нас и кровавые революции, и брат на брата, и
миллионные жертвы концлагерей, и бардак в экономике. За что? Как-никак
народ-богоносец. За что?!
А от широты души. Провозглашал же лозунг периода социалистического
роялизма: "ЕСЛИ ДЕЛАТЬ, ТО ПО-БОЛЬШОМУ!" Вот и самый человечный человек не
любил, знаете ли, герань...
Не Хармсом сказано, но кем-то за него (под него). Итак!
Владимир Ильич Ленин очень не любил герань. Бывало, как увидит на
подоконнике горшок с геранью, так сразу подбежит, кустик из земли
выдернет, руками ломает, рвет, а потом на пол швырнет, ногами топчет,
каблуками размазывает! Да приговаривает: "А землю отдайте крестьянам!"
Не евангелие, само собой, но - апокриф. Суть: не любишь - уничтожай,
любишь (в данном случае крестьянин - из контекста) - облагодетельствуй. И
абсолютно не имеет значения (для тебя), сколь эффективен жест доброй воли.
Главное, эффектен!
"Землица-то какая хорошая. Правда, Каин оставил Еноху побольше...
Енох был мирным человеком. Он жил в городе, который выстроил для него
отец. Но отцовский кинжал всегда носил на поясе". Джон Кристофер. "Смерть
травы".
"И сказал Господь Каину: ...когда ты будешь возделывать землю, она не
станет больше давать силы своей для тебя". Библия. 4,10.
А теперь вопрос: если мы такие разные, то почему мы такие одинаковые?
Мы - англичане. И мы - россияне. Помести нас с ними в равные условия - не
отличить будет. Может, флегма, невозмутимость, рассудительность - типично
русские национальные черты. Условия: сытость, жилищный ответ (жилищный
вопрос, как известно, портит), одежда, комфорт, скрипка и немножко нервно
(щекотка рецепторов: а где-то в Китае война, надо же! Хичкок на экране...
Кентервильское привидение в фамильном замке...). Одним словом, фантастика.
Именно она, фантастика. Ибо француз Самюэль Делани проводил вот какие
различия в отношении между словом и объектом.
В репортаже - события, которые произошли на самом деле; в
подражательной литературе (nfturalistic fiction) - события, которые МОГЛИ
произойти; в фэнтези - события, которые НЕ МОГЛИ произойти; в фантастике -
события, которые не произошли. "Репортажи некоего Невзорова никакого
отношения к репортажам не имеют, а имеют они отношение только к самому
Невзорову."
Ну, не произошло так, что мы сыты-обуты-одеты. Иначе быть бы нам
англичанами по духу. Фантастика.
А вот с англичанами произошло так, что... грянулись англичане оземь и
обернулись русаками по духу. Фантастика. "Смерть травы".
(Нет, не в национальности дело. Человеки - они везде человеки.
Постулат "время-то какое страшное!" - не оправдание казнителям самодержца
Николая II за милую душу, сколь бы не препятствовали тому бравые три
мушкетера... Французы, они такие милые!.. Не оправдание, да. Те же милые
французы, признанные женоугодники, приволокли Марию Антуанетту к
гильотине: р-раз и нету... Какое уж такое страшное время? Ах, да! Ну да,
революционное. Человеки, творящие революцию, - вненациональны и...
бесчеловечны. А если уж революция удалась, становятся они хранителями
(лат. praeservatio; рус. ...). Нет, не в национальности дело. Вот,
пожалуйста, образчик беседы малолетки агитатора-горлана-главаря из
"GUARDIANS" Кристофера:
"Начать революцию с того, что заставить нас делать то, что мы не
хотим?
- Быть недовольными - это значит и быть свободными. А мы не
свободны.".
Дурак ты, Пенфолд, и шуточки у тебя дурацкие! Попросту скажу,
по-русски! Еще маленький, а уже большой дурак.
Да и автор попросту скажет, по-английски, устами персонажа:
"Свободными, чтобы говорить чепуху..."
Нет, не в национальности дело... Человеки - они везде человеки. И не
только в революции, а и просто когда вдруг возникает угроза желудку. Хотя,
как показала практика, любая революция близнец-брат пустому животу. Но в
"Смерти травы" нет революции, пусть и "время-то какое страшное...").
В общем проявился-таки нрав трав. То ли большевистская зараза
(началось-то в красном Китае), то ли божья кара за нелюбовь к герани
коммуниста номер один. Версия (моя - А.И.) не хуже любой другой -
например, той, что вирус СПИДа выведен специально зловредными заокеанскими
спецслужбами, да не удержали в колбе и сами первые пострадали, так им и
надо, империалистам!
"- Как-то в поезде я видел одного парня. Так он с явным удовольствием
разглагольствовал, дескать, китаезы получили то, что заслужили, мол, так
им, коммунистам и надо. Если бы не дети, я бы поделился с ним своим
мнением по этому поводу.
- А разве мы намного лучше?"
Они, англичане, еще флегматичны, невозмутимы, рассудительны. Жаль,
конечно, китайцев - рисом питаются, а рис гибнет, рис - трава. Но...
Хичкок - только на экране, Кентервильское привидение - забавно, Оскар
Уайльд хоть и гомик был, однако веселить умел, каналья!
Дежурная напускная скорбь, как на похоронах врага или вообще
постороннего. И даже гипотетическая возможность проникновения вируса в
Европу, в Англию... - ой, да ну, бросьте вы! Рис - трава. Пшеница, рожь,
овес (овсянка, сэр!) - трава. Ячмень - трава. Ох, ячмень! Джон - Ячменное
Зерно!
"- Мир без пива? Невозможно! Давай выпьем и нальем еще по
стаканчику!"
И немедленно выпил: нет, не бесшабашный алкоголизм "ерофеевцев", имя
которым легион - мол, гори все синим пламенем! Флегма. Туманный Альбион.
Ученые еще никогда не подводили нас. Будем надеяться, что не подведут и на
этот раз.
Они еще говорят: "Если всякий, кто хочет выжить - жирный старик, мне
стоит обидеться".
Они еще по-своему (по-альбионски) рассудительны: "Я не вижу смысла в
том, чтобы отдавать последнюю корку хлеба, предназначенную детям,
умирающему с голода нищему".
Они еще реагируют на перспективку "потуже затянуть пояса" с чисто
английским юморком: "Затянутый пояс довольно глупо смотрится на скелете".
Но:
"- Вы живете в мире, где все говорит в пользу чувствительных и
цивилизованных людей. Но это очень ненадежно. Возьмите хотя бы древнейшую
цивилизацию Китая и посмотрите, что из этого вышло. Когда начинает урчать
в животе, забываешь о хороших манерах".
Если бы только о хороших манерах!
Фермер. Горожанин. Торговец. Интеллигент. Общество в миниатюре. Ну и
дети. Чтобы, когда НАЧАЛОСЬ, проявить чистосердечный детский наив:
"- Пап, давай разгромим какой-нибудь барьер, - сказал Стив, - я в
кино видел.
- Это не кино, - ответил Роджер".
Ну и женщины. Чтобы было кого ревновать, насиловать, спасать,
опекать, убивать. Надежда:
"- Вот наша надежда - женская стабильность. Уезжает из дома навсегда,
но снимает чайник. Мужчина скорей бы хлопнул этим чайником об пол, а потом
запалил дом".
Надежда: "Надо просто ждать и надеяться на лучшее, - сказала Анна".
Вольно было тому же графу Монте-Кристо (французы, они такие милые!), имея
миллионы и миллионы, имея все прелести жизни, мудро напутствовать: "ждать
и надеяться".
Вот и НАЧАЛОСЬ.
"В Англии исчезли пирожные и кексы, но хлеб был еще доступен
каждому". (Все же Джон Кристофер создавал свою утопию умозрительно, не
было у него личного опыта, не было у Англии личного опыта. Мы по нынешнему
опыту можем компетентно возразить: не так все было. Хлеб исчезает в первую
очередь, а кондитерская выпечка - во вторую, после хлеба. Так что не так
уж была неправа обезглавленная Антуанетта, заявляя де, если у них нет
хлеба, пусть едят пирожные).
"- Это не кино, - ответил Роджер". Совсем не кино! В том детском
понимании: мол, перевернем барьеры, побузим, а там и конец фильма. Хеппи
энд! По нарастающей, по нарастающей, и:
"- Вы согласны, что законы в этой стране больше не действуют?
- В противном случае нас всех ждет виселица.
- Совершенно верно. Значит, если бездействен государственный закон,
что остается?
- Закон группы людей, для ее же защиты.
- А закон семьи?
- Если он не во вред той же группе людей.
- В глава семьи?.. Вы признаете мои права?
- Да, признаю".
Не к ночи будет упомянуто, "марксистское определение свободы
противостоит как волюнтаризму, так и фатализму, люди не вольны в выборе
объективных условий своей деятельности, выступающих как необходимость,
однако они обладают конкретной и относительной свободой, когда сохраняют
возможность в выборе цели или средств их достижения". Чертова осознанная
необходимость! Почитали бы вы, чего только ни вытворяют флегматичные,
невозмутимые, рассудительные англичане в "Смерти травы", ЧТО они сознают
необходимым (то есть, конечно, прочтете, не излагать же в предисловии
Если бы в конце 70-х кто-нибудь втихаря соорудил-таки машину времени
и рванул на ней лет на десять вперед за свежей газеткой из киоска
Союзпечати, то эксперимент его, скорей всего, закончился бы печально. Еще
бы: сегодняшняя наша пресса не для застойных умов! Даже мы, привыкавшие к
гласности постепенно, месяц за месяцем, год за годом, и то теряемся порой
от чересчур уж крутых заявлений под девизом: Клянусь говорить правду,
только правду, и ничего кроме правды!
При таком раскладе жанр интервью, и ранее не бывший у журналистов в
загоне, теперь, когда многие редакторы повыбрасывали в корзину пресловутые
ножницы и повыключали телефоны, связывавшие их со всевозможным
начальством, приобрел и вовсе бешеную популярность. Учитывая это
обстоятельство, мы тоже открываем на страницах ОВЕРСАНА специальный раздел
для публикации актуальных интервью и бесед с авторитетными в фантастике
людьми писателями, критиками, издателями. Что до названия его, раздела то
бишь... Ну, чего здесь объяснять оно вполне в стиле нашего издания. Лишь
одно словечко мы позволили себе заменить затем, чтобы подчеркнуть, какую
степень откровенности мы ожидаем от наших собеседников...
Хрущевская оттепель и идеологические заморозки конца 60-х, их влияние
на развитие советской фантастики, свобода творчества и репрессивная
машина, перестройка и застарелые болезни общества... Беседу с одним из
ведущих писателей-фантастов мира Борисом Натановичем СТРУГАЦКИМ ведет
ленинградский писатель и журналист Андрей ИЗМАЙЛОВ.
Андрей ИЗМАЙЛОВ
Борис СТРУГАЦКИЙ
В ПЕЧАТЬ И В СВЕТ!
О КОНТРОЛИРУЕМЫХ ТЕКСТАХ И НЕКОНТРОЛИРУЕМЫХ ПОДТЕКСТАХ
(Беседа с ретроспекциями)
В свое время Борис Натанович Стругацкий изложил молодым фантастам
свое кредо-пожелание: писать надо о том, о чем хочется; так, как хочется;
и чтобы напечатали...
А у самих братьев А. и Б. получалось? Печатали? Печатали. Сказку о
Тройке в журнале Ангара (тираж 4тысячи экземпляров), Улитку на склоне в
журнале Байкал (тираж 10тысяч экземпляров). После чего успешно изымали эти
журналы из библиотек. Не печатали? Не печатали. Более двадцати лет
пролежали без движения Гадкие лебеди (Время дождя), Град обреченный.
И все же судьба, помотав рукописи по ксероксам, машинописям,
фотокопиям, выпустила их, наконец, в печать и в свет. В 1989году у
Стругацких вышло 13книг больше, чем за предыдущие двадцать лет. И в них, в
этих книгах то, о чем хочется. И в них так, как хочется...
Андрей ИЗМАЙЛОВ: Борис Натанович, как же вам с братом удавалось в
годы застоя соблюдать все компоненты триады-кредо?
Борис СТРУГАЦКИЙ:
Тогда, в то время, мы, конечно, представления не имели, что пишем в
соответствии с какой-то триадой. Из сталинского средневековья мы
вылупились готовенькими, свеженькими идеалистами, которые смотрели на мир
честными, голубыми и вполне глупыми глазами. Мы чисто и свято верили во
все догмы, которым нас научили. У нас не было за душой и тени сомнения,
нам абсолютно нечего было скрывать, нам совершенно не нужны были какие бы
то ни было подтексты.
Когда произошел ХХсъезд партии, первое разоблачение, некая радужная
пелена, стоявшая перед глазами, лопнула, и мы впервые увидели несколько
мрачноватый мир, который нас окружал. Но мы были до такой степени начинены
наивными представлениями, что первое время этот мир нас не пугал, не
отталкивал, не звал к решительным и немедленным действиям в литературе
поскольку будущее затронуто не было, оно по-прежнему оставалось
хрустальным, ясным, прозрачным, прекрасным. И если этому будущему чего-то
не хватало, то, может быть, некоей теплоты, понятности, близости. Мы
прочли Туманность Андромеды И.Ефремова и восхитились его миром. Это был
наш мир. Но он, все-таки, был слишком холоден, слишком далек от нас. Он
казался нам, если так можно говорить о будущем, слишком уж
идеализированным. А хотелось написать такой мир, в котором было бы
прекрасно жить сейчас, сегодня туда попасть нам, нынешним, реальным людям!
Вот тогда молодые и, конечно, глуповатые и восторженные братья Стругацкие
выдвинули тезис о том, что главные конфликты Будущего это конфликты
хорошего с лучшим. Этот тезис очень понравился и нам, и литературным
критикам они тут же пытались его подхватить как Знамя! Насколько я помню,
Би-Би-Си выступила тогда с ехидным замечанием: мол, нечего им там больше
делать в Советском Союзе, как хорошему бороться с лучшим других, видите
ли, проблем у них не осталось... Но по тому времени эта идея была
полезная, потому что позволила нам создать мир Возвращения... мир людей, с
одной стороны, вполне замечательных, а с другой стороны, понятных и
близких.
Однако довольно скоро мы обнаружили, что далеко не все люди считают
описываемое нами блистательное и светлое Будущее таким уж блистательным и
светлым. Во всяком случае, у этого Будущего оказалось много врагов. Часть
врагов просто злобные, невежественные дураки. Они составляли меньшинство,
и можно было бы о них не говорить. Но! Существует, выяснилось, обширный
пласт людей их нельзя назвать злобными, нельзя назвать дураками, которым
это Будущее не нужно. Ибо оно, которое мы представляли себе таким
прекрасным, таким совершенным, предусматривало потребление в максимальных
количествах духовных благ. А оказывается, огромному числу людей духовные
блага были просто не нужны они не знали о существовании этих благ и знать
их не хотели! Они хотели совсем другого... Вырастает фигура
обывателя-мещанина, который нам тогда показался главным врагом Коммунизма,
и которого мы принялись с азартом изображать в Попытке к бегству, в Трудно
быть богом, в Понедельнике... и, в особенности, в Хищных вещах века.
Первое время мы совершенно искренне, опять же без каких-то
подтекстов, писали об угрозе-мещанине. И вот тут-то, в начале 60-х,
раздались первые оплеухи в наш адрес. Главным образом от
редакторско-издательских работников. Стало вдруг ясно, что далеко не все и
не обо всем можно писать. Мы сделали это открытие с большим
неудовольствием, помнится...
В конце 50-х, когда мы писали чисто научно-фантастические рассказы,
приходилось сталкиваться с цензурой. Уже тогда. Но столкновения были
скорее смешные, чем трагичные. Нам, например, запрещали упоминать название
планеты Уран. Причина все радиоактивные элементы находились под цензурным
запретом. А Уран это еще и уран. Или вот одну нашу повесть отправили для
ознакомления какому-то деятелю из важного ведомства, и он придрался к
слову абракадабра объявил, что это какое-то шифрованное выражение, которое
надлежит выбросить. И очень трудно пришлось нашему редактору, который
убеждал деятеля, что абракадабра старое, доброе слово, хорошо известное
каждому интеллигентному человеку... Забавно.
Но вот при прохождении Хищных вещей века мы уже получили несколько
достаточно серьезных упреков. Нас обвинили в том, что мы занимаемся в этой
повести экспортом революции...
А.И.: А также подрываете марксистско-ленинское учение... Литературная
газета в лице некоего Виноградова выразилась подобным образом.
Б.С.: Да, но это потом, когда книга появилась. На уровне
редподготовки такого обвинения не выдвинул никто, не додумались. Хотя
мы-то уже понимали, что затрагиваем какие-то фундаментальные основы догм.
Ведь всем было известно, что при капитализме НЕЛЬЗЯ жить хорошо, что при
капитализме маленькая кучка буржуев купается в роскоши, а гигантская масса
простого народа не знает, как свести концы с концами. А мы изобразили в
Хищных вещах века капиталистическое общество ИЗОБИЛИЯ. Нам стало трудно...
Вот тут появилась уже осознанная потребность говорить о том, о чем
хочется, таким образом, чтобы это прошло через цензурные рогатки и было
напечатано. Так появились наши вещи типа Улитки на склоне. В этой повести
ведь что происходит? В той ее части, которую назовем Лес, существует
прогрессивная цивилизация женщин, и есть остатки прежнего вида гомо
сапиенс, которые будут неумолимо и обязательно уничтожены развивающимся
прогрессом. И наш землянин, попавший в Лес, как он должен относиться к
ситуации? Историческая правда на стороне чужих и отвратительных баб.
Сочувствие героя, Кандида, на стороне беспомощных и нелепых мужичков,
спасших его, давших ему хижину, накормивших. Как себя вести
цивилизованному человеку, понимающему, куда идет прогресс? Как он должен
относиться к такому прогрессу, если тот ему поперек горла? Как должен
относиться человек к закону общества, который кажется ему плохим? Можно ли
вообще ставить вопрос так: плохой закон общества, хороший закон общества?
Эта проблема не стала стержнем Улитки, но значительной гранью повести да.
А ту часть, которую назовем Управление, нельзя было написать на базе,
скажем, нашего конкретного советского учреждения. По-видимому, нужно было
какое-то остранение. Мы это понимали.
Начиналось то, что впоследствии получило название неконтролируемого
подтекста. То есть мы описывали мир, реально наблюдаемый вокруг себя
(часть Управление), но подавали его как нечто реально не существующее. С
одной стороны, для каждого разумного человека мир этот был абсолютно
узнаваем. С другой стороны, никто не имел оснований сказать, что мы мажем
дегтем нашу сверкающую действительность. Начиналась игра подтекстами, без
которой в то время обойтись было невозможно.
А.И.: Такая игра не могла продолжаться бесконечно...
Б.С.: Да. Потому что машина бюрократии, защищающая существующий
порядок вещей она громоздка, неуклюжа и глупа, как и всякая машина, но
обладает свойствами всякой достаточно сложной организации: действуя
методом проб и ошибок, дурацких проб и идиотских ошибок, она, в конце
концов, всегда выбирает такую стратегию, которая обеспечивает ее
устойчивость. И хотя цензурно-редакторская машина сначала не знала, что с
нами делать, но очень быстро нашла самый простой выход из положения
перестала нас печатать. Во всех издательствах были получены негласные
указания: не связываться с фантастикой вообще и уж со Стругацкими в
особенности.
А.И.: О негласных указаниях Вы знаете доподлинно?
Б.С.: Негласные указания потому и негласны, что сослаться на них
впрямую невозможно. У нас были разговоры с издательскими работниками. Мы
не можем гарантировать, что они говорили нам правду. Легко представить
такую ситуацию: редактор Н., понимая, что, связываясь со Стругацкими,
рискует личным благополучием, выдумывает: мол, к нему обратилось
начальство и предупредило... И редактор Н. под большим секретом
рассказывает об этом Стругацким. До нас доходило очень много слухов по
поводу того, что на тех или иных совещаниях весьма высокопоставленных
руководителей говорилось: Стругацкие пишут литературу, содержащую
неконтролируемый подтекст, с ними нужно быть чрезвычайно осторожными. Но
слухи, естественно, не были документированы.
А.И.: Собственно, документом является то отношение к фантастике,
которое мы, увы, наблюдаем до сих пор.
Б.С.: Документом можно было бы считать и ту массу критических статей,
которая появилась в то время. Они по сути были отражением точки зрения
власть имущих на социальную и философскую фантастику вообще и на
фантастику Стругацких в частности. В конце 60-х, а потом в середине 70-х
было несколько очень яростных нападений, очень резких...
РЕТРОСПЕКЦИЯ: Две фантастические повести настрогали и братья Борис и
Аркадий Стругацкие... Своих героев братья Стругацкие пытаются укрыть
территориально, наградили их двуликими древнегреческими именами, лишили их
принадлежности хотя бы к какому-либо племени, не говоря уж о нации. На
первых страницах повести им это кое-как удавалось, но дальше... Хвост
вытянут нос увязнет, нос вытянут хвост прилипнет... Вся нечисть выражается
пословицами: Не наводи тень на ясный день, Лес рубят щепки летят, кур
называют пеструшками, ходят утицей, курят сигареты Астру... Эта нечисть
даже имеет свою конституцию, свободу слова... А повесть Стажеры? Почему о
ней не слова? Достаточно того, что сказано об этой повести.
(Краснобрыжий И. Двуликая книга: Фельетон. Журналист. 1969. No3).
Б.С.: Самое странное нападение на Второе нашествие марсиан произошло
на каком-то съезде писателей. В докладе Михаила Алексеева нам вменялось в
вину, что мы святое слово патриотизм употребляем не там и не такF .Крайнее
ение ает ть А. Стругацких Второе нашествие марсиан. В этом фантастическом
повествовании авторы почему-то в качестве мишени для насмешек, сарказма,
иронии избрали такое святое чувство, как патриотизм. Вот что можно
прочитать в повести: Этот Полифем жить не может без патриотизма. Без ноги
он жить может, а вот без патриотизма у него не получается. Литераторы
должны были бы знать, что вкладывать такие святотатственные слова в уста
даже крайне отрицательных героев весьма рискованно и что не надо
потешаться по такому поводу, а сказать себе и другим людям: без
патриотизма вообще ничего не получится, не напишется без этого
возвышающего чувства и хорошая, честная и нужная народу книга!". (Доклад
М.Алексеева. В кн.: IIIсъезд писателей РСФСР. 24-27марта 1970г.
Стенографический отчет. М.: Сов. писатель, 1972).". А мы во Втором
нашествии проводили идею о том, что с обывателем можно сделать все, если
не затрагивать его маленький мирок. А обыватель везде одинаков. Можно
изображать обывателя ленинградского, вашингтонского, энского из
несуществующей страны и картина будет одна и та же.
А.И.: Но советское значит, лучшее. И бдительные авторы рецензий,
уверенные, что советский обыватель лучший в мире, искренне полагали...
Впрочем, насчет искренности это вопрос. В единственной рецензии тех лет,
показавшейся мне умной, грамотной, доказательной, журнал Новый мир
(кстати, еще доразгонного периода) чудесно протестировал на искренность
сигнализирующего оппонента...
РЕТРОСПЕКЦИЯ: Это произведение, названное фантастической повестью,
является ничем иным, как пасквилем на нашу действительность... пишет в
газете Правда Бурятии (19мая 1968г.) В.Александров. На каком же основании
делается это допущение, по каким характерным чертам совмещает
В.Александров фантастическую реальность Стругацких с реальностью им
обозначенной? А вот по каким: Фантастическое общество, показанное
А.иБ.Стругацкими в повести Улитка на склоне, пишет В.Александров, это
конгломерат людей, живущих в хаосе, беспорядке, занятых бесцельным, никому
не нужным трудом, исполняющих глупые законы и директивы. Здесь
господствуют страх, подозрительность, подхалимство, бюрократизм". Вот те
на! Поистине фантастическая аберрация! Что же, выходит, все эти явления и
признаки и есть типическое, что сразу же дает право рассматривать любую
фантастику, если она включает в себя подобные элементы, как некий слепок с
нашей действительности? Хороши же у товарища В.Александрова представления
об обществе, его окружающем, ничего не скажешь...
(Лебедев А. Реалистическая фантастика и фантастическая реальность.
Новый мир. 1968. No 10).
Б.С.: Да, это была замечательная рецензия!
А.И.: Борис Натанович, получается, что Стругацкие в годы застоя
говорили то, что думали, но их все время одергивали и били по голове
неразрезанным томом классиков марксизма-ленинизма не за то, что они
ошибаются, а за то, что они описывают сущее вокруг?
Б.С.: Еще в сталинские времена сформировалась, а во времена застоя
фактически выкристаллизовалась ситуация, когда был фактически узаконен
огромный разрыв между тем, что есть на самом деле, и тем, что следует
писать по этому поводу. При Сталине молчали из страха. Но во времена
сталинщины также существовал и очень заметный процент людей (подавляющее
меньшинство, но по абсолютной величине миллионы), которые искренне верили,
что все происходящее правильно, другим быть не может, а впереди их ждет
счастье.
Времена застоя характерны тем, что такие люди вывелись почти начисто.
Это была эпоха высокого лицемерия все, кому не лень, вплоть до сотрудников
Комитета госбезопасности, ругали жуткую, застойную во всех отношениях
атмосферу, но только в кулуарах, между собой, в более или менее
приятельских компаниях. В печати же допускалась к существованию только
одна картина та, которую начальство хотело бы видеть, но не та, что есть
на самом деле.
Конечно же, наши обличители прекрасно видели, что положение в
экономике ужасно, что нравственнос
...Закладка в соц.сетях
