Жанр: Документальная
Сборник публицистики и критики фантастики
...ть распадается на глазах, понятия чести,
совести, достоинства, правдолюбия становятся непрактичными, народ
спивается, так жить нельзя и надо что-то менять... Но будучи чиновниками с
одной стороны и будучи корыстными людьми с другой, думали они прежде всего
о себе и защищали официальную точку зрения, грубо говоря, ради куска
хлеба. С маслом, разумеется.
РЕТРОСПЕКЦИЯ: Нас почему-то настойчиво убеждают не искать в
творчестве Стругацких каких-то намеков, подтекста и т.д. Но, встречая в их
повестях-предупреждениях какие-то детали, черточки, выхваченные из жизни
нашей страны, но перевернутые, исковерканные, чудовищно деформированные,
поневоле начинаешь задумываться: во имя чего?.. Известно, что любое
литературное произведение, как явление советского искусства, должно по
идее утверждать социалистический гуманизм, веру в человека, в его духовные
силы. О последних книгах Стругацких, особенно о Сказке о тройке, этого не
скажешь... Социальный эквивалент их картин и сюжетов - это в лучшем случае
провозглашение пессимизма, идейной деморализации человека.
(Свининников В. Блеск и нищета философской фантастики. Журналист.
1969. No9).
А.И.: Борис Натанович, журнал Родник (1987. No8) устами своих авторов
А.Кузнецова и О.Хрусталевой (Вам понравилось, помните?) назвал Сказку о
Тройке социально разъяренной. Разъяренная сказка?..
Б.С.: Сказка о Тройке писалась как продолжение Понедельника.... По
заказу Детгиза, кажется. Детгиз представления не имел, какую бомбу мы ему
преподнесем. Мы и сами, между прочим, это плохо себе представляли. Это же
1966год. Мы к тому времени уже были очень злы, сами понимали, что пишем
зло, но ничего не могли с собой поделать. Первые заморозки, суд над
Синявским и Даниэлем... Было ощущение и оно не давало покоя, что все опять
поворачивает НЕ ТУДА. Детгиз не взял. Потом отрывок уже было набрали в
Знание-сила. Но кто-то из курирующих журнал идеологов, по слухам, узнал
себя в клопе-Говоруне. И чуть ли не пытались разогнать всю редакцию, чуть
ли не закрыли журнал. Были ужасные последствия из-за этого пустяка.
Ну, и вот в 1968году повесть совершенно случайно оказалась в Ангаре.
Свининников и отреагировал. И не он один. В 1969году на бюро Иркутского
обкома партии Сказка о Тройке была признана идейно вредной, решение это
было опубликовано в Журналисте и это было начало конца.
А.И.: А иные реакции на Сказку...? Противоположные?
Б.С.: Я помню, мы тогда получили довольно много писем, копий писем,
которые любители фантастики направляли во всевозможные издания в тот же
Журналист, Известия, Комсомольскую правду. В них подробно, доказательно
анализировалась статья Свининникова с нашей позиции, с позиции, так
сказать, антибюрократической.
А.И.: Но ни одно из этих писем, как я понимаю...
Б.С.: Конечно, нет! Как говаривал Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин,
но время полемики уже миновало. Поэтому ни одному из наших защитников не
удалось опубликовать ни одной статьи.
А.И.: Начало конца... Машина сработала вас попросту перестали
печатать. А те вещи, что казались относительно безобидными? Вот Обитаемый
остров...
Б.С.: Обитаемый остров уникальная в этом роде вещь! Большего
количества поправок от нас требовало только издательство Молодая гвардия в
Пикнике на обочине. А к Обитаемому острову был список на нескольких
страницах. Там не то двести, не то триста поправок требовалось. А сделали
мы на сотню меньше. Извернулись, помнится.
А.И.: Кстати, будучи на одном из семинаров молодых фантастов в
Малеевке (впоследствии подобные семинары проходят в Дубултах), нынешний
глава редакции фантастики издательства Молодая гвардия Владимир Щербаков
объявил, что коллегией Госкомиздата сборник Неназначенные встречи (Ваш с
братом сборник, куда вошел Пикник на обочине) признан худшей книгой...
Б.С.: Да, это был отменный иезуитский ход! Редакция Молодой гвардии
добилась такого постановления, в котором ее крупнейшей ошибкой называлась
публикация Пикника на обочине. С одной стороны, Молодая гвардия как бы
занималась здоровой самокритикой, а с другой объявляла ошибкой ту самую
книгу, которую их буквально ЗАСТАВИЛИ издать братья Стругацкие (при
активной поддержке ЦККПСС, ВААПа и, так сказать, всего прогрессивного
человечества).
А.И.: Когда человеку не дают говорить, он поет. Традиции скоморохов
на Руси живучи. Впрочем, как и традиции гонений на скоморохов. В связи с
этим, Борис Натанович, несколько, быть может, неожиданный вопрос: кого бы
Вы хотели видеть в роли Виктора Банева, героя Гадких лебедей, когда и если
повесть была бы экранизирована.
Б.С.: Строго говоря, Банева уже сыграли. Солоницын в фильме
Тарковского Сталкер фактически Банев. Немного постаревший, желчный
излишне, но все-таки Банев.
А.И.: Но Банев Гадких лебедей еще не Банев Сталкера. В Сталкере
Писатель уже сломлен, или, скажем, прижат государством. В Гадких лебедях
же, рискну утверждать, одной из основных линий является противостояние:
гражданин и государство. Не человек и общество, а именно гражданин и
государство. При том, что весьма отвлеченное государство, описанное
братьями Стругацкими, сильно раздражается и прижимается от присутствия в
нем СВОБОДНОГО, внутренне раскованного гражданина. В 60-70-х в России был
такой гражданин. Я помню, с каким острым наслаждением перепечатывал в
1974году на машинке Лебедей и находил аналогии героя с человеком, который
бренчал на банджо, у которого были рубленые, некрасивые черты лица, так
почему-то нравившиеся женщинам, который в повести даже сочинял: Лечь бы на
дно, как подводная лодка...
Б.С.: Неужели вы имеете в виду Владимира Семеновича Высоцкого?! Нет.
Банев, придуманный нами, образ собирательный. Это Бард, каким мы его себе
представляем. В этом образе и Булат Шалвович Окуджава, и Александр Галич,
и Юлий Ким, и, конечно, Владимир Высоцкий там тоже подразумевался.
Обобщенный образ Барда, который говорил-пел, когда пытались заткнуть рты.
У Юлия Кима мы взяли строчку прогресс, ребята, движется куда-то понемногу.
А у Высоцкого попросили разрешения использовать, несколько исказив, его
Подводную лодку. Высоцкий был просто наиболее популярным олицетворением
Барда. Хотя самым олицетворенным олицетворением я все же считал бы
Александра Галича... Все барды, которые выступали как граждане, все они
были прототипом Виктора Банева из Гадких лебедей.
А.И.: Или из Времени дождя? Ведь именно под таким названием повесть
была опубликована в Даугаве в 1987году. Многие считают факт публикации
подвигом Владимира Дмитриевича Михайлова, тогдашнего редактора Даугавы.
Б.С.: Если учесть тот момент, когда Михайлов взялся печатать повесть,
то да, это был подвиг. Потому что и тогда еще было совершенно неясно, как
и куда все повернется. А название Время дождя было выбрано, конечно, чтобы
не упоминать сакраментальное Гадкие лебеди.
А.И.: Да и опыт проработок у вас был накоплен изрядный, и доносам
чистюль от идеологии было несть числа, и результаты доносов не заставляли
себя долго ждать. Или заставляли?
Б.С.: Попросту говоря, вы хотите спросить, не таскали ли нас? Нет,
конечно. Более того! Неоднократно наши знакомые, имевшие ходы в известную
и вполне уважаемую организацию, пользовались этими ходами и спрашивали:
против Стругацких есть что-нибудь? Им неизменно отвечали одно и то же: Вы
что, товарищи! Конечно, ничего нет!
Самое парадоксальное и неприятное заключалось в том, что нас-то не
таскали, но таскали наших читателей. Мы неоднократно получали письма от
них: Помогите! Я читал размноженную на ксероксе Улитку на склоне. Теперь
меня исключают из партии, гонят из института, вызывают в КГБ. Я им всем
говорю, что эта вещь была опубликована никто мне не верит.... И
приходилось садиться за машинку и писать, что мы, братья Стругацкие,
подтверждаем: во-первых, эта вещь была опубликована там-то и тогда-то;
во-вторых, она не содержит никакого криминала; в-третьих, никогда мы не
испытывали никаких трений с властями и КГБ; в-четвертых, повесть
напечатана в целом ряде социалистических стран и так далее... Я не помню
случая, чтобы такое письмо помогло. Но писать подобные индульгенции нам
приходилось не раз. Более того! У меня однажды был длинный многочасовой
разговор, назовем это так, с представителем компетентных органов. Он очень
интересно рассказал, какая существует классификация: антисоветские
произведения например, Архипелаг ГУЛАГ; упаднические произведения
например, 1984... Я спрашивал: а наши-то как, наши?! Мы в списках
каких-либо числимся? Да нет, отвечал, уверяю вас! Спрашиваю, почему же
тогда у читателей изымают определенные вещи Стругацких, наказывают? Ну,
отвечал, знаете, перегибы на местах... Такой вот занимательный разговор.
А.И.: То есть без вины виноватыми вы были. Но сейчас времена
изменились. Последний прямой выпад в ваш адрес был четыре года назад...
РЕТРОСПЕКЦИЯ: Я рискнул привести здесь столь длинные рассуждения
Максима Каммерера лишь потому, что в них, как в зеркале, отражаются
пресловутые сумерки морали самих Прогрессоров. Для читателя эти
рассуждения, выворачивающие наизнанку саму идею прогресса, действительно
звучат дико... Подобные мысли, приписываемые людям ХХII века,
коммунистического, по словам А. и Б. Стругацких, общества, вызывают
протест. Не может быть коммунистическим такое общество!
(Шабанов А. В грядущих сумерках морали. Молодая гвардия. 1985. No2).
А.И.: Этот выпад Ваш брат, Аркадий Натанович, на страницах ЛГ 15мая
1985года охарактеризовал так: Просто неумная ругань по поводу повести (Жук
в муравейнике А.И.), опубликованной более пяти(!)лет назад. Оперативно
откликнулись, так сказать...
Б.С.: Шабанов делает дело. Свое. Сейчас даже зам. главного редактора
журнала Наш современник Свининников, как мне кажется, не является
лицемером. Он нашел себе место, где может быть искренним. Журнал Наш
современник защищает совершенно определенную позицию, свое виденье мира,
свою систему нравственности. И Свининников делает дело Нашего
современника, дело определенной группы людей, не лицемеря. То есть,
конечно, времена изменились, и теперь эта группа литераторов вынуждена
пользоваться подтекстами, подчас достаточно прозрачными. Но многие вещи
они все-таки не решаются произнести вслух. Они не могут, к примеру,
открыто поддержать Нину Андрееву, осознавая, что ныне это моветон. Что ж,
они поддерживают ее косвенно. Так что в этом смысле Свининников и сегодня
на месте...
А.И.: Есть надежда, что время не потечет вспять. Вы сами три года
назад на семинаре фантастов сказали: Я думал, что просвета уже не будет,
что все кончается в нашем родном Отечестве. А теперь появилась надежда,
что мы... еще увидим небо в алмазах!. Ваши умозаключения до Апреля 1985-го
были весьма пасмурны. Вы пессимист? Вы реалист? А как быть с
распространенным мнением, что фантаст непременно оптимист?
Б.С.: Прежде всего, я оптимист! Потому что я исторический
материалист. Оптимист это человек, верящий в перспективу. Я верю, что
открытый или по крайней мере сформулированный Марксом закон о неизбежном,
постоянном и неуклонном развитии производительных сил общества имеет
место. А раз так, то неизбежно со временем будут происходить изменения в
производственных отношениях. Когда я говорил, что просвета уже не будет,
то имел в виду свою личную жизнь, не более того. Я и сыну родному говорил:
ты, может быть, еще увидишь хорошее время, а я вряд ли. Почему? Потому что
я не видел тех сил, которые произведут изменения в существующей социальной
обстановке.
Было общество, составленное из двух только типов людей начальства и
подчиненных. Слои эти социально сливались, переходили один в другой почти
каждый подчиненный был пусть маленьким, но начальником. Положение
складывалось такое, что могущие изменить ситуацию экономическую,
социальную, политическую, культурную, нравственную, экологическую не
нуждались в этом. Зачем? Им и так было хорошо. А кто хотел изменить, тот,
соответственно, не мог этого сделать. И я плохо себе представлял, какие
процессы могут разрушить подобную чрезвычайно устойчивую систему. Для
меня, откровенно, по-прежнему и сейчас остается загадкой: почему произошел
Апрельский Пленум 1985-го, откуда взялась группа людей наверху, которая
все-таки ЗАХОТЕЛА изменить ситуацию?
То, что подавляющее большинство власть имущих по-прежнему НЕ ХОЧЕТ
ничего менять, мы ежечасно и ежедневно наблюдаем своими глазами именно
потому все идет так медленно, с таким жутким скрипом.
Но Апрель 1985-го произошел. Сработали какие-то механизмы, про
которые у Маркса ничего не сказано. Из исторического материализма
следовало только, что положение, сложившееся в период застоя, не может
существовать вечно. В этом смысле я был, есть и всегда буду оптимистом.
Да, благодаря неким конкретным механизмам застой будет разрушен, и
общество выйдет на ту дорогу, столбовую дорогу исторического развития, на
которую и должно выйти.
Вот нас занесло с середины 20-х в какие-то социальные буреломы,
буераки, в болота. Мы по этим болотам прем со страшной силой, теряя
энергию, теряя жизни, теряя нравственность, все теряя. Это не случайность,
конечно. Это закономерный отворот в бездорожье, но это не есть столбовая
развития нашего общества. И рано или поздно исторический процесс так
устроен нас на автостраду все же вынесет, мы по ней пойдем, как все
нормальные люди. И тогда, может быть, еще при нашей жизни, мы увидим небо
в алмазах.
А.И.: Во всяком случае, просвет есть. Для Вас с братом, как для
писателей, это выразилось хотя бы в том, что вышли в свет пролежавшие
почти двадцать лет Гадкие лебеди и Град обреченный. В полном объеме
напечатаны повести Сказка о Тройке и Улитка на склоне. Из новых вещей
опубликованы Отягощенные злом.
Андрей Битов не так давно бросил реплику в том смысле, что сейчас
самое время не писать, а печататься. И действительно! Печататься стало
проще. А писать?
Б.С.: Почему братьям Стругацким стало труднее писать, я, пожалуй,
скажу. Большую часть жизни мы писали о будущем. Иногда даже сами этого не
понимали. Потом перечитываешь и думаешь: господи! опять мы все о нем!.. А
сейчас стало очень трудно писать о будущем. Мы временно как бы перестали
его чувствовать. Я лично перестал. Десять лет назад на вопрос, что будет
завтра, безо всяких колебаний отвечал: да то же самое, что и сегодня,
только несколько хуже! А вот сейчас я не могу ни серьезно, ни в шутку
ответить на этот вопрос.
Нужно время. Время покажет.
А.И.: Борис Натанович, есть вопрос, на который Вы никогда не
отвечаете...
Б.С.: Я и сейчас на него не отвечу.
А.И.: И потому я не буду спрашивать о Ваших творческих планах, а
приподнято-риторически воскликну: не говорите, над чем Вы сейчас
работаете, но ответьте Вы ведь работаете?!
Б.С.: Да, мы работаем. Мы всегда работаем. По сути дела, мы всю жизнь
только этим и занимаемся!
РЕТРОСПЕКЦИЯ: Не понимать это моя прерогатива, сказал Банев. В этом
мире все слишком уж хорошо все понимают, что должно быть, что есть и что
будет. И большая нехватка в людях, которые не понимают. Вы думаете, почему
я представляю ценность? Только потому, что я не понимаю. Передо мной
разворачивают перспективы, а я говорю: нет, непонятно. Меня оболванивают
теориями предельно простыми, а я говорю: нет, ничего не понимаю... Вот
поэтому я нужен.
(Стругацкие А. и Б. Гадкие лебеди. Самиздат. 1974г.).
Осень 1989 года.
ВОПРОС: ... Какую ставили задачу, затевая первую повесть?
На этот вопрос мне уже приходилось отвечать раз сто. Если коротко, то
мы начали писать фантастику потому, что нам хотелось читать фантастику. А
время на дворе было такое, что хорошую фантастику нельзя было достать ни
за какие деньги. (Помню, дали мне на несколько дней почитать Остров
доктора Моро, так от великого отчаяния, что никогда больше не удастся мне
перечитать эту замечательную книгу, я принялся переписывать ее от руки).
Безраздельно царствовала так называемая Теория Ближнего Прицела, суть коей
сводилась к тому, что фантастика должна быть поучительной, полезной и
идейно-выдержанной, как учебник. То есть скучной. Но мы-то знали, что есть
на свете и Уэллс, и Конан Дойл, и Александр Романович Беляев. Мы знали
точно, КАК следует писать фантастику, чтобы ее было интересно читать. И в
конце концов, мы решили попробовать. И у нас получилось.
ВОПРОС: ...В общей сложности, кажется, 300 изданий двадцати пяти
ваших повестей. Сов. власть воспринимала это болезненно?
Напротив, с превеликим удовольствием! У нас забирали полностью всю
причитающуюся нам валюту, выдавая взамен на 15-20 процентов этой суммы так
называемые сертификаты, которые можно было при случае отоварить в Березке.
ВОПРОС: Но вы, видимо, имели все-таки возможность как-то вкладывать
деньги?
Что вкладывать? Какие деньги? Я, помню, прикидывал лет десять назад:
хотя Стругацкие в те времена были чуть ли не самые публикуемые за рубежом
советские авторы, государство зарабатывало на нас от силы 20-25 тысяч
долларов в год. Мы получали примерно пятую часть этой суммы в виде
сертификатов и делили по-братски пополам. На жизнь хватало, даже машину
купить (без очереди) хватало, но вкладывать?..
ВОПРОС: Правда? А мне говорили, что Стругацкие всегда были
миллионерами...
Я это тоже слышал, и неоднократно. В первый раз мне поведал об этом
один мой знакомый писатель, я запомнил этот разговор потому, что именно в
этот момент (середина семидесятых) мы находились в самом что ни на есть
отчаянном положении: на сберкнижке сто рублей, и ни одного договора ни в
столе, ни в перспективе. Помнится, мне тогда пришлось загнать свою любимую
коллекцию марок, которую я собирал 25 лет, а Аркадий Натанович вынужден
был снова поступить на работу, чтобы как-то перебиться в эти тяжелые
времена. Ведь за десять лет с 1970 по 1980 нам не дали выпустить ни одной
новой книги! Пара переизданий, две-три журнальные публикации и это все.
Разумеется, мы никогда не голодали, даже в самое тяжелое время, но не
помню такого года, чтобы нам не приходилось думать о заработке...
ВОПРОС: А сейчас?
Сейчас я, слава богу, человек не бедный, но и увы! не богатый. Есть
такое довольно противное, но точное слово: ЗАЖИТОЧНЫЙ. В наше время это
человек, у которого есть машина (купленная еще ДО ТОГО) и который может
себе позволить на ней ездить, тратя примерно два рубля на каждый километр
пути (бензин и амортизация).
ВОПРОС: Какая у вас машина?
ВАЗ-61.
ВОПРОС: Что бы вам хотелось иметь из предметов роскоши?
Что такое сегодня в нашей стране предмет роскоши? Дача? Хороший дом
на природе? Хотел бы иметь. Старая мечта. Но, боюсь, время упущено сегодня
это совершенно нереально при моих доходах.
ВОПРОС: Какое место деньги занимают в вашей жизни?
Деньги нужны человеку только для того и только в таком количестве,
чтобы о них не надо было думать. Мы сформулировали это правило много лет
назад, и я согласен с ним и сегодня.
ВОПРОС: А в жизни общества что такое деньги?
Удобное средство измерения и оценки человеческого труда. Они доказали
право на существование, и было бы по меньшей мере глупо их отменять.
Разумеется, когда у человека слишком много денег, это плохо. Избыток денег
порождает вредные иллюзии. Но еще хуже, когда их мало. Это уж совсем
никуда не годится. Впрочем, уже давно и точно сказано: Денег не бывает
много их либо не хватает, либо нет совсем. А один мой знакомый говорил еще
лучше: Деньги это грязь, но грязь, к сожалению, это не деньги.
ВОПРОС: Бывали ли у вас в гостях западные писатели-фантасты?
Нет. Мы всегда вели достаточно замкнутый образ жизни. К нам в дом
попасть не слишком-то легко. Поэтому у нас не то что западных, у нас и
родных советских писателей не так уж и много знакомых. Правда, Аркадий
Натанович был человек несколько более открытый... Что же касается
зарубежных писателей, то мне приходилось с ними изредка встречаться, когда
они приезжали в Союз и становились гостями Дома Писателей. Сами же мы за
границу почти не ездили Аркадий Натанович был пару раз за рубежом, и я
тоже раза два, а в 1987 году мы вдвоем ездили в Англию, на международный
съезд любителей фантастики... Однако, кое с кем из хороших писателей мы
были знакомы и лично с Гарри Гаррисоном, с Абэ Кобо, с Джоном Браннером.
Несколько раз я встречался с паном Станиславом Лемом. Было даже время,
когда мы с ним переписывались. Впрочем, он человек нисколько не менее
замкнутый, чем мы.
ВОПРОС: Не кажется ли вам парадоксальным ....
Нет. Не кажется. Это просто свойство наших характеров.
ВОПРОС: Это вообще, на ваш взгляд, свойственно фантастам?
Отнюдь нет! Покойный Илья Иосифович Варшавский, к примеру, был на
редкость открытый и общительный человек. У него было огромное количество
друзей и знакомых. Я мог бы без труда назвать и еще дюжину
писателей-фантастов, около которых народ так и клубится...
ВОПРОС: Когда я вспоминаю За миллиард лет... мне кажется, что
действие происходило именно в этом доме. Вы привязаны к своему дому?
Да, очень. И очень не люблю покидать его надолго. Я хомо доместикус,
человек домашний... А действие повести За миллиард лет... и в самом деле
происходило именно в этой вот квартире в этой комнате, и там, на кухне, и
на той лестнице, по которой вы поднимались...
ВОПРОС: Знаете ли вы ваших соседей?
Нет. Почти никого. Хотя живу в этом доме без малого тридцать лет. Я
же сказал вам: я человек замкнутый.
ВОПРОС: Ходите ли вы выпивать в ресторан Дома писателей?
Последние годы нет. Но когда был помоложе, когда все были еще живы,
веселы, и полны энергии, в те годы да, частенько собирались мы там
потрепаться, обменяться информацией, поспорить насчет литературы, поругать
начальство, но с оглядкой: ходили упорные слухи, что зал прослушивается.
Никто в это не верил, разумеется, но языки, тем не менее, старались не
распускать. Даже в подпитии.
ВОПРОС: Видели ли вы когда-нибудь НЛО ...
Нет, летающих тарелок я никогда не видел и думаю, что никогда их и не
увижу. Дело в том, что чудес в привычном понимании этого слова не бывает.
К сожалению. В привычном понимании чудо это что-то с одной стороны
поразительное, потрясающее, необычайное, невозможное, а с другой
общедоступное, всем понятное и именно поэтому такое увлекательное и
занимательное. Чудо это то, о чем интересно рассказать случайному
знакомому. Пришельцы из Вселенной... Бермудский Треугольник... Снежный
человек... Ничего этого нет. Мир скучен. С точки зрения среднего человека,
так и оставшегося на всю жизнь учеником десятого класса, мир беспросветно
скучен, и чудес в нем не происходит. Настоящие чудеса доступны только
специалистам. Теорема Геделя О неполноте арифметики. Принцип
неопределенности Гейзенберга. Расшифровка генетического кода. Ячеистая
структура Метагалактики... Открытия, от которых профессионалы балдели, не
в состоянии ни понять их, ни осознать открывающиеся перспективы. Вот это
воистину чудеса! Открытия внезапные, невероятные, необъяснимые,
потрясающие своей неожиданностью... Куда до них летающим тарелкам, о
которых существует уже целая литература... Которых никто никогда не видел,
но о которых все и все знают. Впрочем, мы отдали дань и примитивным
чудесам: насколько я знаю, первый советский рассказ о телекинезе написали
именно мы. Это было в 1958 году. Мы были молоды и вовсе не считали тогда,
что мир скучен и беден простыми, ясными, общепонятными чудесами.
ВОПРОС: Вам приходилось менять взгляды?
Как и любому нормальному человеку, прожившему достаточно долго.
Помните? Кто в молодости не был радикалом, тот бесчестен; кто к старости
не стал консерватором, тот глуп. Та эволюция взглядов, через которую мы
прошли, совершенно характерна для целого поколения советских людей.
Начинали отчаянными комсомольцами и отпетыми сталинистами. Были искренне
уверены, что коммунизм вот он, рядом, и не только в СССР, а и во всем
мире... Современный молодой человек не в состоянии даже представить себе
эту степень оглупленности и политизированности, эту страшненькую смесь
энтузиазма и фанатизма, жертвенности и глупости, ненависти и жажды добра
для всего прогрессивного человечества. Мы были стопроцентными жителями
Оруэлловского мира. В конце пятидесятых этот мир дал трещину, а в начале
шестидесятых мы ясно уже понимали, что нами правят враги культуры и
безнадежные жлобы. Однако надежда на социализм с человеческим лицом не
умирала в нас до самого 68-го. Только после вторжения в Чехословакию мы
окончательно поняли, что будущее наше беспросветно и что идея коммунизма
убита навсегда эта красивая абстрактная идея просто не выдержала
столкновения с реальностью. Сейчас уже само слово коммунизм сделалось
бранным. И очень жаль. Ведь по замыслу, коммунизм это общество
справедливости, мира и свободного выбора. Трудно представить себе
порядочного человека, который отказался бы жить в таком обществе. Другой
вопрос достижимо ли оно?..
ВОПРОС: Вам бывает страшно?
Конечн
...Закладка в соц.сетях
