Жанр: Детектив
Однажды в россии
... капитан и вытряхнул на столик
содержимое бумажного пакета. — А это что?
Сергей приподнялся и увидел причудливые золотые фигурки, звезду с
драгоценными камнями, три темно-красных сафьяновых футляра и несколько
перетянутых аптекарской резинкой пачек с валютой.
Тартаковская смертельно побледнела и прошептала в полной
растерянности:
— Не понимаю...
— Вы мне эти штучки бросьте! — оборвал ее капитан. — Не на
таковского напали!
— В жизни их не видела, — упавшим голосом бормотала Тартаковская.
— Да ну?! — Капитан осклабился. — Прямо чудеса в решете!
— Где вы их нашли? — Голос Тартаковской отвердел.
— В потайном местечке, Мария Сигизмундовна, под левой тумбой
письменного стола в вашей спальне, — сообщил Вороновский.
— Бред какой-то! — заявила Тартаковская.
— Интересно девки пляшут, по четыре штуки в ряд! — Капитан злобно
скривился. — Василий Васильевич, как тебе это нравится?
— Обожди, давай спокойно разберемся, — предложил Вороновский,
закрывая дверцу шкафа. Он присел к столу рядом с Сергеем, вытащил из кармана
мятую пачку
Шипки
и закурил. — Послушаем, что нам скажут.
— Недавно я купила этот письменный стол в мебельной комиссионке и
знать не знала, что там есть какое-то потайное отделение, — объяснила
Тартаковская. — Клянусь всем святым!
— Ай-яй-яй! — загоготал капитан. — Ну, потеха!
— Павел Андреевич, а я верю гражданке Тартаковской, — вступился за
нее Вороновский. — У меня было два сходных случая, когда хозяева квартиры не
были осведомлены о наличии тайников. А потом — это ведь не нашего ума дело. Мы
оперсостав, так чего даром ломать голову?
— В этом ты прав, старший лейтенант, — нехотя согласился капитан,
внимательно разглядывая восьмиконечную звезду. — А брошечка-то с изъяном — два
луча погнуты, на одном недостает шести камушков, а на другом... четырех.
Надпись вроде... славянской вязью... — Он прочитал по складам: —
За веру и
верность
. В царское время, видать, вороватый мужик женке поднес. Из моряков,
должно, — эмалька в синь отдает, морской колер.
— Капитан дальнего плавания, — на полном серьезе заключил
Вороновский.
— Верная, небось, женка была у моряка, блюла себя строго, — с
горестным вздохом размышлял капитан, почесывая затылок. — Не чета нашим лярвам.
— Давеча заскочил я в дежурку, у нас там репродуктор, —
Вороновский почему-то адресовался к старушке Жеведь. — А в обед, как водится,
транслировали концерт по заявкам радиослушателей. И, знаете, жалостливо так
пели песню аккурат из того исторического периода, что и эта вот брошечка. — Он
распрямил плечи и затянул хрипловатым баритоном: —
Ты меня никогда не увидишь,
ты меня никогда не разлюбишь...
Слыхали, бабуля?
Сергей увлеченно следил за импровизацией Вороновского и прозевал
момент, когда капитан тяжело облокотился на столик, закрыл лицо ладонями и
издал булькающий горловой звук.
— Андреевич, родной, ты того... не бери в голову! — Вороновский
сочувственно потрепал капитана по согнутой спине и доверительно шепнул старушке
Жеведь: — Сердечная травма...
— Гражданка Тартаковская! — зарычал капитан. — Снимайте серьги и
кольца, выкладывайте на стол!
— И не подумаю! — возмутилась Тартаковская во всю мощь своего
контральто. — Еще чего! Это мои личные вещи, я их не отдам!
— Ничего не знаю! — уперся капитан. — Не рассусоливать!
— Обожди, Павел Андреевич, не горячись, — вмешался Вороновский. —
Может, это на самом деле ихнее. Вот бабуся часто виделась с ними по-соседски,
спросим у ней.
— Гражданка Жеведь, вы подтверждаете, что серьги и кольца
гражданки Тартаковской вы прежде видели на ней? — строго спросил капитан.
Молчаливая старушка приблизилась к Тартаковской, низко склонилась
к ее уху, а затем поочередно поднесла ее руки к своему лицу, словно собираясь
поцеловать, и часто-часто закивала головой.
— Ейные они, сынки, Марии-Сигизмундовские сережки и колечки, —
подтвердила она. — Который год Мария Сигизмундовна в них ходют. Верно говорю.
— Вот видишь, — с удовлетворением заметил Вороновский. — Мы же
должны произвести выемку только тех предметов, которые не принадлежат гражданке
Тартаковской. Так зачем же таскать ее вещички туда-сюда?
— Я вам так благодарна, — облегченно вздохнула Тартаковская. — Не
хотите ли чаю с нордовским тортом?
— С нашим удовольствием, хозяюшка, — охотно согласился
Вороновский. — Чаек хорошо снимает усталость. А ты, Павел Андреевич?
— Мне хлеб-соль таких вот граждан... — капитан поднял голову от
протокола, — колом в горле становится!
Пока они пили чай с тортом, капитан закончил оформлять протокол,
взглянул на часы и сказал:
— Значит, так... Обыск продолжался с восемнадцати часов сорока
минут до двадцати трех часов ноль трех минут. Жалоб и заявлений при обыске не
поступало?.. Так и запишем. Замечания понятых по поводу произведенных нами
действий?.. Тоже не поступало. Прошу понятых и лицо, которое подвергалось
обыску, скрепить протокол своими подписями.
Тартаковская начала читать протокол и тут же вступила в спор из-за
каких-то формулировок в описи имущества, а Сергей расписался за Ильина и не
слушал спорщиков. Все-таки она чертовски волевая тетка, думал он, поглядывая на
Тартаковскую. Уцепилась за серьги и кольца, как будто они ей дороже всего, в то
время как у нее увели из-под носа целое состояние... Да, это надо уметь!
Когда наконец все поставили свои подписи, капитан спрятал
протокол, вручил Тартаковской копию и пошел одеваться.
— Ну, хозяюшка, спасибо вам за чаек, а нам, однако, пора в
путь-дорожку! — Вороновский встал из-за стола и тоже вышел в прихожую.
Сергей кивнул Тартаковской и хотел пойти, следом, но она задержала
его.
— Стасик, мы не прощаемся, — жарко зашептала она, сжав ему локоть.
— Жду вас в среду...
Уже на лестнице Вороновский тепло попрощался со старушкой Жеведь.
Он долго тряс ее руку и напоследок спросил:
— Мы вас не очень обременили, бабуся?
— Лучше бы глазоньки мои на такие страсти не глядели... Мария
Сигизмундовна — хорошая женщина, да живется ей нескладно. Шестьдесят четыре
тыщи одних мериканских денег, да золото с брульянтами! — Старушка истово
перекрестилась. — Лучше хлеб с водою, чем пирог с бедою!..
На Кировском проспекте дул ледяной ветер, певуче скрипел под
ногами снег, и Сергей снова продрог до костей. На этот раз им не удалось
поймать такси, и они добирались до дома Вороновского на перекладных — сначала
на автобусе до
Горьковской
, потом на метро, а в конце опять пешком.
— Знатный морозец! — заявил Вороновский, входя к себе в квартиру и
растирая побелевшие щеки. — В целях предохранения от респираторных заболеваний
предлагаю выпить водки. Все согласны?
— Не то слово, — невнятно ответил Сергей, у которого от озноба не
попадал зуб на зуб.
— А ты? — Вороновский обратился к капитану. — Обойдешься водкой
или снова будешь просить шартрез?
— Причащусь сорокаградусной. — Капитан захихикал. — На дворе-то,
небось, тоже под сорок? Баш на баш!
Скинув шинель, капитан отдал Вороновскому сумку с трофеями и
закрылся в туалете.
— Пошли на кухню, — предложил Вороновский. — Там, кажется, теплее.
На кухне Вороновский достал из шкафчика три стакана, доверху
наполнил их водкой и разрезал на три части большое красное яблоко.
— Я разберусь с капитаном и быстренько выпровожу его, а вы,
Сережа, переночуете у меня, — сказал Вороновский. — Постелю вам на диване в
гостиной. Согласны?
— Спасибо, Виктор Александрович. Я чертовски продрог и боюсь, что
уже простудился.
— Это никуда не годится. Так недолго поломать всю нашу новогоднюю
программу... Вот что, Сережа, возьмите в холодильнике баночку аджики и как
следует размешайте в своем стакане чайную ложку абхазского зелья. Водка с
аджикой — лучшее средство от простуды.
Сергей последовал совету Вороновского и, дожидаясь появления
капитана, с отвращением смотрел на окрасившуюся в бурый цвет водку.
— Не морщиться! — приказал ему Вороновский, когда переодевшийся в
штатское капитан сел за стол. — И пить до дна вместе с осадком!.. Поехали!
Сергей, давясь, проглотил адскую смесь и закашлялся, обливаясь
слезами, а тем временем Вороновский жевал яблоко и ловкими движениями пальцев
отсчитывал хрустящие сторублевки.
— На, Леня, — сказал он, пододвигая к капитану пачку денег. —
Здесь восемь тысяч. — Капитан энергично потер ладони.
— Не забудь отдать Тартаковской постановление об отмене ареста на
имущество, — наставлял его Вороновский. — Учти, это надо сделать не позднее 25
января.
— Виктор Алексаныч, помурыжить бы лахудру с полгодика... — Капитан
почесал затылок. — Больно уж наглая она, сука в ботах!
— Заруби себе на носу: никакой отсебятины я не допущу! —
командирским тоном отрубил Вороновский. — Можешь передать ей постановление не
лично, а через Жеведь. Выбери время, когда Тартаковской не будет дома, и отдай
его старушенции под расписку. Устраивает?
— Заметано! — Капитан встал. — Так я побегу?
— Беги, ты мне больше не нужен, — отпустил его Вороновский. — А
вы, молодой человек, задержитесь, нам есть о чем поговорить...
Выпроводив капитана, Вороновский вернулся на кухню.
— Я и не подозревал, что у вас такой дар перевоплощения, —
восторженно заявил Сергей, вполглаза наблюдая за тем, как Вороновский
отсчитывает его долю. — Ваш наряд, словечки, мятая пачка
Шипки
и, в
довершение всего, отрывок из рок-оперы
Юнона и Авось
— верх артистизма!
— Теперь будете знать... — Вороновский усмехнулся. — Вот ваши
шесть тысяч, коллега.
— Большое вам спасибо! — Сергей был чрезвычайно доволен гонораром
и горел желанием продолжить разговор. — Виктор Александрович, кто подкинул вам
Тартаковскую?
— Сережа, я устал и хочу спать. Завтра у меня арбитражное дело в
десять утра, надо выспаться, чтобы быть в форме. Запаситесь терпением на
оставшиеся три дня, а в Таллине мы вдоволь наговоримся...
13. НОВОГОДНИЕ РАЗВЛЕЧЕНИЯ
На таллинском перроне их встретил высокий пожилой эстонец с черной
тростью. Звали его Карлом Рихтеровичем, а фамилии Сергей не расслышал.
— Поздравляю вас с благополучным прибытием в столицу Эстонии! —
произнес он, тщательно выговаривая каждое слово таким образом, что сразу же
стало ясно: человек думает на родном языке, а уж потом выстраивает фразу
по-русски.
— Рад приветствовать вас, уважаемый Карл Рихтерович! — Вороновский
озарился улыбкой. — Как вы себя чувствуете?
— Как в таких случаях говорят у вас, в России, — ни шатко ни
валко. Иногда почти не замечаю боли, а иногда не могу заснуть без наркотиков.
Это есть очень плохо, потому что к ним привыкаешь.
— Искренне сочувствую вам. — Вороновский кивнул и тотчас перешел к
делу: — Надеюсь, с гостиницей все в порядке?
— Не совсем. — Карл Рихтерович виновато улыбнулся. — Я не имел
такую возможность добиться для вас люкс-апартамент, дали только два полулюкса
на семнадцатом этаже отеля
Виру
... Новогодний стол на четыре персоны в ночном
клубе заказан, а в баре
Мюнди
вас ожидают сегодня вечером.
Вороновский поморщился.
— Слишком много иностранцев и важных гостей из Москвы, —
оправдывался Карл Рихтерович. — Министр три раза лично телефонировал директору
отеля, даже это не помогло. Пройдем к выходу, там ждут два автомобиля...
В торжественно-строгом холле гостиницы
Виру
Карл Рихтерович
попросил заполнить гостевые карточки, взял паспорта и сам передал их
администратору, вполголоса объяснив что-то по-эстонски.
— Пожелаю вам счастливого Нового года! — Карл Рихтерович с
поклонами раздал гостиничные визитки Алисе, Лене, Сергею и Вороновскому. —
Автомобиль будет у подъезда завтра, ровно в десять часов утра. Имя водителя —
Гуго.
— Благодарю вас, Карл Рихтерович! — Вороновский пожал ему руку. —
Желаю вам здоровья и благоденствия!
— Когда вы сможете уделить мне время? — вполголоса спросил Карл
Рихтерович.
— Сегодня и завтра я намерен развлекаться, а первого января — к
вашим услугам. Позвоните мне. Только не очень рано, где-нибудь ближе к
полудню...
Ровно в час дня компания по сигналу Вороновского спустилась в
гриль-бар и удобно расположилась у средней стойки, где молодой человек в
ярко-красном колпаке и такого же цвета куртке приготовил у них на глазах
жареных кур и подал вместе с картофелем фри. Насытившись, Вороновский заказал
кофе и соленый миндаль.
— Вы всем довольны, дорогие дамы? — поинтересовался он.
Алиса кивнула головой.
— Изумительная гостиница! — восторгалась Лена. — Чистота — нигде
ни пылинки!.. Повсюду ковры, а ванная у нас в номере — точь-в-точь как в
американских фильмах! Правда, Сережка?
— Это не кино, а нормальная жизнь, — мягко поправил Вороновский. —
Так должно быть всегда.
— Каждый день?.. Честное слово, я почему-то чувствую себя
Золушкой, — призналась Лена. — Виктор Александрович, мне все время кажется, что
вот-вот пробьют часы — и золоченая карета превратится в тыкву.
— Посмотрите вокруг, — негромко сказал Вороновский. — Напротив
нас, по-моему, шведы, за маленьким столиком у стены — западные немцы, а в углу,
если не ошибаюсь, финская пара... Миллионеров среди них нет, это обычные люди
среднего достатка — учителя, инженеры, врачи. И, поверьте мне на слово, никто
из них не испытывает комплекса Золушки.
— Сравнил Божий дар с яичницей, — вмешалась Алиса. — Виктор, ты же
сам сказал, что они иностранцы.
— Иностранцы, — подтвердил Вороновский. — Но почему ты нашла
сравнение некорректным? Они такие же, как мы, одеты ничуть не лучше... Разница,
пожалуй, лишь в одном — в стабильности мироощущения.
— Что вы подразумеваете? — не поняла Лена.
— Они — свободные, — вместо Вороновского ответила ей Алиса. — И
деньги у них — настоящие. Ты, я, Виктор, Сергей — мы что, можем сесть в самолет
и запросто слетать на Новый год в Париж, в Рим, в Стокгольм, в Хельсинки? Или
отдохнуть на Канарских островах? Неужели ты думаешь...
— Элис, прошу прощения! — перебил ее Вороновский. — Суть вопроса
не в Париже и не в Канарских островах. Видите ли, Лена, для жителей
капиталистических стран существует только одно ограничение — деньги. Если они
есть, то весь мир открыт, как на ладони. Хочешь — идешь в магазин и покупаешь
то, что понравится, хочешь — отправляешься путешествовать.
— А мы разве живем по-другому? — В поисках поддержки Лена
обратилась к Сергею. — У нас в институте всем желающим продают молодежные
туристические путевки в ГДР, в Польшу, в Болгарию. Были бы деньги!
Алиса собралась возразить, но, переглянувшись с Вороновским,
раздумала.
— Ей-богу, Лена, вы прелесть! — Вороновский добродушно засмеялся.
— Разумеется, в чем-то вы правы, если не считать такой мелкой докуки, как
партийная комиссия при райкоме КПСС, где при оформлении выездных документов
пропахшие нафталином старикашки зададут вам каверзные вопросы наподобие того,
кто у нас председатель Совмина. Но, согласитесь, Элис тоже отчасти права.
Допустим, у вас есть деньги на покупку холодильника
ЗИЛ
. Если вы придете в
магазин, вас выслушают и поднимут на смех — кто же не знает, что товаров
повышенного спроса давным-давно нет в свободной продаже? А иностранцу это не
объяснить, он ни за что не поймет. Так, Сережа?
Сергей промолчал. Единственное, чем он был обязан доценту
Боголепову, так это раз и навсегда принятым постулатом: не обсуждать
недостатков советской власти. В ту пору, когда Сергей сдавал экзамены на
аттестат зрелости, Боголепов однажды за обедом высказал дельную мысль. Все, что
исходит от партии и правительства, надо воспринимать как форс-мажор, действие
непреодолимой силы. Критиковать, негодовать, сопротивляться — бессмысленно, от
этого ничего не изменится, а тебя сомнут и растопчут, как окурок на асфальте.
— Товаров народного потребления пока не везде хватает, — без
прежней уверенности вымолвила Лена. — Бывают же временные трудности?
— Не обессудьте, сударыня, про временные трудности и про громадье
наших планов по их преодолению я слышу всю свою жизнь, — насмешливо заметил
Вороновский. — Магазинные полки, однако, полнее от этого не стали.
Лена порозовела и закусила губу.
— Не сердитесь, ведь это правда, — примирительно сказал
Вороновский. — А в главном, не скрою, я солидарен с вами, Лена, — мы ничуть не
хуже иностранцев. И чувство незыблемости, надежности бытия тоже не их
прерогатива. Только у нас, кроме всего прочего, надо приспосабливаться,
проявлять сноровку, чтобы иметь то, что они получают автоматом...
До вечера все разошлись по номерам, а в начале десятого
Вороновский вновь созвал их, предложив прогулку по старому городу. Он повел их
к Ратушной площади, объяснив по дороге, что там испокон веков ставилась
новогодняя елка и что Петр Первый позаимствовал этот обычай именно у эстонцев.
Здесь же, по его словам, некогда стоял позорный столб, к которому привязывали
клеветников, а городской палач сжигал на костре поступавшие в магистрат
анонимные письма.
Миновав Ратушную площадь, они поднялись вверх по короткой улочке
до неприметной дубовой двери, возле которой стояла группа пританцовывавших на
морозе людей.
— Мы у цели, — сообщил Вороновский. — В подземелье умные таллинцы
устроили один из лучших в стране баров. Сейчас все увидите сами.
У бара не было ни световой рекламы, ни вывески, лишь над дверью
висела пластина кованой меди, похожая на старинную монету. На лице Лены
отразилось удивление.
—
Мюнди
в рекламе не нуждается, — проронил Вороновский,
угадавший, о чем она подумала. — Место и без того достаточно популярное...
Внимание!
В полутемном дверном проеме появился высокий привратник с каменным
лицом, выпустивший на улицу двух подвыпивших мужчин.
— Два гостя могут войти, — не слишком любезно обратился он к
очереди.
— Мы от Карла Рихтеровича, — властно сказал Вороновский, выходя
вперед. — Все понятно?
— Вас четверо? — сменил тон привратник, умевший, когда нужно, быть
вежливым. — Проходите, мы вас ждали. Осторожно, у нас крутая лестница...
Внизу привратник помог им раздеться и показал на свободный столик.
В баре был полумрак: крошечная лампочка под стойкой освещала рабочее место
бармена, а на столиках горели стеариновые свечи. Пока Лена и Алиса с
любопытством разглядывали стены, покрытые шкурами диких кабанов, Вороновский
проэкзаменовал бармена и подошел к столику с подносом, сплошь уставленным
разнообразными коктейлями.
— Нектар и амброзия, пища богов, — сказал он. — Милости прошу!.. А
вот и подкрепление.
Бармен поставил на столик сковородку с охотничьими сосисками,
щедро полил их джином и поднес зажженную спичку. Над сковородкой заплясали
синеватые языки пламени.
— Экзотика! — Сергей сглотнул набежавшую слюну. — А на вкус?
— Пальчики оближете, — заверил Вороновский. — И вот еще что — не
ждите от меня тостов, это вам не
Баку
с застольем на кавказский манер. В
Мюнди
только пьют и танцуют. — Он попробовал коктейль, одобрил и подмигнул
Алисе. — Что, подруга, тряхнем стариной?..
Компания возвратилась в
Виру
в третьем часу ночи. Млея в
объятиях Сергея, Лена от избытка чувств долго не могла заснуть и мечтала только
о том, чтобы ее блаженство никогда не кончалось.
А за стеной, в соседнем номере, Алиса, по пояс укрывшись одеялом и
облокотившись на подушку, наблюдала за Вороновским, который курил у окна,
рассеянно глядя в ночную темень.
— Виктор, почему ты не хочешь, чтобы я переехала к тебе? —
неуверенно заговорила она. — В Комарове мне так одиноко...
— Элис! — Не оборачиваясь, Вороновский дал ей понять, что не
расположен к объяснениям.
— Я ни в чем не буду мешать, ты же знаешь, — с мольбой в голосе
продолжала Алиса. — Каждой женщине хочется ребенка, хотя бы одного. Виктор, ты
же...
— Элис! — Он повернулся вполоборота. — Ну зачем переливать из
пустого в порожнее?..
На следующее утро после шведского завтрака они уселись в машину,
присланную Карлом Рихтеровичем, и отправились осматривать
достопримечательности. Вороновский блистательно справился с обязанностями гида,
показал им Пириту, памятник
Русалка
, парк Кадриорг и под конец сводил в
церковь Олевисте на улице Лай. А потом, уже в гостинице, они разделились:
женщины пошли в парикмахерскую, а мужчины — в финскую баню.
После жаркой сауны Вороновский и Сергей поплавали в бассейне и,
закутавшись в махровые простыни, с бокалами чешского пива расположились в
комнате отдыха.
— Сережа, вы, помнится, интересовались тем, кто подкинул нам
Тартаковскую, — начал Вороновский. — Докладываю вам, что автор проекта
разработки ее золотоносных горизонтов тот же старикан, о котором я рассказывал
в сентябре.
— Гениальный дед!
— Был гениальный, да весь вышел, — с грустью признал Вороновский.
— Впору служить по нем панихиду.
— Помер?
— Хуже... — Вороновский глотнул пива и поставил бокал на пол. —
Окончательно рехнулся на почве жадности. В отличие от вас, я в свое время
изучал старческое слабоумие в курсе судебной психиатрии и кое-что в этом
смыслю. При вручении причитавшейся ему части взноса Марии Сигизмундовны
старикан устроил мне дикую сцену из-за того, что я обманул его. Помните звезду
с бриллиантами, над которой наш капитан пролил скупую мужскую слезу?
— Конечно.
— К вашему сведению, Сережа, это не брошка, подаренная какой-то
жене моряка за беспорочную супружескую верность, а всего-навсего высшая награда
Российской Империи — орден святого апостола Андрея Первозванного.
— Сколько он стоит? — полюбопытствовал Сергей.
— Затрудняюсь сказать... Это не только материальная, но и
историческая ценность. Звезда Андрея Первозванного украшала коронованных особ и
первых лиц в государстве. Каждый, кто получал ее по императорскому указу,
автоматом удостаивался чина третьего класса табели о рангах, то есть
генерал-лейтенанта в армии, вице-адмирала во флоте и тайного советника на
гражданской службе... Кроме Андрея Первозванного, в царской России была еще
одна бриллиантовая звезда — орден святого Александра Невского. Так вот,
старикан как с ножом к горлу пристал ко мне, чтобы я отдал ему вторую звезду
Александра Невского и какие-то изумрудные подвески, которых мы тоже не
обнаружили у Тартаковской. Как я ни доказывал, что он заблуждается, старикан
уперся как бык и понес несусветную галиматью. Типичная картина старческого
психоза... Я терпел, терпел, а потом не выдержал и послал его к чертовой
матери!
— Значит, вы с ним порвали?
— Старикан — далеко не единственный мой доброжелатель, так что без
работы мы с вами не останемся. Знаете ли, Сережа, я питал иллюзию относительно
того, что многолетнее сотрудничество позволяет, всесторонне проверив человека,
выработать устойчивое доверие, но вижу, что ошибся.
— Это вы из-за деда?
— Нет... Неужели когда-нибудь и у меня крыша поедет?
...Закладка в соц.сетях
