Жанр: Детектив
Романы о Штирлице 1-10
...туте косметики, где она проводит дни и ночи в
своей лаборатории. "Хотя, быть может, это и верно, дети ценят работающих
матерей... Не то чтобы работающих, а, скорее, отсутствующих в доме - кто
спорит, что работа дома самая изнурительная! У тебя есть прислуга?" - "Бог
мой, о чем ты говоришь?! Это невозможно. Я была вынуждена сама научиться
водить машину - у Енеке идиосинкразия, а шофер просит пятьсот марок в
месяц, это ведь невозможно! Раз в неделю ко мне приходит жена консьержа, а
все остальное приходится вести самой - и сдачу белья, и прием покупок из
бакалеи, и заказ па мойку окон, и вызов реставратора мебели - все сама!" -
"А дети?" - "Остальное время - дети... Енеке со своим басом и
идиосинкразией; приемы, бакалейщики, которые дерутся у моих дверей за
право продавать телятину, и дети". - "Мне очень тебя жаль, Лорхен".
Потом Кройцман спустился вниз и, взяв кружку с пивом, подошел к
Георгу Краузе, только что приехавшему из своей газеты.
- Георг, у меня к тебе дело...
- Я примерно догадываюсь, о чем ты говоришь...
- Шпрингер уже просил тебя вмешаться?
- У меня есть своя точка зрения на события.
- И ты ее никак не увязываешь с мнением шефа?
- Зачем? У нас есть курс - Германия, ее интересы, этому курсу я
следую, а уж детали - это моя прерогатива. Разве ты находишься в ином
положении, сидя в министерском кресле?
- Почти министерском, - улыбнулся Кройцман, - как правило, ни один из
заместителей не становится министром. Выигрывает темная лошадь со стороны,
но обязательно со своей новой программой, противоположной той, которой я
должен был следовать, замещая моего министра.
- Ну, не надо со мной так говорить, Юрген... Не надо, а то я
перестану тебе верить. Я ведь знаю, что ты член Наблюдательного совета у
Дорнброка.
- По-моему, этих данных в прессе не было. Откуда тебе известно об
этом?
- А зачем мне платят деньги? - спросил Краузе, пожав плечами.
Они закурили, молча рассматривая друг друга, будто впервые
встретились... Наконец Кройцман спросил:
- Ты не помнишь, хотя бы в общих чертах, что вы даете о Берге?
Краузе достал из внутреннего кармана мятые гранки и сказал:
- Енеке предупредил, что ты интересовался, буду ли я сегодня. Пройди
в другую комнату, там и почитаешь этот... фельетон о падении нравов в
нашем мире.
Кройцман улыбнулся и вышел в соседнюю комнату - там был рабочий
кабинет, а еще дальше - библиотека. Здесь, оставшись один, Кройцман
разгладил мятые, еще влажные, пахнущие непередаваемым, прекрасным,
единственным, типографским запахом гранки.
"Кому это на руку? - так начинался редакционный комментарий. - Когда
с безответственными речами выступает кто-то из министерства
здравоохранения, обещая победить рак в течение ближайших же месяцев, или
министр Розенград клянется, что он повысит пенсию старикам старше
семидесяти лет, мы не очень-то реагируем на это, потому что привыкли
относиться к высказываниям наших "веселых" министров с известной долей
скептицизма. Однако мы с обостренным вниманием следим за всем, что
касается основы основ нормальной жизнедеятельности демократического
государства, - за соблюдением закона. Естественно, судья и прокурор,
призванные охранять конституцию, это такие люди, к которым со
снисхождением не отнесешься, - каждый человек так или иначе соприкасается
с законом: и в счастье рождения, и в горечи смерти. Прокурор Берг известен
общественному мнению как убежденный радикал: его позиция всегда отличалась
аскетизмом, который кое-кто расценивал как проявление здоровой оппозиции
практике наших судов и правовых институтов. Это личное дело прокурора
Берга. Однако когда на пресс-конференции он повторяет пропагандистские
утверждения, сфабрикованные на Востоке, - мы имеем в виду дело болгарского
интеллектуала Кочева, попросившего право убежища у правительства ЮАР, -
тогда следует всерьез задуматься над тем, чьи интересы отстаивает прокурор
Берг в Федеративной Республике. Фридрих Дорнброк ждет официального
подтверждения трагедии, а Берг посыпает солью раны отца, до сих пор
отказываясь сказать, что произошло той ночью - самоубийство или же
убийство его сына? Правосудие - это всегда кара и милосердие. Отсутствие
одного из этих компонентов приводят к тоталитаризму. Прокурор Берг, с кем
вы?!"
Кройцман быстро поднялся, глянул в бар и поманил Краузе пальцем.
- Этого печатать нельзя, - сказал он, когда они вернулись в
библиотеку, - ни в коем случае!
Краузе посмотрел на часы:
- Через час мы начнем отправлять тираж по адресатам. А с чем ты не
согласен? Почему?
- Возмутительный тон. Просто, я бы сказал, недопустимый. Ты же знаешь
старика. После появления такой статьи ты развяжешь ему руки. Такие люди,
как Берг, умеют звереть. Ты привык к нему как к доброму, покладистому
старику, который мямлит, не торопится, многое знает, многое умеет, -
многое, Георг, многое: он звезда первой величины... Но он умеет быть
зверем. Иногда тихим, а иногда громким и всегда хитрым... Он был добр к
нам - своим студентам, но он будет беспощаден к нам - своим врагам...
- Что ты предлагаешь?
- Сними этот материал.
- Этого я сделать не могу. У нас нет цензуры, чтобы сослаться на
пустое место в газете.
- Какой-нибудь запасной материал есть?
- Я же не могу поставить на место комментария фотографию Сурейи в
мыльной пене... Читатель привык: на этом месте мы всегда бьем кого-либо. Я
не совсем понимаю, почему ты так печешься о Берге. Если смягчить удар по
нему, тогда вся тяжесть падет на тебя...
- Верно. Но уж если вы решили ударить, то сделайте это тактично,
уважительно по отношению к старику. Если хочешь, я помогу тебе накидать
план твоего варианта комментария...
Георг снова посмотрел на часы, снял телефонную трубку, набрал номер и
сказал:
- Зигфрид, это я... Попроси задержать на полчаса выпуск номера...
Нет, нет, задержи вторую полосу, а все остальное пойдет без изменений.
- Он обернулся к Кройцману и сказал:
- Диктуй!
- Ну что ты, Георг... Я не могу тебе ничего диктовать... Я позволю
себе пофантазировать - всего лишь...
- Юрген, нельзя так... Нельзя никому не верить. Если мы играем одну
партию, то нельзя же обставлять свое возможное алиби, как в бульварном
романе начала века. Союз сил предполагает откровенность. Я ведь прекрасно
понимаю, ты приехал совсем не ради того, чтобы тискать Лорхен, а чтобы
сделать то, что тебе важно сделать...
- Нам, - поправил его Кройцман. - Нам, Георг. Хорошо. Итак, я
фантазирую... Ну не сердись. Я принял твои условия.
Краузе достал блокнот и приготовил ручку. Кройцман, расхаживая по
кабинету, диктовал:
- "Первое поражение великого Берга". Начало пойдет? "Все мы
восхищались якобинской страстностью прокурора Берга, когда он проводил
свои известные процессы и всегда доказывал правду, выступая против зла.
Однако дело Кочева, когда Берг арестовал людей, которых ему пришлось затем
выпустить с извинениями, - симптом, и симптом очевидный. Мы не смеем
ставить под сомнение высокую гражданскую порядочность Берга и его высокий
профессионализм. Речь идет о другом. Больной человек, далеко перешагнувший
пенсионный возраст, он идет на разных курсах с современностью, которая
рождена новым временем, отличается новыми особенностями и входит в
неразрешимое противоречие с тем временным периодом, когда сформировалось
мировоззрение Берга. Да, старые киты уходят, и это тревожный симптом. Но
кто придет на смену? Кто сможет карать зло и охранять добро так, как это
умел делать тот же Берг всего десять лет тому назад? Увы, мы не можем
сказать: "Назад, к прежнему Бергу!" Мы вынуждены сказать: "Г-н министр
юстиции! Где новые кадры? Где те люди, кому предстоит править страной,
выполняя волю нации?" Нет, "нацию" убери. Вместо "нации" поставь "народ".
"Где молодая волна? Г-н министр юстиции, мы ни в чем не обвиняем вас, мы
лишь задаем вам этот вопрос".
Краузе кончил записывать, задумчиво посмотрел на Кройцмана и сказал:
- Ты сейчас был великолепен, Юрген. Тебе следует поговорить со
Шпрингером. Это будет удобно. Мы поедем к нему за город... Я это устрою...
2
Берг следил за тем, как Люс читал газеты. Когда режиссер отложил их,
Берг сказал:
- Я не хотел беседовать с вами до той поры, пока вы не ознакомитесь с
тем, что сейчас пишет пресса. Есть занятные новости. Вы отстали от
событий, пока сидели в камере.
Он говорил негромко, очень весомо, словно вбивая гвозди. Он не
боялся, что его сейчас запишут на пленку, потому что работал приемник.
Передавали концерт "поп-мьюзик".
- А теперь слушайте меня внимательно, Люс, потому что я буду
продолжать с вами беседу, которую не смог закончить Ганс Дорнброк. Только
сначала я вам немного порасскажу о нацизме - так, как я его воспринимаю.
Ладно?
- Мне бы хотелось сначала съездить домой.
- Вы это сделаете позже, когда я покину этот кабинет.
- Неужели из-за шпрингеровских комментариев вы подадите в отставку?
- Именно. Если бы они хамили, как все остальные, я бы оскалился. Но
эти ударили в поддых. Я лежу в больнице пять месяцев в году, а молодые
прокуроры прозябают на второстепенных ролях, потому что старая перечница
как-никак "звезда первой величины". Это написали умные люди, знающие
меня... Хорошо написали, ничего не скажешь... Так вот, о нацизме. Как,
по-вашему, что это такое?
- Это злодейство. Это концлагеря, вера в гениальность идиота,
душегубки в Аушвице, - устало и заученно ответил Люс.
- Нацизм - это не только концлагерь и душегубка в Аушвице, - возразил
Берг. - Это страшнее. Значительно страшнее, ибо нацизм убивает не только
коммунистов, славян, евреев, священников, гомосексуалистов и цыган. Нацизм
убивает всех людей, подвластных ему. Гитлер уничтожил миллионы Бетховенов,
два миллиона Гете и три миллиона Дюреров. Я расскажу вам, как они убили
меня... Я тогда был адвокатом, я пытался защищать вместо того, чтобы
обвинять. Я совершил с собой сделку, я сказал себе, что защита невиновных
принесет больше пользы, чем попытка обвинения всеобщего, слепого,
счастливого, фанатичного зла. В глубине души я чувствовал, что иду на
сделку, но ведь человек... Словом, когда я должен был защищать в имперском
народном суде одного красного... он был болен, он лежал в госпитале и
давно отошел от борьбы, но его все равно вытащили в суд... Я написал
защитную речь, лучшую в своей жизни, таких мне больше не написать...
Председатель районного бюро адвокатов попросил меня зайти к нему и
поинтересовался, зачем я взял на себя защиту врага нации. Я ответил, что
не считаю моего подзащитного врагом нации и поэтому гражданский долг
призывает меня встать на защиту справедливости. "Значит, вы не верите в
справедливость фюрера и партии, противником которых он был?" Я должен был
ответить, что я не верю в справедливость фюрера, но я не хотел садиться на
скамью подсудимых вместе с моим подзащитным... Я промолчал. А председатель
нашего бюро, он сейчас депутат парламента в Шлезвиг-Гольштейне, сказал
мне: "Я не слышу вас, Берг. Вы не ответили на мой вопрос". Я сказал ему,
что я верю в закон. "А чьими законами вы руководствуетесь? Законами фюрера
и нации, которую ведет к победе партия национал-социалистов? Или вы
руководствуетесь какими-то иными законами?" И я ответил: "Нет, конечно, я
руководствуюсь законами нашего государства". - "В нашем государстве были
веймарские законы. И кайзеровские! И буржуазно-еврейские! Так какими же
законами вы руководствуетесь?" И я ответил: "Нашими. Именно это и
предписывает мне стать на защиту невиновного". - "Ну что же... У нас никто
не может запретить человеку поступать по законам совести. Я высказал вам
свое мнение, Берг". И я выступил в суде, а прокурор и судья, посадив моего
невиновного подзащитного, написали письмо в мое бюро... Там в зале сидел
какой-то журналист... То ли русский, то ли французский, но из красных. И
было общее собрание защитников, Люс, обратите на это внимание. Общее... И
все эти защитники, в глубине души честные люди, проголосовали за то, чтобы
лишить меня права работать в адвокатуре. Нет, меня не арестовали, что вы!
Меня просто перевели на работу в архив. Архив городка Бад-Нойштадт...
Большая деревня... А там снова устроили собрание и жители потребовали,
чтобы меня убрали от них, потому что я защищал красного... Словом, я
написал письмо в мое бюро, в котором я признал свою вину. Я написал, что
не до конца понимал величие нашего правосудия, которое, в отличие от всех
других, никогда не покарает невинного, ибо главный защитник немецкой нации
- наш фюрер... Когда к нам пришли русские и американцы, и началась
денацификация, и стали поначалу сажать в тюрьму наци, я отказался
принимать участие в расследованиях. "Я сам был пассивным наблюдателем
нацизма, значит, я был пособником. Найдите кого-нибудь другого". А
американский капитан, из журналистов, сказал мне тогда хорошую фразу:
"Нацизм - это шайка. А шайка живет по законам шайки: они уничтожают всех
инакодействующих. Не приди мы, они бы передушили и инакодумающих. Назовите
мне хотя бы одного человека из ваших, что отвечал бы самым высоким
требованиям. Назовите мне имена борцов... Отдайте долг ушедшим и
незащищенным, Берг, - сказал он мне тогда, - обвините живущих убийц". Я
вам рассказал типичное о фашизме, самое в нем страшное. Это было
повсеместно: в науке, театре, в литературе... А Аушвиц и Дахау?.. Ну что
же... Это хотя бы логично: уничтожали врагов, тех, кто был сильнее меня и
честнее. Потом мы с вами поговорим о новом нацизме... Он очень интересен,
он хочет - вы это верно отметили - быть в белых рубашках и сока даже без
портретов фюрера. Но он хочет того же, чего хочет нацизм прежний: он хочет
единомыслия нации, он мечтает о конформизме. Идет борьба, Люс, подспудная,
беспощадная, кровавая... Когда Шпрингер погубит своего конкурента в
"Шпигеле", а какое-нибудь правительство в связи с "чрезвычайным
положением" запретит все радикальные газеты и мы останемся один на один с
официозом Шпрингера, - вот тогда вам будет поздно показывать зубы, Люс.
Тогда вы будете обречены на гибель. А теперь перейдем к делу... Вы знаете,
почему я вас арестовал?
- Факты были против меня?
- Э... какая глупость! Факты у меня есть и сейчас, даже против
президента банка Абса, а он негласно формирует кабинет государства...
Какая чушь!.. Я мог взять с вас залог и отпустить на все четыре стороны.
Просто, пока вы ездили к вашей сучке, - он оскалился, и лицо его стало
неузнаваемым, жестким и сухим, - простите, но иначе я о
предателях-женщинах не говорю, за вами следили мои люди, но не потому, что
я вам не верил, а для того, чтобы установить, кто еще за вами следит. И
следят ли вообще. Если бы не следили, я бы еще долго думал, кто вы такой,
Люс... Я боюсь тех, кто шарахается - и в политике и в искусстве... Это же
все рядом - искусство и политика. Вы - взаимообогащающие сосуды: правители
смотрят ваши фильмы, чтобы понять современного человека, ибо времени для
непосредственного знакомства с пародом у них нет, а вы, в свою очередь,
придумываете себе их, правителей, и подсказываете этим, какими им следует
быть... Словом, за вами следили люди из окружения Дорнброка. Конкретно -
сотрудники бюро Айсмана. К нему тянутся нити... Вы представляли какую-то
опасность для концерна. А с теми, кто представляет опасность, они
разделываются, и их можно понять: у них огромное дело, им нельзя
ошибаться. Ну а мне вы были нужны живым. Поэтому я вас и спрятал у себя на
то время, пока я нащупывал их секс-точки.
- Что? - не понял Люс.
Берг вдруг развеселился:
- Ну, это такие болевые места у контрагента... У кого щиколотка и
пятка, у кого поддых, у кого лоб. Словом, вы мне были не нужны в качестве
трупа, потому что я видел в комбинации много дыр, - это был как ловленый
мизер в преферансе. И я многого добился, спрятав вас в тюрьме. Они
вынуждены были снять с вас обстрел и вместо вас подставили какого-то
мифического помощника. А мне удалось узнать, что Кочев, этот красный,
сидел с Гансом в кабаке и тот дал ему ваш телефон и просил позвонить с
зональной границы - видимо, он понимал, что и за ним самим следили...
Почему же за ним стали следить, за сыном Дорнброка? Я покажу вам
материалы, которые я получил из Гонконга, я все вам покажу, вот эта гора
папок - для вас. А вы лишь мне сказали и никому больше не говорили и не
скажете о том, что Ганс предлагал вам делать фильм о наци и о бомбе для
председателя... Для какого председателя? И о какой бомбе шла речь? Вы
понимаете, Люс, что вы оказались вроде меня при нацизме? Вы понимаете, что
Кочев ни в какой не в ЮАР? Это чушь! Ему незачем бежать в ЮАР. Сколько их,
таких, как он, живет у нас во Франкфурте самым спокойным образом! И здесь,
в филиале "свободы", Кочева нет, Люс, и Дорнброк не покончил с собой, а
был убит... Отравлен... Почему?
"Он хочет, чтобы я вошел в это дело, - понял Люс. - Он подтаскивает
меня к тому, чтобы я предложил ему свои услуги. А что я могу сделать?
Хотя, в общем-то, я могу кое-что сделать, но это обречет меня на нищету и
голод, я понимаю, куда клонит старик. Интересно, он скажет об этом впрямую
или будет толкать меня к решению, как поводырь слепца?"
- Почему вы не выступите с этим в прессе? - спросил Люс.
- С чем?
- С тем, о чем вы только что рассказали.
- Факты? Где тело Кочева? Кто его убил? Кому это было выгодно? Кто
отравил Ганса Дорнброка? Только самые близкие люди, это понятно, но кто
именно? Не мог же отец санкционировать это! Если я пойду к старшему
Дорнброку, какие я ему выложу доказательства?
"А все-таки тюрьма калечит человека быстрее, чем можно было
предположить, - подумал Люс, - Я дорого бы дал, чтобы найти в себе силы
сказать старику "до свидания" и уйти домой. Почему я должен доделывать его
дела? А я буду потеть, казнить себя, понимать, что берусь не за свое дело,
но все равно не смогу подняться и уйти отсюда. А может быть, слава богу,
что это так? Может быть, я перестану быть самим собой, если найду в себе
силы уйти, сказав ему "до свидания"? У меня не хватит сил, чтобы уйти, но
хватит ли у меня сил, чтобы потом держаться - после того, как я стану
рядом с ним? Он старик, ему нечего терять..."
- А если это сделаю я?
- Что именно?
- Заявление для печати...
- Ерунда. Не рвите пушнину и не качайтесь на люстре... Вас сомнут.
Художник должен молчать до тех пор, пока он не сделает свое дело. Важен
его фильм. Книга. Холст. Разговор можно забыть, болтуна -
скомпрометировать или убить, а фильм убить нельзя. Словом, беретесь за эту
тему? Ваш фильм об этом? Или - ну их всех к черту!
"Все верно, - подумал Люс. - Он назвал то, о чем я догадывался с
первой минуты. Молодец. Он очень верно думает. Он прав: умереть спокойно,
в теплом клозете - заманчивая перспектива, но тогда, наверное, надо уйти
на телевидение и делать воскресные программы для "семьи и дома". Тогда
надо поставить на себе точку. Если уйти сейчас, тогда, значит, надо
сказать себе правду: "Ты устал, Люс, ты сломан, и не твое это дело идти в
драку с наци, не твое..."
- Берусь, - сказал Люс. - Считаем, что я берусь за такой фильм.
- Имейте в виду: это смертельная игра. И в этой игре я могу вам
оказать лишь одну помощь - сдохнуть за компанию, если перед этим не сыграю
в ящик от язвы... Все время болит, сволочь этакая...
- Я сделаю это дело, Берг... Только мне надо сначала влезть в этот
материал, я ничего не могу, если у меня под рукой не будет материалов...
Берг посмотрел на него, сбросив по своей обычной манере очки на
кончик носа.
- Ладно, - он открыл стол. - Вот вам фотокамера. Снимайте все. Пленка
сверхчувствительная. Проявите сами и сами напечатаете. И положите в банк.
В филиал швейцарского. А еще лучше - на время первой стадии работы
исчезните. А потом положите в банк. И все. Это единственно надежная
гарантия. Но еще раз: вы понимаете, что я втравливаю вас в смертельную
игру?
- Вы втравливаете меня в хорошую и нужную игру. Если по ходу дела мне
потребуется комментатор в кадре, вы согласитесь сняться?
- С моей-то желтой рожей?
- Вы похожи на Спенсера Тресси...
- Если подгримируете - сыграю, черт возьми. Кого угодно сыграю...
- Кого угодно не надо. Надо, чтобы вы сыграли Берга... Неплохая роль,
скажу я вам, господин прокурор, право слово, это будет, пожалуй, самая
интересная роль из всех, какие мне удавалось сделать.
- Теперь вот что... - протянул Берг, - поезжайте в библиотеку и
заберите газеты с моего абонемента - я предупрежу, чтобы вам их отдали...
Я смотрел газеты Пекина, Сингапура, Гонконга, Тайбэя и Осаки...
Люс недоуменно посмотрел на Берга.
- Вы же сами мне говорили о том, что Ганс летал на Восток и вернулся
оттуда другим... Дорнброк есть Дорнброк, хоть и сын... О нем должны были
писать тамошние газеты. Словом, кое-что я нашел. Посмотрите и вы... Я дам
вам адрес моего приятеля, он постоянно живет на Востоке, доктор Ваггер...
Он поможет вам... Начинайте оттуда, Люс... Причем вам еще не поздно
отказаться. Это я говорю вам в последний раз, и не потому, что сомневаюсь
в вас... Просто мне очень жаль, когда убивают хороших людей, да к тому же
еще и талантливых.
"ДОБРОЕ ИСКУССТВО КИНО..."
_____________________________________________________________________
Из библиотеки после работы с материалами, которые были отложены для
прокурора Берга, не заезжая домой, Люс отправился к своему продюсеру. "Я
скажу Шварцману часть правды, - думал Люс, подкачивая бензин в карбюратор
"мерседеса". - Но этой части будет достаточно, чтобы он дал мне денег на
поездку. Шварцман - парень с головой, и нюх у него отменный. Он поймет то,
что следует понять..."
Шварцман встретил Люса радостно, с открытой улыбкой и какой-то
странной горделивостью за своего режиссера, ставшего в эти дни столь
известным в боннской республике.
- Вы не представляете себе, Люс, как я рад за вас. Да разве один я?
Фройляйн Габи, пожалуйста, соорудите кофе. Вы не хотите выпить, Люс?
- С удовольствием.
- Коньяк, пожалуйста, фройляйн Габи. Тогда, может, чего-нибудь
перекусить? Старый осел, я не удосужился спросить вас об этом сразу...
- Почему "старый осел"? Вы думаете, что в тюрьмах по-прежнему
голодают? Вполне сносная еда... Спасибо... Вы милый человек, Шварцман...
- Я рассчитывал, что вы приедете ко мне первому. Впрочем, куда вам
сейчас еще ехать, если не ко мне?
- Да как вам сказать... В тюрьме показывают цветные сексуальные сны,
а в нашем городе есть куда заглянуть по этому поводу. Слушайте, Шварцман,
мне нужны деньги.
- Сколько?
- Тысяч тридцать - тридцать пять от силы.
- Эти деньги я смогу дать. Вам надо получить эти деньги сегодня?
- Нет проблемы, Шварцман. Можно подождать до завтра. Теперь дальше.
Мне надо уехать.
- Вы хотите отоспаться? Я понимаю.
- Нет, я отоспался в тюрьме. Года на три вперед. Мне надо уехать по
делу. На месяц, два...
- Это невозможно, Люс. У меня подписаны договоры с кинотеатрами. Вы
должны закончить ваш фильм в ближайшие три недели...
- Вам выгодно, чтобы картина появилась как можно скорее, пока у всех
в памяти наш скандал? Его забудут через несколько дней, уверяю вас,
Шварцман. Пресса подкинет какие-нибудь сенсации про хиппи, и все бросятся
на новенькое. Моим врагам выгодно, чтобы меня как можно скорее забыли...
- Я понимаю, Люс, я все понимаю, но с меня - именно поэтому -
владельцы кинотеатров потребуют неустойку, если я не передам им ваш фильм
к сроку...
- Какова сумма неустойки?
- Думаю, очень большая...
- Я отслужу неустойку, Шварцман. Дело в том, что в тюрьме я задумал
новую ленту.
- Ну и прекрасно. Закончите эту и немедленно войдете в следующую... У
меня просто-напросто нет средств, чтобы внести неустойку. Вы же знаете,
что и под эту картину я получил ссуду в банке, а это было нелегкое дело -
получить под вас деньги. Что за тема нового фильма?
- Об этом пока рано говорить.
- Фильм будет игровым?
- Не знаю. Пока не знаю. Скорее всего, сплав актерской игры с
хроникой...
Шварцман поднялся, прошелся по кабинету, то и дело вытирая шею
платком - он сильно потел, когда волновался.
- Если это связано с документалистикой, я попробую поговорить кое с
кем на Кудаме*: они прокатывают оскопленную шведскую порнографию, ваша
задумка может их заинтересовать.
_______________
* К у д а м (сокр.) - Курфюрстендам - улица в Западном Берлине,
где сконцентрированы крупнейшие кинотеатры.
- Спасибо, - сказал Люс. - Только это еще не точно -
документалистика...
- Новый фильм будет автобиографичным, связанным с вашим делом?
- Как сказать...
- Сказать мне надо правду.
- Если я скажу "да"?
- Тогда я спрошу, кто будет играть роль вашей подруги. На это
клюнут...
- Этого не будет. Не в этом смысл моего замысла.
- Тогда ваше предприятие никого не заинтересует. Если бы вы пошли на
то, чтобы рассказать зрителям про свой интимный мир, мне удалось бы
что-нибудь придумать. Толпа любит подглядывать в замочную скважину.
- Как вы думаете, во что может вылиться неустойка? Приблизительно,
весьма приблизительно?
- Тысяч двести. Не меньше.
- Но я же додел
...Закладка в соц.сетях
