Жанр: Детектив
Романы о Штирлице 1-10
... Люса дождевик и провели его к маленькому столику
под лестницей, которая пахла свежей сосной и вела наверх, в жилое
помещение.
- Как вы относитесь к сырой рыбе? - спросил Онума. - Я хочу
предложить вам суси. Это очень вкусно: сырая рыба и рис. Некоторые
европейцы не могут есть сырую рыбу, но на этот случай у нас припасена
макахура, то есть икра. Или осьминог, он не так физиологичен.
- Я люблю сырую рыбу. И сырое мясо. И вообще, больше всего мне
нравится поедать ежей, - ответил Люс.
Онума чуть посмеялся - каждая нация вправе шутить по-своему - и
спросил:
- Был трудный перелет?
- Нет, все нормально...
- Не очень устали?
- Это вы о ежах? Простите меня: я так шучу.
- Нет, это вы простите, что я не понял ваш юмор, - ответил Онума.
Как только к их столику подошли девушки и принесли целлофановые
пакетики с горячими влажными салфетками, пропитанными благовониями, с лица
Онумы сошло напряжение, и оно сделалось непроницаемо спокойным.
"Такое же лицо было у Хоа, - подумал Люс, - когда он сказал на черной
лестнице, что я родился счастливым, потому что мне покровительствует
случай".
"Вообще-то, случай обращен против людей, - сказал тогда Хоа. - Ведь
рождение, как, впрочем, и смерть, случайно". Он тогда три раза повторил,
что случай спас мне жизнь. "Не будь поездки в этот "Олд Айлэнд" и не пойми
я, что вы действительно разгневаны поведением мистера Ричмонда (я это до
конца понял, когда вы так испугались мистера Ричмонда, испугались около
такси; я его тоже очень испугался, я вообще боюсь белых: только потому я
согласился выполнить просьбу мистера Лао...), вы бы исчезли. Я ведь ничего
против вас не имел... Вы мешали мистеру Лао, помощнику председателя Лима.
Я наблюдал за вами в клубе и понял, что убирать вас будет легко, потому
что вы сопротивляетесь лишь на словах - на деле вы беспомощны. Но вы
действительно очень сильны в словах. Я не очень вас сначала понимал,
мистер Люс, - продолжал Хоа, - вы всегда и всем говорили правду, а я не
понимал, как это можно говорить всю правду: это ведь значит оставить себя
незащищенным... А потом я понял, что ваш прием самый действенный: ложь
заставляет держать в голове тысячи версий, ложь тренирует разум человека,
без лжи невозможен прогресс, мистер Люс, но когда лжи противостоит правда,
тогда, значит, человек, говорящий правду, очень надеется на свои
инстинкты, тайные провидения - он уверен, что и во лжи собеседника ему
откроется истина".
Онума сказал:
- Суси надо обязательно макать в соевый соус, это придает пище особый
колорит, лишь соя может объединить рис и сырое мясо тунца в единый
ансамбль лакомства. Нет, нет, макайте еще смелее, мистер Люс... Знаете,
лучше я буду называть вас Люсо-сан, ладно?
- "Сан" - это господин?
- Я бы не стал так переводить. "Чио-Чио-Сан" популярна у вас в
Европе. Вы переводите "Чио-Чио-Сан" как "Мадам Батерфляй"... А ведь это
неверно. "Ночная бабочка во время грозы кажется черной, но утром она
умирает белой, как солнце в дни тумана..." Это средневековье... Я бы так
перевел имя героини оперы... "Сан" заключает в себе массу смыслов. Вообще,
иероглифика весьма многосмысленна. "Сан" - это проявление уважительности в
обращении к человеку... Нет, я бы не хотел переводить этот иероглиф как
"господин". Мне слово "господин" не нравится, очень не нравится... "Сан"
нельзя перевести на ваш язык. Только иероглифика способна передать
истинное значение "сан". Кстати, в чем я не был согласен с Мао, так это с
его попыткой реформировать язык, переведя иероглифы на латинский шрифт...
- Интересуетесь филологическим экспериментом ультралевых?
- Выпьем сакэ, пока оно горячее. Нашу водку надо пить очень горячей.
Здесь дают прекрасное сакэ из Иокогамы. Двойная очистка, причем наш рис
смешан с южнокитайским, чуть желтоватым. Здесь действительно особое сакэ.
- Очень вкусно. И суси замечательно. Никогда не думал, что у вас
такая прекрасная еда...
- Ну, это мы только начинаем экскурс в нашу кулинарию, Люсо-сан. Вас
ждут сюрпризы... Редактор коммунистической газеты как-то сказал мне, что
он согласен помириться с феодализмом лишь на базе народной японской кухни.
- Вы тоже коммунист, Онума-сан?
Онума рассмеялся:
- Вы правильно обратились ко мне. Некоторые европейцы говорят
"Онума", некоторые - "мистер Онума", и это все обижает меня. "Онума-сан" -
это очень приятно. Хорошо, что вы именно так обратились ко мне. Иногда
приходится подсказывать, и тогда уже не так приятно, если тебя называют по
правилам. Сюрприз всегда приятен. Нет, я не коммунист... А вы?
- Я их уважаю.
- Вы член партии?
- Для художника членство в партии необязательно.
- А я к коммунистам отношусь плохо.
- Приветствуете Мао и не любите коммунистов...
- Я не связываю личность Мао с общезначимым коммунизмом. Мао - лидер
азиатской страны, которая за двадцать лет превратилась в мощную державу...
- Сама по себе или с помощью Кремля?
Онума словно не слышал вопроса Люса.
- Мао, - продолжал он, - обратился к молодежи, а мы, например,
мучаемся с нашим дзенгакуреном...
- Что такое дзенгакурен? - спросил Люс.
- Это те, кого у вас называют длинноволосыми, новые левые. Мы с ними
мучаемся, компрометируем себя политикой кнута и пряника, заигрываем с
ними, сажаем их, платим им... А Мао взял да и сделал государственную
ставку на молодежь, когда понял, что идеи мирового коммунизма входят в
противоречие с практикой его внутренней и внешней политики. Он сумел
использовать в своих целях поколение молодых. В этом смысле я приветствую
эксперимент Мао. Он собрал воедино догмы буддизма, и методику Троцкого, и
концепции научной революции последнего десятилетия. Это серьезная
комбинация. Недаром же в Австралии редакторам газет уже предписано
воздерживаться от карикатур на Мао, а многим из них рекомендовано писать
об его эксперименте в уважительных тонах. При этом о Японии там пишут в
совершенно разнузданном, недопустимом тоне. Меня это наполовину радует, а
наполовину огорчает. Моя мать - китаянка, а кровь - это всегда кровь, не
так ли?.. Но, как сын японского отца, я обижен за Японию...
- Но что же главное, привлекающее вас в опыте Мао? Игра с молодежью?
- Нет, Люсо-сан... Главное, что меня привлекает в эксперименте Мао, -
это борьба против партийной и государственной бюрократии...
- Вы убеждены, что в Китае была партийная и государственная
бюрократия?
- Это наивно опровергать.
- У меня сомнение: если начинали все вместе - Мао, Лю Шао-ци, Пын
Дэ-хуай, Линь Бяо, Дэн Сяо-пин, Чэнь И, то почему один из них стал
бюрократом и наймитом иностранной державы, а другой остался верным идее?
Не кажется ли вам странным обвинение, выдвинутое против председателя КНР
Лю Шао-ци, в служении интересам иностранной державы? У нас может
случиться, что генерал или незадачливый помощник министра оказывается
агентом иностранных держав - их ловят на алчности, на бабах или
гомосексуализме, но в мире еще не было такого, чтоб глава государства,
министр иностранных дел, военный министр и генеральный секретарь партии
оказывались агентами и наемниками иностранцев. В чем же дело?
- Видите ли, Люсо-сан, вы должны делать скидку па пропагандистский
аспект вопроса. Мао нужно было сплотить народ. Как можно иначе сплотить
народ, если нет войны, а в стране масса трудностей?!
- Значит, партия, которую возглавлял Мао, не знала о том, что
происходило в стране, возглавляемой Лю? Как же тогда быть с руководящей
ролью партии в красном Китае?
- Партия и была лидером общества, она и поняла, что бюрократы
перекрыли путь молодому поколению к управлению страной.
- Значит, раньше ничего не понимали, а потом вдруг взяли и поняли! А
что поняли? Окружены старыми шпионами и врагами, да? И кто же это понял?
Молодой Мао? Ему сколько? Сорок? Или пятьдесят? Он что - уступил свое
место молодому? А может, он просто заставил молодого хунвейбина пытать
стариков - своих соратников по революционной борьбе - для того, чтобы
самому стать живым богом? Бросьте вы о бюрократии, Онума-сан. Просто Мао
захотел быть единственным... А для этого надо забыть многое и многих. Он
решил сделать так, чтобы нация лишилась памяти.
- В ваших словах есть доля истины, Люсо-сан... Но вы судите о
предмете лишь по последним событиям и делаете из Лю мученика. А ведь он с
Мао вместе в свое время предал анафеме бывшего секретаря ЦК Ван Мина...
Они тогда обвинили его в тех же грехах, в которых сейчас Мао п Линь Бяо
обвиняют Лю. И чтобы это самопожирание было последним, Мао сделал ставку
на молодежь. Поймите же, когда выстроена перспектива, надо во имя великой
цели уметь идти на определенные жертвы! Но разве цель - призвать молодежь
к борьбе против всех и всяческих проявлений бюрократизма - это не здорово?
Люс рассмеялся. Он продолжал смеяться, прикуривая от спички,
зажженной предупредительным Онумой.
- Какая перспектива, Онума-сан? - сказал он. - Молодежь-то ведь
повзрослеет! Она прочитает о подвигах маршала Пын Дэ-хуая во время
освободительной корейской войны. Она услышит о том, что именно Чжу Дэ
создавал Красную Армию Китая! Это еще пока в Китае мало радиоприемников, с
информацией туго. Мао сделал ставку на китайскую стену, но ведь скоро
телевизионные программы будут со спутников передавать! Какая там стена! Ни
одна стена не выдержит натиска информации... А что касается сегодняшнего
дня... Знаете, лично мне очень не нравится, когда борьба с бюрократией
сопровождается сожжением книг Шекспира, Толстого и Мольера...
- В большом надо уметь жертвовать малым, Люсо-сан.
- Это ваша первая ошибка за все время, Онума-сан. Шекспир и Толстой -
это, по-вашему, "малое"? Да все бюрократии мира, вместе взятые, ничто в
сравнении с гением одного из этих писателей!
- Почему вы оперируете именем русского писателя, Люсо-сан?
- Вы думаете, я путешествую на деньги Москвы? А почему не Лондона? Я
оперировал и Шекспиром... Нет, Онума-сан, просто Шиллера в Пекине пока не
сжигали.
- Я там был, когда разбивали пластинки Бетховена.
- Спасибо за информацию. Вы не делали фотоснимков этого эпизода "по
борьбе с бюрократизмом"?
- Делал. Но, к сожалению, пленка была засвечена китайской таможенной
службой.
- Странно, вы их апологет - и такая неуважительность...
- А это ваша вторая ошибка, Люсо-сан. Я отнюдь не являюсь апологетом
красного Китая. Я лишь стараюсь быть объективным. Я патриот Японии,
Люсо-сан, в такой же мере, как и Китая...
- Китай - руки, Япония - голова, Азия - матерь планеты, так, что ли?
- Не совсем так. Это было бы дискриминацией по отношению к другим
нациям.
- Ваша водка очень легкая, Онума-сан.
- Не скажите, Люсо-сан. Она легка до той поры, пока не надо вставать
из-за стола. Я не задал вам обязательного вопроса: как вам показалась
Япония?
- Вам бы надо иначе сформулировать вопрос: "Вы в Японии впервые?" А
потом спрашивать, понравилась ли мне Япония.
- Вы хотите сказать, Люсо-сан, что вам ясно, зачем я с вами беседую?
Вы хотите дать мне понять, что вам ясна моя роль?
- Именно. Именно так, Онума-сан...
- Так вот о Дорнброке... Не стоит вам, Люсо-сан, восстанавливать
против себя Азию. Вспомните, что случилось с Якобетти... Стоило ему
сделать безжалостный фильм об Африке, как его предали остракизму во всем
мире: сильные уговорились делать политику на защите слабых. Я имею в виду
словесную, ни к чему не обязывающую защиту. Она страшна лишь для
художников; военных, бизнесменов и министров она не касается.
- Чен Шен просил вас попугать меня? Или кто другой?
- Вы не правы, Люсо-сан, меня никто не просил пугать вас. Меня
просили, поскольку я знаю немецкий, сказать вам то, что я сказал. Не надо
унижать азиатов вашей правдой. Занимайтесь Дорнброком в Германии. Но не
надо впутывать в это ваше дело Азию. Гонконг - особенно. Вас проклянут и
правые и левые. Энцесбергер и Годар держат у себя в домах портреты левых
ультра.
- Снимут, - ответил Люс. - Когда ультралеваки начнут открытый диалог
с Вашингтоном или с нашими бешеными, они снимут их портреты... Лишь игра в
бунт предполагает тягу к авторитарности...
- Они не начнут диалога с врагами. Еще сакэ?
- С удовольствием. Желаю вам успеха, Онума-сан! Ваши люди должны меня
сегодня прирезать? Или будете топить в море?
- Я не бандит, Люсо-сан. Я желаю вам лишь одного: выполнения всего
вами задуманного. Я готов помогать в меру моих сил и возможностей.
- Тогда ответьте: что у вас говорили о переговорах Дорнброка? Я не
прошу точных фактов. Меня пока что удовлетворят даже слухи.
- В "Асахи" проскользнуло сообщение, что Дорнброк вел переговоры о
расширении атомного полигона.
- Дорнброк был здесь. Ему задавали такой вопрос?
- Да. Ему задали этот вопрос в аэропорту. Но он отказался отвечать на
все вопросы и сразу же улетел в Токио. Он очень торопился.
- Он торопился к Исии.
- Увы, это имя мне ничего не говорит.
"Вы мешаете мистеру Лиму, - продолжал тогда Хоа, - потому что нашли
японку. У мистера Лима деловые связи с мистером Дорнброком. Я говорою вам
это, потому что вы сказали мистеру Ричмонду: "Хорошо, что подобных вам
топят здесь в каналах". Случай за вас, мистер Люс. Я ничего бы не смог
поделать, я был бы вынужден, даже несмотря на вашу доброту ко мне,
выполнить поручение мистера Лао, но случай за вас. Ведь с вами миссис
Джейн, а ее муж работает в американской контрразведке... Она лишний
свидетель, и я с радостью верну деньги мистеру Лао, полученные за то,
чтобы вы навсегда исчезли. Вы стоили восемьсот долларов, мистер Люс. Я
истратил на аренду такси восемь долларов, так что прошу их вернуть мне: я
обязан отчитаться перед мистером Лао". Люс тогда попросил Хоа устроить ему
встречу с мистером Лао. Хоа ответил: "Если вы станете рассказывать
кому-то, о чем я говорил вам, я погибну, но я погибну, утвердившись в
лютой ненависти к белым. Ненависть отцов, даже убитых, передается детям,
мистер Люс. А каждый третий человек на земле - китаец".
Люс медленно тянул горячее сакэ - оно было горячим и чуть
прислащенным, с очень нежным запахом. Он вспоминал, как наутро в номере
ему подсунули газеты под дверь. Он всегда просыпался, когда связка газет
влетала под дверь его номера и, проскользнув по натертым плитам кафельного
пола, ударялась о ножку стула. Иногда газеты рикошетили к кровати, и Люсу
даже не приходилось подниматься, чтобы узнать все новости.
На второй полосе он увидел фотографию автофургона с разбитым ветровым
стеклом. Сверху был громадный заголовок: "Убийство коммерсанта Хоа Шу-дзэ
(59 лет, владелец двух катеров и магазина около порта)". Люс подумал:
"Никогда бы не дал ему пятидесяти девяти. От силы сорок". Только потом он
понял, что это напечатано именно о Хоа, и что Хоа убит, и что ушел он из
жизни с ненавистью к белым, которые протягивают руку, чуточку помедлив, -
как Джейн в клубе.
- Вы думаете, я агент? - спросил Онума, когда они, сняв ботинки,
вошли в салон мадам Сато, окруженные стайкой гейш. - Я не агент, Люсо-сан,
просто мне, как и вам, нужен допинг. Умным людям всегда нужен допинг
интереса. Меня попросили поговорить с вами. "Запомните его, - сказали мне,
- когда он выпустит свой новый фильм, вам будет что написать".
Онума казался совсем трезвым, и поэтому Люс решил, что японец здорово
пьян.
- Кто вас об этом просил?
- Друзья. У меня много друзей в Гонконге. Знаете, чтобы вы не думали,
будто я какой-то агент, я дам вам один адрес. Это в Токио, возле
небоскреба Касумигасеки...
- Спасибо. Чей это адрес?
- Там частная клиника.
- Спасибо. Но...
- Там сейчас лежит Исии-сан.
- Что?!
- Ничего. Просто мне приятно видеть вашу растерянность. Вы наивно
считали, что умно и хитро ведете партию, а ведь всю партитуру беседы
расписал я. Но вы стойкий человек, а мне это нравится... Вы понимаете, что
играете смертельную игру?
- Вам это подсказали?
- Мне никогда никто не подсказывает. Я сам думаю, сопоставляю вашу
заинтересованность с заинтересованностью моих друзей. Вы работаете на МАД?
Нет?
- На военную контрразведку? Я? Почему?!
- Я прочитал об этом в немецких газетах.
- Когда это было напечатано?
- Дня три назад.
Люс хлопнул в ладоши и рассмеялся:
- Тогда у меня все хорошо, Онума-сан! Значит, они решили прижать меня
с другой стороны, опозорить в глазах интеллигенции, когда не вышло у Ли...
- У кого?
- У Лихтенштейна, - ответил Люс спокойно. Он вовремя оборвал себя.
"Ли" - это ведь не "Лим". Это "Лихтенберг", "Лихтенштейн", "Либерганд"...
- Лихтенштейн - это враг моего продюсера, Онума-Сан.
- Но это не мистер Лим? - тихо спросил Онума и, не дождавшись ответа
побледневшего Люса, пошел танцевать с одной из гейш. Невидимый магнитофон
вертел мелодии Рэя Кониффа.
Люс поднялся, и его качнуло.
"А я здорово набрался этого сакэ, - подумал он. - Шатает. Ну и пусть.
Сдыхать надо пьяным. Не так страшно. Но они сейчас не станут меня убивать.
Я в их руках. Они крепко попугали меня с Хоа. Им кажется, что этого
достаточно".
Онума-сан, держа в руке длинный бокал, шагнул ему навстречу. Он
чокнулся с Люсом бокалом, в котором было шипучее шампанское, пролив
несколько капель.
- Давайте выпьем за искусство, - сказал Онума. - За правдивое
искусство. Сейчас искусство должно быть правдивым, как математика. Вот за
это я хочу выпить.
- Ладно, - согласился Люс. - Только я осоловел.
- Можно попросить нашатыря.
- Нет, нет, не надо. А как вас можно называть уменьшительно? Я хочу
называть вас ласковым именем...
- Японца нельзя называть уменьшительно, - ответил Онума. - Мы и так
маленькие. А вы хотите нас еще уменьшить...
- Можно, я буду называть вас Онумушка?
- Это нецензурно, - ответил японец, - видите, наши подруги прыснули
со смеху. Никогда не называйте меня так, очень прошу вас.
Токийский шофер подвез Люса к полицейской будке и показал пальцем на
молоденького высокого парня в белой каске.
Полицейский дважды переспросил Люса, а потом облегченно вздохнул:
- Понятно. Теперь понятно. Это в седьмом блоке. - И он объяснил
шоферу, как проехать к частной клинике, которая помещалась неподалеку от
токийского небоскреба Касумигасеки.
"Это совсем рядом, вы легко найдете, - сказал ему на прощание Онума,
- полиция в крайнем случае поможет вам, у них есть специальные
путеводители..."
Клиника была крохотная - всего пять палат. Тихо, ни одного звука,
полумрак...
Выслушав Люса, дежурная сестра утвердительно кивнула головой и, молча
поднявшись, пригласила его следовать за собой.
Исии лежала в палате одна. Палата была белая - такая же, как лицо
женщины. И поэтому ее громадные глаза казались двумя продолговатыми
кусочками антрацита; они блестели лихорадочно, и, когда она закрывала
глаза, казалось, что в палате становится темно, как в шахте.
- Здравствуйте, - сказал Люс. - Вас уже предупредили, что я приду?
- Нет, - ответила женщина. - Кто вы?
- Я друг Ганса.
Темно в палате, очень темно.
- Вы ждали меня?
- Нет. Я вас не ждала.
"Надо включить диктофон. Я не скажу ей об этом. Она знала о моем
приходе. Ее предупредили - в этом я сейчас не мог ошибиться".
Женщина молчала; ее лицо побледнело еще сильнее.
- Я друг Дорнброка, - повторил Люс.
"Я сейчас должен получить от нее то, за чем ехал сюда. И я получу
это. Если я ничего не получу - тогда, значит, я действительно слизняк и
мразь... Она знает, из-за чего погиб Ганс, из-за чего они взорвали Берга,
она знает! А если нет, тогда я просто не знаю, что делать дальше... Но она
знает что-то, поэтому она соврала, сказав: "Я вас не ждала". Она ждала
меня".
- О ком вы говорите? - спросила женщина. - О каком Гансе?
- О Гансе Дорнброке...
- Вы, вероятно, спутали меня с кем-то... Я в первый раз слышу это
имя. Кто он?
- Он? ("Ну что же, прости меня бог, но я не могу иначе. "К доброте -
через жестокость!" Так, кажется? Это трудно, ох как это трудно и гадко
быть жестоким!") Вы спрашиваете о Гансе Дорнброке?
- Да.
- Один хороший парень, но крайне нестойкий по отношению к женщинам. -
Люс хохотнул: - Он собирал коллекции женщин по всему миру...
Ах как светло в палате, глаза-шахты широко раскрыты, в них гнев и
бессилие!
"Ну говори! Скажи мне то, что ты должна сказать! Кто запретил тебе
говорить о нем? Кто?!"
Темнота. Тишина. Капли пота на лбу и висках.
- Простите, но я не знаю Ганса...
"Есть много методов, - подумал Люс. - И Брехта, и Феллини, и
Станиславского, и Годара, и Уолтер-Брайтона... Хотя нет, у него способ, а
не метод. Или наоборот... И потом, он не режиссер, а физик... Очень
славный человек... При чем здесь способ? Ах да, вспомнил... Ну-ка давай,
Люс, выбирай точный метод - только единственный метод поможет тебе в
работе с этой актрисой. Одних надо злить, с другими быть нежными, третьих
брать интеллектом, четвертые - обезьянки, им надо показывать и следить за
тем, чтобы они тебя верно скопировали. Но это самое скучное. Лучше всего,
если актриса или актер поймет тебя. Тогда забудь горе: у тебя появилось
твое второе "я", ты стал сильным, все то, над чем ты работал долгие
месяцы, сделалось сутью актера, его жизнью. Облако Уолтер-Брайтона - как я
сначала не обратил на это внимания, а?! То радиоактивное облако, за
которым он наблюдал. Которое унесло семь жизней. И унесет еще двести -
триста. Как мне трудно было связывать облако с радиоактивными частицами
после взрыва новой бомбы, полет Ганса в Гонконг, тошноту "беременной" Исии
и слова доктора из британской колонии, который так смеялся над версией
"беременности"; "Она ведь родилась в Хиросиме через десять дней после
атомного взрыва!" А после водородного взрыва она сидела в том городе, над
которым прошло новое радиоактивное облако... Это не моя работа -
заниматься сцепленностью фактов, моя работа - это взаимосвязанность
характеров... Впрочем, сейчас вроде бы я па пороге этой работы. Люс, не
ошибись!"
- Вы настаиваете на этом утверждении? Вы не знаете Ганса Дорнброка?
- Не знаю.
"Как меня тогда стегал Берг? "Вы лжете! Порошок с ядом был в вашей
спальне... Такой же, каким отравился Ганс". "Лгали", а не "врали".
Спокойствие слова - свидетельство силы".
- Зачем вы лжете, Исии-сан?
Женщина, не открывая глаз, повторила!
- Я не знаю Ганса...
- Шинагава-сан... Это имя вам знакомо?
- Да.
- Это ваш продюсер?
- Да.
- Он мне рассказал о том, как вы гадали Гансу...
Снова свет в палате. Быстрый, отчаянный, страшный...
- Я многим гадала. Я не знаю имен тех, кому я гадала.
- Надеюсь, имена людей, которые снимали для вас особняки, вы помните?
Может быть, вы вспомните, кто снимал вам особняк на Орчард-роуд?
И женщина заплакала.
"Она плохо плачет, - подумал Люс, откинувшись на спинку белого стула.
- Она играет эти слезы. Она не играла, лишь когда я назвал Ганса негодяем,
который коллекционирует женщин. Почему она играет так фальшиво? Хотя это
понятно - у нее были не те режиссеры..."
- Итак, вы знаете Ганса?
Она прошептала:
- Да.
- Почему вы лгали?
- Я боюсь его мести... Я боюсь, что он будет мстить мне...
- Мертвые не мстят...
Женщина вскинулась с кровати. Ослепительный свет в палате, глаза
режет - как светло сейчас здесь!
- Кто мертв? Кто?!
"Она ничего не знает... Сейчас я мог проиграть. Как страшно я думаю -
"мог проиграть". Черство и страшно. Может быть, Нора права - я садист? И
мне доставляет наслаждение мучить людей?"
- Будь он для вас живым - вы бы так себя не вели... Желай он вам
мстить - разве бы он прислал к вам своего друга? Я так заметен в вашей
клинике... У вас ведь только пять комнат и один врач - неужели вы считаете
европейцев такими дурачками? Ганс отомстил бы вам иначе. Просто для вас он
мертв... Прошедшая любовь всегда мертва, потому что... Не плачьте...
Говорите правду,
- Потом вы сразу уйдете. Тогда я скажу.
- Хорошо. Скажите, и я уйду.
Вдруг она поднялась с подушек и, ослепив его светом громадных глаз,
нестерпимым, как у умирающего оленя, черным, ясным, спросила:
- Ганс в Японии?
- Да.
- Тогда почему он не пришел сам? Почему?! Он знал, где я! Почему он
не пришел?! Вы говорите неправду, - опустившись на подушку, сказала она
потухшим голосом. - Мне трудно видеть вас, потому что ваши глаза в тени,
но все равно вы говорите неправду. Он ведь не прислал с вами никакой
записки? Ведь нет же... Мертвые не мстят, - свет в палате потух, глаза
закрыты, - вы правы. Я чувствовала смерть, но это была не его смерть... В
тот день я почувствовала мою смерть...
- Когда это было?
- Какая разница, - устало ответила Исии. - Двадцать второго ночью я
умерла, но дух пока еще в теле...
Сначала Люс испугался, но потом внутри все у него напряглось, и он
подумал: "Вот сейчас она не играет, сейчас она станет моим "альтер эго",
потому что я чувствую ее, боюсь ее и восхищаюсь ею... Вот сейчас я задам
последний вопрос, и тогда все решится... Только надо спросить ее очень
спокойно, нельзя, чтобы меня выдал голос... Ты же актер, Люс, нет лучшего
актера, чем тот, кто пишет или ставит, ну-ка, Люс, ну-ка!"
- Я не спросил, что с вами. Когда вы должны выйти из больницы? Он
просил меня узнать об этом...
"Ну, я подставился... Видишь, как я чувствую тебя... Ты даже не
смогла скрыть усмешки... Презрительной усмешки... Я таких еще не видал в
Японии, вы же все такие воспитанные".
- Я выпишусь через две педели. Когда кончится к
...Закладка в соц.сетях
