Жанр: Детектив
Романы о Штирлице 1-10
...вно бы кто ударяет в темечко - "Не смей спать! Открой глаза! Осталось
потерпеть неделю. Не спи!"
Исаев сидел на подоконнике, смотрел, как в город приходят сумерки, и
ждал, когда же ему захочется спать, но чем ближе был день отъезда, тем
страшнее ему было возвращаться в номер, потому что пять лет, проведенные в
Шанхае, Кантоне и Токио, сейчас мстили ему внутренним холодом, постоянным
чувством озноба и страхом: так у него было в детстве, когда они с отцом
собирались в Гренобль и он ждал этой поездки весь год, как праздника, и
все время думал: "А вдруг сорвется?" Он постоянно ждал, когда же ему
захочется лечь на кровать, вытянуться с хрустом, закинуть руки за голову,
увидеть Сашенькино лицо - близко-близко, и уснуть после, и проснуться
завтра, когда до отъезда останется всего пять дней.
- Боже, как же я люблю тебя, Максим, я, наверное, только сейчас
поняла, как я тебя люблю...
- Почему только сейчас?
- Ждут - воображаемого, любят - свое.
- Не наоборот?
- Может, и наоборот. Нам сейчас говорить не надо, любимый. Мы с тобой
вздор какой-то говорим друг другу, будто в мурашки играем. Дай я тебе
галстук развяжу. Нагнись.
"А раньше-то она галстук развязывать не умела", - ожгло Исаева, и он
взял ее ледяные пальцы в свои руки и сжал их.
В дверь здесь стучали мягко и осторожно, но - внезапно, потому что
коридор был застлан толстым ковром, который скрадывал шаги, и этот мягкий
стук в дверь показался грохотом, и Максим Максимович, переложив пистолет в
карман пиджака, сказал:
- Да, пожалуйста, войдите.
Вальтер был в белом чесучовом костюме, заляпанном фиолетовыми винными
пятнами.
- Вот, - сказал он, протягивая конверт, - здесь все для тебя. - Его
грохочущий баварский был сегодня каким-то особенно резким.
В конверте лежал немецкий паспорт на имя Макса Отто Штирлица и билет
первого класса в Сидней.
Вальтер закрыл глаза и начал говорить - он легко запоминал шифровки
после того, как записывал их дважды на листочке бумаги:
- "Товарищ Владимиров. Я понимаю всю меру ваших трудностей, но
ситуация сейчас такова, что мы не вправе откладывать на завтра то, что
можем сделать сегодня. Документация, которую мы передаем на "Штирлица",
абсолютно надежна и дает вам возможность по прошествии двух-трех лет
внедриться в ряды национальных социалистов Гитлера, опубликовавшего только
что свою программу действия в "Майн кампф". В Гонконге, в отеле "Лондон"
вас найдут в номере 96, забронированном на имя Штирлица, наши люди,
которые передадут фотографии, семейные альбомы и письма к вам
Штирлица-старшего. Работа по легендировке займет десять дней. Менжинский".
- Знаешь что, - сказал Исаев, - ты сейчас уходи. Ты уходи, Вальтер,
потому что я очень хочу спать. Я вдруг так захотел спать...
Вальтер увидел коробочку препарата сна, усмехнулся.
- Психотерапия - великая вещь, - заметил он. - Рудник делает этот
препарат из аспирина и валерьянки - полная туфта.
- Наверное, - согласился Исаев. - Только я захотел спать не из-за
Рудника и его препарата. Все вернулось на круги своя, и я даже рад этому,
потому что человек, освобожденный после каторги, страшится свободы.
- Ты должен уснуть, Максим.
- Я не усну.
- Пожалуйста, усни, любимый.
- Я не смогу, мне и не хочется спать вовсе.
- Я очень прошу тебя, усни... Когда ты проснешься, будет ночь, и
снова пройдут эти пять лет, и будет так, словно мы и не расставались с
тобой.
- Чем в зимовье у Тимохи пахло?
- Медом и паклей.
- А еще чем?
- Не помню.
- Снегом. Мартовским снегом.
- Пожалуйста, ну, пожалуйста, усни, Максимушка.
- Мне очень не хочется обманывать тебя.
- Повернись на бок, я стану гладить тебя, и ты уснешь,
- Ты всегда меня любила?
- Да.
- Всегда-всегда?
- Да.
- И...
- Да. Да. Да. Спи.
- Почему ты так жестоко мне сказала сейчас?
- Потому что ты так спросил.
- Ничего не нужно спрашивать?
- Ничего. Спи, любимый мой, я тебя очень прошу, спи... Ведь все
прошло, и ты дома... Спи...
- Из Берлина легче вернуться домой, чем отсюда, - сказал Вальтер
- Да. Ты прав. Я все понимаю. Только ты иди сейчас. Я лягу и буду
спать. Я сейчас, словно пес, который устал лаять на кость. И я не очень-то
соображаю, что говорю. Я могу сейчас не то сказать, и ты обидишься. Ты
иди, да? Иди...
Он вернулся домой в июне сорок шестого, через девятнадцать лет, семь
месяцев и пять дней после этой встречи с Вальтером в Шанхае, на
двенадцатом этаже отеля "Куин Мэри".
Юлиан Семенович Семенов
ИСПАНСКИЙ ВАРИАНТ
(1938)
Бургос, 1938, 6 августа, 6 час. 30 мин.
__________________________________________________________________________
- Это его машина, - сказал Хаген.
- По-моему, у него был "остин", а это "пежо". Нет?
- Это его машина, - повторил Хаген, - вчера вечером он схватил машину
своей бабы после того, как она сбежала в Лиссабон. Это точно.
- Да не волнуйтесь вы так, приятель, - усмехнулся Штирлиц, - если это
он, мы его возьмем. А если не он? Хордана устроит нам серьезные
неприятности через Риббентропа. Все молодые министры иностранных дел любят
поначалу соблюдать протокол: видите, у этого "пежо" дипломатический номер.
Хаген высунулся из окна "мерседеса". Он весь замер, наблюдая за тем,
как Ян Пальма выскочил из маленькой, выкрашенной в грязно-зеленый цвет
машины и бросился к выходу в аэропорт Бургоса.
- Это он, - сказал Хаген. - Сейчас вы его узнали?
- Узнал. Сейчас узнал, - ответил Штирлиц, закурив. - Но ведь он
улетает...
Хаген тщательно обгрыз ноготь на мизинце и ответил:
- Он не улетит.
- Вы неисправимый оптимист...
- А вы неисправимый пессимист, штурмбанфюрер, - вдруг широко
улыбнулся Хаген, заметив Пальма, выбежавшего из аэровокзала. - Сейчас он
полезет в машину и начнет ковыряться в чемодане...
- Вы провидец?
- Нет. К сожалению. Просто его паспорт сейчас оказался в кармане
моего человека.
К "мерседесу" подъехал пикап и остановился почти вплотную - с той
стороны, где сидел Хаген. Седой старикашка со слезящимися глазами протянул
Хагену зеленый паспорт. Хаген, взяв паспорт, дал старикашке пачку денег, и
пикап, резко рванув с места, понесся по желто-красной песчаной дороге к
горам.
- Все, - повторил Хаген, - сейчас он ринется к себе в отель. А по
дороге мы его возьмем.
- Вдвоем?
- Почему? Пикап будет ждать нас за поворотом. В него сядут наши люди.
Они подставят этого седого жулика под машину Яна Пальма, и вам не придется
улаживать скандал со здешней полицией, если даже он возникнет.
- Слушайте, приятель, я не люблю играть втемную. Почему я ничего не
знал об этой операции?
- Только потому, что вас не было до утра, и Берлин поручил все
провести мне... Вместе с вами...
- Ох, честолюбец, честолюбец! - проворчал Штирлиц. - Погубит вас
честолюбие, Хаген.
- Едем, - сказал Хаген, - сейчас он двинет в отель.
Хаген оглянулся: из-за ангара, где стояли самолеты легиона "Кондор",
медленно выползала тупая морда военного грузовика.
- Все, - повторил Хаген и по-мальчишески счастливо засмеялся. - Как
по нотам.
"Ничего, - думал Ян, выжимая педаль акселератора, - я его оставил в
столе. Или на столе. Просто я очень испугался... Не надо так паниковать.
Через час будет самолет в Париж. Ничего. Самое главное, постараться быть
спокойным. Как вареная телятина. Или как рисовый пудинг. А почему как
пудинг?"
Ян не успел ответить на этот дурацкий вопрос. Вообще-то в минуты
опасности он любил ставить себе дурацкие вопросы и давать на них смешные,
но обязательно логические ответы - это давало ему какую-то разрядку. Он не
успел ответить себе, потому что пикап, который он обгонял, вдруг резко
взял влево, и Пальма затормозил, но пикап по-прежнему тянул влево;
раздался хрусткий и тугой удар металла о металл, и Пальма почувствовал,
как его машину бросило в кювет... На какое-то мгновение он ослеп, потому
что вместо укатанной дороги он увидел красно-бурую, поросшую коричневой
травой глыбистую глину, а потом инстинктивно зажмурился, когда серый сук
распорол ветровое стекло льдистой пеленой, а после стало тихо... Он не
помнил, сколько времени продолжалась тишина. Когда он смог снова
соображать и чувствовать, он услышал спокойное урчание мотора и решил, что
это была мгновенная галлюцинация, и ничего не случилось, и все будет
хорошо, и он открыл глаза. Он увидел совсем другую машину и Хагена,
который упирался ему пистолетом в грудь, став на колени на переднем
сиденье машины, словно шаловливый мальчишка возле отца, сидевшего за
рулем. Только вместо отца сидел штурмбанфюрер Штирлиц, который то и дело
поглядывал в зеркальце на Яна. Заметив, что тот открыл глаза, Штирлиц
сказал с обычной своей ленивой ухмылкой:
- Считайте, что первый тур вы проиграли. Сейчас начинается второй: он
сложней, а потому интереснее. Не так ли, Хаген?
- Значительно интереснее, - согласился Хаген.
- И уберите парабеллум от его груди, - посоветовал Штирлиц, - а то
господин Пальма решит, что мы хотим его убить. А ведь мы не собираемся его
убивать, не так ли?
Машина въехала во двор маленького особняка в горах. Ян знал, что этот
особнячок принадлежит политической разведке Гиммлера, куда работники
фалангистской сегуридад не имели права доступа...
- Начнем с самого начала? - спросил Хаген.
- Что вы считаете началом? - спросил Пальма, осторожно потрогав
пальцами марлевую наклейку на лбу.
- Самым началом я считаю место рождения, дату рождения, имя, - сказал
Хаген.
- Ну, это неинтересно, - ответил Пальма. - В ваших архивах это все
зафиксировано не единожды...
- Нам интересно, чтобы вы все это сказали сами, - сказал Штирлиц. -
Не волнуясь, обстоятельно, припоминая детали, имена друзей и врагов...
- Ян Пальма, гражданин Латвии, рожден 21 мая 1910 года в поместье
Клава Пальма, чрезвычайного и полномочного посла Латвии... Если можно,
дайте мне таблетку пирамидона, у меня раскалывается голова.
- Сейчас я попрошу, - сказал Хаген. - И воды, видимо?
- Лучше глоток тинто, самого сухого.
- По-моему, в университете у вас красное вино было непопулярно? -
спросил Штирлиц, пока Хаген, подойдя к двери, отдавал распоряжение. -
Более популярной была красная идеология?
- В университете у нас было популярно виски, - ответил Пальма,
поморщившись, и снова осторожно потрогал лоб, рассеченный в аварии. - Это
активнее, чем вино и даже чем идеология...
- Погодите, погодите, - сказал Хаген, садясь верхом на свой стул, -
мы рано перешли на университет. А ваша жизнь у отца в Индии? Ваша дружба с
йогами?
- Он тогда был ребенком, - сказал Штирлиц, - а нас интересует начало
его зрелости. А зрелость вам дал университет, нет?
- А меня больше интересует, как он угонял наш "мессершмитт" и убил
Уго Лерста! - сказал Хаген.
- Погодите, дружище, - Штирлиц нахмурился. - Начнем по порядку - с
университета.
- Все равно. Зрелость, Уго Лерст, университет, ваш "мессершмитт"...
Только разговаривать я сейчас не смогу, - тихо сказал Пальма.
- Вы хотите заявить протест по поводу похищения? - спросил Хаген.
- Я понимаю, что это бесполезно, - ответил Пальма, - просто голова
раскалывается. Дайте мне полежать, что ли, пока не пройдет дурнота...
- Бросьте вы разыгрывать комедию!
- Погодите, Хаген, - сказал Штирлиц. - Он же пепельный совсем...
"Небо тогда тоже было пепельным, - подумал Ян, лежа на узенькой софе
в комнате без мебели. Окно было зарешечено изнутри и забрано плотными
деревянными ставнями снаружи. - Пепельное небо у нас бывает ранней весной
или в самом конце зимы... Когда же это было точно? Семнадцатого? Или
девятнадцатого? Раньше дата считалась со дня, а теперь время так
быстролетно, что от даты нам остается лишь год... Изредка месяц. Но это
был март. Или февраль?.."
Рига, 1934
__________________________________________________________________________
Небо и вправду было пепельным. Оно было одного цвета с песчаными
дюнами, с морем, и поэтому трудно было догадаться, рассвет сейчас или
сумерки. И небольшая вилла тоже казалась пепельной, словно бы рисованной
размытой акварелью в манере северонемецких мастеров конца восемнадцатого
века, и эта иллюзия ушедшего века была бы абсолютной, если бы в доме не
гремел джаз, время от времени разрезавшийся высоким, серебряным звуком
горна. Двое выпускников университета - Гэс Петерис и Курт Ванг, сидевшие
на застекленной веранде, разглядывали танцующих, отхлебывая пиво из грубых
глиняных кружек.
- Как лихо оттанцовывает Пальма! - сказал Ванг. - Скотина...
- Зачем так грубо? - улыбнулся Петерис.
- А я люблю его.
- В самом деле?
- В самом деле... А ты?
- Завидую. Я завидую ему. Но очень добро, без зла. Порой с
недоумением.
- Почему?
- Так... Не интересуется женщинами, а они летят к нему, как мотыльки
на огонь; не умеет фехтовать, а выигрывает бои; посещает ваш дискуссионный
кружок, а кутит на те деньги, которые ему присылает чрезвычайный и
полномочный папа.
- Это хорошо или плохо?
- Занятно. Вообще-то он может позволять себе оппозиционность. Папа
переводит ему столько денег, что не страшно побаловаться оппозицией.
- Будь себе на здоровье и ты оппозиционером...
- Я не могу. Мне никто не переводит денег. Я должен быть с клубом, а
не против него...
- Сильные мира сего не всегда состоят в одном клубе, - сказал Ванг.
- Клуб против клуба - это не страшно; страшно, когда в клубе сильных
появляется отступник.
- Ту убежден, что клуб не прощает отступничества?
- Конечно. Во всяком случае, я так думаю.
- Но ты еще не член нашего клуба, - заметил Ванг. - Я желаю тебе
вступить в наш проклятый, скучный и дряхлый клуб как можно скорее. Ты его
видишь снаружи, и он кажется тебе прекрасным, а мы рождены в нем и знаем,
что он такое изнутри.
- Ну и что же он такое изнутри? Объясни мне, плебею, ты - сын
министра.
- Я не силен в словесной агитации. У тебя крепкие челюсти, ты войдешь
в клуб: нашим старикам нужны свежие кадры.
К Петерису подошла девушка, опустилась перед ним на колени и сказала:
- Повелитель, я больше не могу без вас.
- Ну уж и не можешь, - вздохнул Петерис, поднимаясь. - Пошли
попляшем, только напомни, как тебя зовут...
Он поднялся, и девушка поднялась, и они ушли к танцующим, а к Вангу,
появившись из-за шторы, приблизился горбун, прижимавший к груди маленький
серебряный горн.
- Знаете, - сказал он, - я могу продержать гамму туда и обратно
семьдесят три секунды.
- Это прекрасно. Молодчина.
- Сыграть?
- Сыграйте, отчего ж не сыграть.
- Сейчас. Я должен постоять минуту с закрытыми глазами и
сосредоточиться. Сейчас.
И горбун, по-прежнему не открывая глаз, заиграл - серебряно и нежно -
тонкую и чистую гамму, и звук, таинственно извлекаемый им из маленького
горна, перекрыл рев джаза и пьяные голоса танцующих в холле.
..."Как же звали французскую стерву, которая тогда со мной танцевала?
- вспоминал Ян, наблюдая, как в тонком солнечном луче, пробивавшемся
сквозь ставни, медленно плавала пылинка, похожая на рисунок планеты из
учебника астрономии. - Будет совсем смешно, если из-за этой катастрофы у
меня отшибет память... Бедный Юстас... Ему сейчас труднее, чем мне.
Вообще, самое трудное - это ощущение собственного бессилия. А ту
французскую стерву звали, между прочим, по-русски - Надя".
- Хорошо бы, - сказала тогда Надя, перестав танцевать, - чтобы этот
трубач дудел раздетым.
- Он артист, - ответил Ян. - Он замечательный артист.
- Какой он артист? Трубач...
- Трубач тоже артист.
- Ты ничего не понимаешь, - засмеялась Надя. - Артист - это который
говорит на сцене, а трубач только делает "ду-ду". Большие легкие - это
ведь не талант...
Кто-то закричал:
- Цыгане, друзья, цыгане!
Все бросились в парк. Четыре старые, громоздкие кибитки остановились
на асфальтовой дороге, которая пролегла сквозь туманный парк.
Цыгане вылезли из своих кибиток. Одеты они были подчеркнуто
элегантно: в смокингах, полосатых серых брюках; колдовски растрескивая
колоды новых холодных карт, шли они навстречу обитателям старинной виллы,
и кто-то из них уже пел гортанную песню, наигрывая на банджо; маленькие
девочки танцевали с медлительными повадками старух; и все это показалось
тогда Яну Пальма таким же нереальным, рисованным, далеким и зыбким, словно
рассветный парк и деревья, смотревшиеся как бы; сквозь папиросную бумагу.
Девочка лет тринадцати, разглядывая линии на ладони Ванга, который
шел вместе с Яном и Петерисом, быстро говорила:
- Ах, как много вы повидали любви и несчастья, дружбы и
предательства! Вы познали богатство и нужду, вы так много работали в
жизни...
Пальма не выдержал, захохотал в голос, упал - по-клоунски - на газон,
закричал:
- Слушайте все! Наш Ванг, тепличный сын министра, много трудился и
познал нужду!
Петерис обернулся к Пальма и сказал негромко:
- Она же работает, зачем ты?
- Прости. Ты прав. Прости. Держи, - Ян поднялся и протянул цыганке
монету, - это тебе.
- Я вам еще не гадала, - ответила девчушка. - Я говорю правду этому
господину: я же читаю правду по линиям его руки...
- Прости его, - сказал Гэс Петерис, - ты хорошо гадаешь, не сердись
на моего друга, просто он очень весел сегодня, он не хотел тебя обидеть...
Погадай Вилциню, он ждет...
И они пошли по газону: высокий Вилцинь и маленькая цыганка, которая
вела его за руку, а вернее даже не за руку, а за указательный палец, и все
время забегала вперед, чтобы заглянуть ему в глаза...
Петерис долго смотрел вслед ушедшим, а потом обернулся к Вангу:
- Куда ты?
- Меня определили в министерство иностранных дел - это наша семейная
традиция...
- А ты, Ян?
- Черт его знает. Что у тебя, Петерис?
- Я уезжаю в Индию, в консульство, - ответил Петерис.
- За рыцарскими шпорами?
- Почему бы нет?
- Сейчас не дают золотых шпор за выдающиеся заслуги. Только
позолоченные.
- Меня устроят и позолоченные.
- Помогай британцам сажать в тюрьму побольше индусов, и тебе очень
скоро выдадут шпоры, которые открывают двери нашего клуба.
- Кому-то ведь надо сажать в тюрьму. Своим рождением ты лишен этой
необходимости, Ян.
- Снова ты ему завидуешь? - спросил Ванг, задумчиво прислушиваясь к
цыганской песне.
- Слушай, Гэс, - предложил Пальма, - хочешь, я дам тебе
рекомендательные письма в Индию, а ты мне взамен пришлешь оттуда хорошо
отделенную голову бунтаря, а?
- Мне нужны рекомендательные письма, но мои успехи в боксе больше,
чем твои, Ян, и если я тебя ударю, ты упадешь...
- Не сердись. Я проверял, до какой меры ты подонок. Подонком снова
оказался я. Прости.
- Ты постоянно на всех наскакиваешь, - задумчиво сказал Петерис. - Не
могу понять, чего ты хочешь?
- Сам не могу понять, чего я хочу. Только очень хорошо знаю, чего я
не хочу.
Из дому вышел горбун, протрубил в свой серебряный горн и закричал:
- Все ко мне! Маргарет дает сеанс сексуального массажа! Все в дом,
все в дом!
Выпускники университета, перешучиваясь, неторопливо двинулись к дому,
а Пальма пошел к кибиткам цыган: они рассаживались на траве и доставали из
баулов завтрак - бутерброды с ветчиной. Старый цыган поднялся, когда к
нему подошел Пальма, и сказал:
- Вы, верно, против того, чтобы мы здесь перекусили? Но мы недолго, у
нас есть приглашение еще в один дом. Это ведь дом господина Пальма? Я не
ошибаюсь?
- Верно. Ешьте себе... Все пьяны, никому ни до кого нет дела. А
Пальма к тому же добрый парень.
- Человек, говорящий о господине Пальма "парень", может быть либо еще
более богатым, чем он, либо он должен быть его лакеем.
- Я - лакей, - хмыкнул Ян, - мы все тут его лакеи...
- Вы говорите неправду. Лакей никогда не признается в своей
профессии.
На железнодорожной станции было пусто. Где-то было включено радио.
Диктор читал последние новости: "В Вене на улицах продолжается перестрелка
между коммунистами и национал-социалистскими вооруженными отрядами. Есть
жертвы среди мирного населения".
Пальма долго стучал в окошечко кассы, но никто не отвечал ему:
кассир, видимо, спал.
На привокзальной площади остановился низкий "роллс-ройс". Из машины
вышла молодая женщина.
- Не сердись, - сказала она седому человеку, сидевшему за рулем. - Не
надо на меня сердиться.
- Я не сержусь. Просто я бы очень советовал тебе остаться.
- Зачем? Для кого?
- Для меня, Мэри...
- Это жестоко: делать что-нибудь наперекор себе - даже во имя
ближнего. Ты мне сам потом этого не простишь. Неужели тебе приятно быть с
человеком, если ты знаешь, что он остается с тобой только из жалости?
- Если этот человек ты - мне все равно, Мэри.
- Карл, мужчина временами может быть слабым - это порой нравится
женщинам, но он не имеет права быть жалким.
Мэри помахала рукой человеку, сидевшему за рулем громадной машины, и
легко взбежала по ступенькам вокзала. Машина, резко взяв с места, словно
присев на задние колеса и напружинившись, сразу же набрала скорость.
Женщина остановилась за спиной Пальма, который по-прежнему стучал
костяшкой указательного пальца в окошко кассы. Наконец окошко открылось.
- Простите, я отлучился, чтобы сварить себе кофе, - сказал кассир, -
все считают, что я сплю в эти утренние часы, а я не сплю, я только часто
отхожу за кофе.
- Лучше бы вы спали, - сказал Пальма.
- Мне тоже так кажется, - вздохнул кассир, - но мы расходимся во
мнении с начальством. Куда вам билет?
- До Вены.
- Мы продаем билеты только до наших станций, тем более что в Вену
сейчас трудно попасть из-за тамошних беспорядков... Я могу продать билет
только до Риги.
- Я знаю. Это я так шучу...
Женщина, стоявшая за спиной Пальма, усмехнулась.
Он обернулся.
- Кто-то должен смеяться над вашей шуткой, - пояснила она, - кассир,
по-моему, член общества по борьбе с юмором.
- Спасибо, вы меня очень выручили. Вы тоже до Риги?
- Наверное.
- Вы убежали от того седого рыцаря?
Женщина кивнула головой.
- Я тоже убежал, - сказал Пальма.
- Все сейчас убегают... От врагов, друзей, от самих себя, от мыслей,
глупостей, от тоски, счастья... Все хотят просто жить...
- Вам бы проповедницей в Армию спасения...
Подошел поезд. В вагоне было пусто: только Пальма и эта женщина. Они
сели возле окна. Туман, лежавший над землей еще час назад, сейчас
разошелся. Когда поезд набрал скорость, стало рябить в глазах от резкого
чередования цветов: белого и зеленого.
- Меня, между прочим, зовут Ян.
- А меня, кстати, зовут Мэри.
- Почему-то я был убежден, что у вас длинное и сложное имя.
- А у меня на самом деле длинное и сложное имя: Мэри-Глория-Патриция
ван Голен Пейдж.
- На одно больше, чем у меня, но все равно красиво... Я бы с радостью
увидел вас сегодня вечером.
- Я бы тоже с радостью увидела вас сегодня вечером, если бы у меня не
было записи на радио, а вы не уезжали в Вену.
- Да, про Вену я как-то забыл.
- А я никогда не забываю про свои концерты, и мне поэтому трудно
жить. Зачем вы едете в Вену?
- Мне нравится, когда стреляют.
- Хотите попрактиковаться в стрельбе?
- Позвольте, кстати, представиться: Ян Пальма, политический
обозреватель нашего могучего правительственного официоза. Вот моя
карточка, позвоните, если я оттуда вернусь, а?
Бургос, 1938, 6 августа, 8 час. 10 мин.
__________________________________________________________________________
Хаген неслышно вошел в комнату. Он вообще умел ходить неслышно и
пружинисто, несмотря на свои девяносто килограммов. Пальма почувствовал в
комнате второго человека лишь потому, что тонкий, жаркий и колючий луч
солнца исчез с его века и в этом глазу наступила звенящая, зеленая темнота
- так бывает после хорошего удара на ринге.
"У кого это был рассказ "Солнечный удар"? - подумал он. - Кажется, у
кого-то из русских".
Он открыл глаза и увидел склоненное над собой лицо Хагена.
- Ну как? - спросил тот. - Легче?
- Несколько...
- Доктора мы, к сожалению, пригласить не можем... Пока что...
- Это как "пока что"? - спросил Пальма. - Вы пригласите доктора,
когда надо будет зарегистрировать мою смерть?
- Ну, эту формальность соблюдают только в тюрьме, после приговора
суда. Мы просто делаем контрольный выстрел за левое ухо.
- Почему именно за левое?
- Не знаю... Между прочим, я сам интересовался: отчего именно за
левое? Экий вы цепкий, господин Пальма. Пойдемте, я покажу наше хозяйство.
Подняться можете?
- Наверное.
- Ну, вот и прекрасно. Давайте руку...
Они вышли на маленькую галерею, окружавшую дом.
- Забор не обнесен колючей проволокой, но через эту мелкую
металлическую сетку пропущен ток. У нас свой генератор. Убить не убьет, но
шок будет сильный. Включаем днем, когда у нас только двое дежурных на
территории. Ночью мы спускаем собак, и у нас дежурят четыре человека.
- Это вы к тому, чтобы я не думал о побеге?
- Мой долг хозяина - показать вам дом, где вы теперь живете.
- Но если мне этот дом не понравится, я же не смогу отсюда выйти...
- Приятно работать с латышами, - сказал Хаген. - Реакция на юмор у
вас боксерская.
- И со многими латышами вы уже успели поработать?
- Вы спрашиваете не просто как журналист, но скорей как цепкий
разведчик.
- Разве вы не знаете, что я - шеф латышской разведки?
Хаген рассмеялся:
- Я знаком с шефом латышской разведки, милый Пальма, да и не
латышская разведка нас в настоящее время интересует.
- Какая же?
- Этот в
...Закладка в соц.сетях
