Жанр: Детектив
Романы о Штирлице 1-10
...опрос вам задаст Гейдрих в Берлине. Лично. Я здесь только
провожу предварительный опрос. Так сказать, прелюд в стиле фа-мажор.
Пальма поморщился:
- Никогда не говорите "в стиле фа-мажор". Вас станут чураться, как
верхогляда. Где, кстати, ваш мрачный коллега?
- Он будет работать с вами вечером. Когда я устану.
- Я что-то не очень понимаю: вы меня похитили?
- Похитили.
- И не отпустите?
- Ни в коем случае.
- Но ведь будет скандал, в котором вы не заинтересованы.
- Никакого скандала не будет. Машина-то ваша разбилась... Вот мы вас
и похоронили - обезображенного.
- Я забыл ваше имя... Ха... Харен?
- Называйте просто "мой дорогой друг"...
- Хорошо, мой дорогой друг... Разбилась машина британской подданной
Мэри-Глорин-Патриции ван Годен Пейдж. Моя машина в полной сохранности. А
Мэри Пейдж ждет меня в условленном городе, и, если я там не появлюсь, она
будет волноваться вместе с моими друзьями. - Пальма лениво поглядел на
сильное лицо Хагена и осторожно притронулся пальцами к марлевой наклейке
на лбу. - Так у нас условлено с друзьями...
"Может быть, я зря выложил ему это? - подумал он. - Или нет? Он
растерялся. Значит, не зря. Посмотрим, как он будет вертеться дальше. Если
я выиграл время, значит, я выиграл себя. А он растерялся. Это точно... А
придумал я про Мэри хорошо. Обидно, что мы с ней об этом не сговорились на
самом деле".
...За полчаса перед этим Штирлиц сказал Хагену:
- Приятель, возьмите его в оборот. Пусть он все расскажет про
университет, и начните его мотать про Вену. Я в жару не могу работать. Я
приеду к вечеру и подменю вас, если устанете. А нет, станем работать
вместе. Вдвоем всегда сподручнее. Только чтобы все корректно, ясно?
- Хорошо, штурмбанфюрер.
- Скажите еще, "благодарю, штурмбанфюрер"... Вы что, с ума сошли?! Я
ненавижу официальщину в отношениях между товарищами. И вообще стоит этого
латыша записать за вами: вы организовали его похищение, вы его доставили
сюда. Это ваш первый серьезный иностранец?
- В общем-то да.
- Ну и держите его за собой. Я пошлю рапорт о вашей работе.
- Спасибо... Я, право, не ожидал этого...
- Чего не ожидали?
- Ну... Такой щедрости, что ли...
- Какая там к черту щедрость, Хаген! Во-первых, жара, а во-вторых, вы
еще с ним напрыгаетесь - он из крепких, да и, по-моему, Лерст
напридумывал, бедняга. Я ведь не очень верил в его версию.
- Я убежден, что в Берлине с ним до конца разберутся.
- Конечно, разберутся. Когда будем отправлять?
- Вы же читали шифровку: там сказано - "в ближайшее время будет
переправлен в Берлин".
- Да, верно. Верно, приятель. Ладно. Я двину в город - отдыхать, а вы
с ним начинайте.
- Где вас найти в случае чего?
- А что может случиться? Ничего не может случиться. Ищите меня в
отеле или в баре "Кордова".
С этим Штирлиц и уехал.
Когда Пальма сказал Хагену о своей договоренности с Мэри, тот понял,
какую промашку он допустил, начав операцию с захоронением "Пальма,
погибшего при автомобильной катастрофе", - лицо седому старикашке-жулику,
мастерски воровавшему из карманов бумажники, изуродовали до полнейшей
неузнаваемости, - но совсем забыл про машину латыша, которая стояла в
отеле. Хаген, сдав Пальма на попечение своих помощников из охраны,
немедленно начал обзванивать отель и бар "Кордову" в надежде найти
Штирлица. Но его нигде не было. Штирлиц, естественно, не рассчитывал на
звонок Хагена. Он знал честолюбие гауптштурмфюрера. Он был убежден, что
Хаген счастлив, оставшись наедине с Яном. Штирлиц никак не мог
предположить, что тот станет его разыскивать, - Хаген обожал допросы. Он
вел их в провинциальной манере: с большими, многозначительными паузами и
зловещими расхаживаниями за спиной арестованного, и Штирлицу было занятно
наблюдать несколько мальчишеское самолюбование Хагена. "Видимо, в детстве
его здорово лупили приятели, - как-то подумал Штирлиц. - Слабые люди очень
дорожат правом стать сильными, которое не завоевано ими, а получено в
подарок".
Как раз потому, что он достаточно хорошо знал Хагена, Штирлиц и решил
не обеспечивать себе алиби на случай отсутствия в тех местах, которые он
ему назвал перед отъездом в город. Но ни в один из названных адресов он.
не поехал. И алиби у него на угу поездку не было.
А ему надо было всегда обеспечивать себе алиби: Максим Исаев лучше
других знал, как это трудно - быть все время штурмбанфюрером Штирлицем.
...Командировка Штирлица в Испанию была для него - при том, что он
ощущал н е ч т о надвигающееся - неожиданностью. После того как Гитлер
ввел свои войска в Рейнскую область, растоптав, таким образом, Версальский
договор, и ни Франция, ни Англия не выступили против него, в Германии
наметилась определенного рода раздвоенность: министерство иностранных дел,
возглавлявшееся старым дипломатом Нейратом, и генеральный штаб,
продолжавший считать, что Гитлер служит им, военным, а не они ему,
предлагали тактику выжидания. Гитлер, наоборот, вкусив пьянящую сладость
первой внешнеполитической победы, подкрепленной силой оружия, закусил
удила.
Умение чувствовать - ценное качество разведчика, но еще более ценным
его качеством следует считать знание.
Штирлиц еще только начинал по-настоящему свой путь в закордонной
разведке Гейдриха; он был, как говорили в имперском управлении
безопасности, на "первом этаже", тогда как кабинет рейхсфюрера помещался
на пятом.
Работа в Испании должна была помочь Штирлицу ступить на ту лестницу,
которая вела с первого этажа на второй: от о щ у щ е н и я к
з н а н и ю.
Центр, получив его шифровку о командировке в Испанию, вменил ему в
обязанность заниматься изучением фигуры "сеньора Гулиермо" - под таким
именем вместе с Франко работал начальник абвера рейха адмирал Канарис,
руководивший агентурной цепью в Испании еще в годы первой мировой войны.
Когда Штирлиц, дав подписку о неразглашении "высшего секрета рейха",
был отправлен в Бургос, он сразу же перешел на "второй этаж". Здесь, за
Пиренеями, он узнал многое из того, что было воистину "высшей тайной
рейха". (Летчики Пунцер и Герст за разглашение того факта, что они
сражаются вместе с Франко - написали, дурашки, в письмах домой, - были
расстреляны в гестапо "папы" Мюллера без суда и следствия. Тайны, к
которым Штирлиц подошел здесь за эти два года, были куда как важней: узнай
Гейдрих, куда эти высшие тайны рейха уходят, Штирлица ждали бы пытки перед
четвертованием - о расстреле он мог мечтать как об избавлении, благе,
милости...)
Постепенно, по крупицам собирая информацию, Штирлиц составил ясную
картину взаимоотношений Франко и Гитлера, фалангистов и
национал-социалистов; чтобы работать, надо знать все, а н а ч а л о -
особенно.
Он знал, что победа в Испании Народного фронта в феврале 1936 года
отринула генерала Франко - того, который потопил в крови астурийское
восстание шахтеров. Он узнал позже, что Франко, генералы Моло и Санхурхо
сразу же объединились для того, чтобы, организовав хунту, свергнуть
правительство Народного фронта, избранное народом.
Акция, которую задумала армия, должна быть обеспечена оружием. Франко
не имел самолетов и танков. Он получил двадцать итальянских
"савойя-маркети" - дуче подписал этот приказ, обсудив его на высшем совете
фашистской партии. Но двадцать самолетов - это ничто, когда началась
открытая борьба хунты генералов против правительства народа.
Франко поручил своим помощникам войти в контакт с германским военным
атташе в Париже. Тот немедленно отправил шифровку в Берлин. Генеральный
штаб и министерство иностранных дел рейха были едины в своем мнении:
сейчас, после "великой рейнской победы", надо выждать, не следует
"дразнить" общественное мнение.
Тогда Франко обратился к руководству НСДАП - национал-социалистской
рабочей партии Германии. Письмо Франко попало к шефу закордонных
организаций НСДАП, рейхслейтеру Боле. Тот, выслушав отрицательные
соображения армии и дипломатов, вежливо поблагодарил коллег за столь
серьезный, доказательный и дальновидный совет и немедленно отправился к
своему непосредственному руководителю - Рудольфу Гессу, заместителю
фюрера.
- Чего вы хотите от нафталинных дипломатов? - сказал тот, прочитав
запись беседы Боле с коллегами. - Они мыслят закостенелыми формулами.
Армия тоже обязана быть против: она всегда против того, что не ею
предложено и разработано... Немедленно переправьте письмо Франко фюреру:
нельзя упускать ни минуты...
Гитлер ознакомился с документом, подписанным мятежным генералом,
когда тяжелый июльский зной спал и примолкли уже огромные вздохи оркестров
на вагнеровском народном фестивале в Байрейте; люди отдыхали, готовясь к
вечерним концертам.
- Пригласите ко мне Геринга, генерала Бломберга и Канариса, - сказал
Гитлер задумчиво. - Это интересный вопрос, и мы должны принять единственно
правильное решение.
Бломберг, представлявший армию, отказался высказать свое мнение
первым.
- Адмирал -истинный авторитет в испанских вопросах, - сказал он, -
вероятно, следует послушать его мнение.
- Мнение одно, - ответил Канарис, зная, что сейчас он выступает
против Бломберга, - мнение единственно разумное и н у ж н о е рейху:
немедленная помощь испанским борцам против большевизма.
- Адмирал прав, - сказал Геринг, - мы таким образом поддержим
сражение против Коминтерна - это первое, и, второе, получим театр для
великолепного спектакля, где стреляют не холостыми пулями, а
трассирующими: я опробую в Испании мою авиацию. Маневры таят в себе
элементы игры, а сражение с республиканцами есть генеральная репетиция
битвы, которая предстоит нам в будущем.
Назавтра в министерстве авиации был создан секретный штаб "В". Через
три дня начальник штаба "В" генерал Вильберг лично отправил в Испанию
первую партию "юнкерсов". Затем в Бургос был переброшен корпус "Кондор".
Канарис занялся своим делом. В абвере был организован сектор из двух
подразделений. Первое снабжало франкистов оружием через "фирму Бернгарда",
второе - через подставных лиц - "снабжало" оружием республиканцев. Но если
первое подразделение отправляло автоматы последних моделей, то второе
поставляло оружие заведомо бракованное, прошедшее специальную обработку в
мастерских абвера.
Испания стала полигоном гитлеризма. Асы Геринга учились здесь
искусству войны с родиной Исаева. За те два года, что Исаев провел при
штабе Франко, встречаясь и почтительно раскланиваясь с "сеньором
Гулиермо", он поседел: люди быстро седеют, когда им приходится быть среди
тех, кто воюет с друзьями твоей родины, да и с твоей родиной тоже, -
сбивали-то и советских летчиков - единственной страной, которая, отвергнув
политику "невмешательства" Лондона и Парижа, открыто помогала
республиканцам в их борьбе с фашизмом, был Советский Союз.
- Звоните по этим двум телефонам каждые полчаса, - сказал Хаген
радисту, который был приписан к их разведцентру. - Объясняйте, что
пресс-атташе германского посольства фон Штирлица настойчиво разыскивает
его друг Август.
- Слушаюсь, гауптштурмфюрер.
Хаген поймал себя на мысли, что он хотел в штирлицевской усталой
манере сказать телефонисту: "Да будет вам... Зачем так официально, вы же
знаете мое имя". Но потом он решил, что телефонист еще слишком молод, и он
не стал ему ничего говорить, а сразу пошел в кабинет, где его ждал Ян
Пальма.
- Знаете, об университете мы поговорим позже, а сейчас меня будет
интересовать Вена.
- Что конкретно вас будет интересовать в Вене?
- Вы.
- Я был в Вене шесть раз.
- Меня интересует тот раз, когда вы там были во время
коммунистического путча.
- Если вас интересует эта тема, поднимите правительственный официоз -
в нем печатались мои статьи.
- Они были напечатаны лишь после вашего возвращения в Ригу. Я их
читал. Меня интересует, что вы делали в Вене - не как журналист, а как
личность.
- Это разделимые понятия?
- Для определенной категории лиц - бесспорно.
- И говорите-то вы в полицейской манере: "категория определенных
лиц"... Не диалог, а цитата из доноса...
Хаген засмеялся:
- Это свидетельствует о том, что я как личность неразделим с
профессией, которой посвящаю всю свою жизнь.
- Браво! Я аплодирую вам! Браво!
- Итак... Вы в Вене...
"А он ничего держится после той оплеухи с Мэри, - отметил Пальма. -
Или он все-таки имеет что-нибудь против меня?"
- Бог мой, ну опросите обитателей кафе "Лувр". Там сидели все
журналисты, немецкие в том числе.
- Они уже опрошены, милый Пальма.
- Значит, они вам подтвердили, как я проводил в "Лувре" свободное
время?
- Почти все свободное время. А где вы бывали по ночам?
- Как где? У женщин. В вашем досье это, наверное, отмечено...
- И ночью второго февраля вы тоже были у женщин?
- Конечно.
Вена, 1934
__________________________________________________________________________
В ту ночь он был не у женщин. В ту ночь нацисты загнали восставших в
заводской район; выхода за город оттуда не было. Решили уходить подвалами
и проходными дворами к Дунаю. Там никто не ждал восставших, оттуда можно
было рассредоточиться по конспиративным квартирам или скрыться в
пригородах.
Пальма утром видел, как в центре нацисты расстреляли двух повстанцев
- пьяно, со смехом и жутковатым интересом к таинственному моменту смерти.
Он бросился в те районы, где еще шли бои. Пройдя фашистские патрули -
представителей иностранной прессы здесь не ограничивали в передвижении: в
Вену съехались журналисты из Парижа, Лондона, Белграда, Варшавы, - Пальма
оказался в самом пекле. Шуцбундовцы - и коммунисты, и социал-демократы,
засев на крышах домов, сдерживали нацистов, пока люди спускались в
подвалы.
- Можно мне с вами? - спросил запыхавшийся Пальма у высокого старика
с забинтованной головой, который вместе с молчаливым парнем помогал людям
спускаться по крутой лестнице, которая вела в подвал.
- Кто вы?
- Я из Риги, журналист... Я пишу о вас честно, я хочу, чтобы...
- Нет, - отрезал старик. - Нельзя. - И махнул рукой тем, кто в
арьергарде сдерживал нацистов: им было пора уходить, потому что
"коричневые" подкатывали крупнокалиберные пулеметы.
- Покажите-ка ваш паспорт, - попросил Пальма тот парень, что помогал
старику. Его немецкая речь показалась Яну чересчур правильной, и он решил,
что это не австрияк, а берлинец.
Пальма протянул паспорт, тот мельком просмотрел его и сказал:
- Лезьте. Мне будет стыдно, если вы потом предадите этих людей.
- Зачем, товарищ Вольф? - спросил голубоглазый старик с забинтованной
головой. - Нам не нужны чужие. Зачем?
- Затем, что при иностранце им, может быть, станет неудобно нас
расстреливать, если они все-таки успеют перекрыть выходы к Дунаю.
Они тогда шли проходными дворами и подвалами долго, почти шесть
часов. Женщина, которая брела впереди Пальма с девочкой лет трех, вдруг
остановилась и стала страшно смеяться, услышав растерянный голос
голубоглазого старика:
- Товарищ Вольф, иди ко мне, тут стена, дальше хода нет!
А люди, двигавшиеся сзади, все напирали и напирали. Пальма тогда
поднял девочку на руки и начал ей что-то тихо шептать на ухо, а женщина
все смеялась и смеялась, а потом увидела дочку на руках у Яна и заплакала
- тихо, жалобно.
- Зачем все это? - шептала она сквозь слезы. - Зачем? Карла убили,
папу убили, а нас тут хотят задушить... Зачем это? Пусть бы все было, как
было, чем этот ужас...
...Вольф вылез из подвала первым. Следом за ним, хрипя и задыхаясь,
вылез голубоглазый старик с забинтованной головой.
Вдали высверкивал Дунай, в котором электрически синели звезды.
Выстрелы были слышны по-прежнему, но теперь где-то вдалеке. Старик сказал:
- Надо увозить людей за город.
- Увозить? - спросил Вольф.
- Конечно.
- А разве уйти нельзя?
- Нельзя. Люди устали. А на них охотятся. Их перестреляют на дорогах.
- Пускай позовут латыша, - устало сказал Вольф. - Он был где-то рядом
с нами...
...Они шли вдвоем по маленьким темным улочкам.
- Зачем вы здесь? - спросил Вольф. - Только для того чтобы писать в
газету, или вам хочется аплодировать победе "правопорядка"?
- Мне хочется оплакивать поражение антифашистов
- Куда вы пишете?
- В свою газету, французам и англичанам, в "Пост".
- "Пост" не тот орган, где оплакивают коммунистов.
- Почему же? Мертвых там оплакивают, и с радостью.
- Пальма... Ян Пальма... Я где-то слышал эту фамилию.
- Возможно, вы слышали фамилию Пальма-отца, а я - Пальма-младший.
Последний раз мы виделись с папой двадцать лет назад.
- Это какой папа Пальма? Шпион из Индии?
- Разведчик, я бы сказал... - несколько обидчиво ответил Ян, - всякий
дипломат негодует, когда его легальную профессию смешивают с
нелегальной...
- Что это вы так откровенно со мной говорите? - спросил Вольф. -
Сыновья должны биться насмерть за достоинство отцов.
- Спасибо за совет. Я учту его. Но использовать на практике, увы, не
смогу - человек должен отстаивать свое личное достоинство: только тогда
сын жулика может стать пророком, а сестра блудницы - святой.
Вольф хмыкнул, полез за сигаретами:
- Если у вас есть желание стать пророком - достаньте грузовик.
Пальма вытащил из кармана бумажник, открыл его:
- Двести фунтов.
- И у меня полтора.
- Купим машину. Марксистская формула "деньги - товар" не может не
подействовать здесь, пока коммунисты не победили, - улыбнулся Ян.
- Эта формула не сразу исчезнет, даже когда коммунисты победят, -
ответил Вольф.
Вольф увидел вывеску: "Похоронное бюро". Сквозь жалюзи пробивался
свет. Вольф пересек дорогу и распахнул дверь.
Владелец похоронного бюро - маленький толстенький человек с
изумительно розовым, здоровым цветом лица, но совершенно лысый - сидел
возле телефона:
- Да, да, хорошо, господин. Катафалк у вас будет сегодня к утру. Да,
господин, я правильно записал ваш адрес. Я знаю этот район, господин.
Он положил трубку, бросился навстречу вошедшим:
- Пожалуйста, господа! У вас горе? Я соболезную, я готов помочь вам.
Снова зазвонил телефон, и хозяин, сняв трубку, ответил:
- Слушаю вас. Да, милостивая дама, я записываю. Берлинерштрассе,
пять. Сколько мест? Ах, у вас погибло трое! Да, госпожа. Сегодня же у вас
будет катафалк. Примите мои соболезнования.
Он положил трубку, развел руками и сказал:
- Господа, тысяча извинений. У меня сегодня очень много работы. Я
слушаю вас. - Он раскрыл тетрадку, готовясь записать адрес, куда нужно
прислать похоронный катафалк.
В это время снова позвонил телефон.
- Слушаю. Да, господин. К сожалению, я могу принять заказ только на
вечер. Одну минуту, сударь. - Он зажал трубку ладонью и, распахнув ногой
дверь, ведшую во внутренние комнаты, крикнул: - Ильза, тебе придется самой
повести катафалк.
- У меня разваливается голова, - ответил женский голос. - Я работаю
вторые сутки. Я не могу, милый, моя голова...
- Твоя голова развалится после того, как мы кончим работу. - Хозяин
похоронного бюро рассмеялся. Вдруг он оборвал себя, вероятно, смутившись
перед вошедшими, и сказал скорбным голосом: - Да, господин, катафалк будет
у вас вечером, я записываю адрес.
Положив трубку, он поднялся навстречу Вольфу и Яну, но в это время
снова зазвонил телефон.
- Пошли, - сказал Пальма, - тут ничего не получится.
- Минуту, - остановил его Вольф, - погоди.
Они дождались, пока хозяин кончил разговаривать с клиентом - на этот
раз его просили о конном катафалке.
- Нам нужны две машины, - сказал Вольф.
- Когда похороны, господин?
- Хоть сейчас.
- Увы... Вы же видели мой объем работ... Если бы не хорошая
организация похоронного дела, у нас бы обязательно вспыхнули эпидемии...
Сколько трупов... Я могу похоронить ваших...
- Друзей...
- Друзей... Какое горе, какое горе... Я могу похоронить их завтра -
между тремя и пятью пополудни.
- Мы хорошо заплатим, если вы поможете нам сейчас, - сказал Пальма.
- Очень сожалею, сударь, очень сожалею...
Они шли по совершенно пустой улице, когда их остановили трое
патрульных. Старший, очень высокий человек со шрамом на щеке, картинно
козырнув, приказал спутникам:
- Проверьте документы.
- Слушаюсь, господин Лерст!
Пальма достал свой паспорт. Лерст увидел латышский герб, снова
козырнул - ему, видимо, нравилось это - и спросил Вольфа:
- Вы тоже иностранец?
- Да.
- Можете идти. Только осторожнее. Здесь еще стреляют бандиты.
Когда патруль отошел, Пальма спросил:
- Какой у вас паспорт?
- У меня вовсе нет паспорта, - ответил Вольф. - Давайте завернем
налево, там, кажется, таксомоторный парк.
- Ничего себе нервы, - ухмыльнулся Пальма.
- А у меня их нет, - тоже улыбнулся Вольф, - как и документов.
"Ц е н т р. ...После того как он достал грузовик в латышском
посольстве и лично провез семьи восставших через нацистские патрули в
лес, я обратился к нему с предложением отправиться в Прагу для
встречи с Борцовым, который доставил деньги, собранные МОПРом, столь
необходимые для спасения наиболее активных шуцбундовцев. Он принял
это предложение, спросив меня, кто я на самом деле. Понимая, что
встреча с Борцовым у него неминуема, я сказал ему, что являюсь
представителем МОПРа. Он долго раздумывал, видимо, колебался, прежде
чем подтвердил свое согласие отправиться в Прагу и провезти через
границу чемодан с деньгами, чтобы обеспечить спасение шуцбундовцев.
В о л ь ф".
Шифровка Вольфа была доложена руководству. В тот же день, двумя
часами позже, в Ригу ушло задание: срочно установить личность журналиста
Яна Пальма, сына известного дипломата и разведчика, работающего ныне
послом на Востоке.
Бургос, 1938, 6 августа, 9 час. 27 мин.
__________________________________________________________________________
- Ну, а из отеля, как мне помнится, - продолжал Пальма, наблюдая за
тем, как торопливо записывал его слова Хаген, - я сразу же уехал на
вокзал, купил билет и отправился в горы - отдыхать и кататься на лыжах.
- В горы?
- В горы.
- В какое именно место?
- Суходревина, по-моему. Это между Братиславой и Веной. Так мне
сейчас кажется.
- И вы категорически утверждаете, что с Уго Лерстом в Вене не
встречались?
"Что он пристал ко мне с Веной? Я ведь действительно не встречал там
Лерста. А если встречал, то, значит, все эти годы он держал меня под
колпаком, - быстро думал Пальма, пока Хаген записывал свой вопрос. - Нет,
я Лерста там не видел, это точно. Я видел там тысячу лерстов - это было
самое страшное".
Он вспомнил, как лерсты, похожие на него лерстенята и лерствятники
ворвались в подвал, где прятались женщины и дети, и как они врезались в
толпу со своими дубинками, и как в первое мгновение ему показалось, что
это все спектакль, что это все в шутку - и быстрые взмахи рук, и крики, и
тела на полу, и сладкий запах крови, и сухие выстрелы, почти неслышные в
этом вопле. Только когда он увидел, как женщина вытащила за ноги трупик
ребенка и стала играть с ним, будто с куклой, - только тогда Ян понял, что
все это значит...
- Повторяю: впервые с Лерстом я встретился значительно позже.
- И в Прагу вы из Вены не ездили?
- Значит, Прага вас тоже интересует?
- Интересует, Пальма, интересует.
Прага, 1934
__________________________________________________________________________
Пражский отель "Амбассадор" был забит журналистами в тот солнечный,
теплый, совсем не февральский день. Здесь проходила пресс-конференция
советского писателя Борцова. Маленький черноволосый человек в
профессорских очках, весело щурясь, оглядывал зал и рассеянно
прислушивался к очередному вопросу корреспондента "Фигаро" из Парижа.
- Вы прибыли сюда только с одной целью, мсье Борцов? - спрашивал
журналист. - Только с целью встретиться с вашими издателями? Или у вас
есть какие-то иные задачи?
- Задач у меня много, а цель одна: встретиться с издателями моих книг
в Чехословакии. Вы информированы совершенно правильно.
- Испытывают ли писатели в России гнет со стороны режима? - спросил
журналист из Швейцарии.
- Писатели фашистского, порнографического или расистского толка в
нашей стране испытывали, испытывают и будут испытывать гнет со стороны
пролетарской диктатуры.
- Я представляю "Тан", мсье Борцов. Скажите, пожалуйста, что вас
больше всего волнует в литературе?
- А вас? - улыбнулся Борцов.
- Меня волнуют в литературе вопросы любви и ненависти, террора и
свободы, младенчества и старости!
- Здорово! Вы помогли мне ответить. Считайте эти слова моим ответом
на ваш вопрос. Вы, видимо, писали в юности новеллы, не так ли?
- Я не писал новелл в юности. Просто, как мне кажется, эти темы в
сегодняшней России запрещены, ибо существуют, насколько мне известно, лишь
две темы, санкционированные Кремлем: коллективизация и индустриализация.
Борцов ответил, по-прежнему снисходительно посмеиваясь:
- И коллективизация и индустриализация невозможны без столкновения
любви и ненависти, юности и дряхлости, террора и принуждения. Кстати,
какие книги советских писателей вы читали?
- Кто кого интервьюирует, мистер Борцов? - спросил журналист из
"Вашингтон пост". - Мы вас или вы нас?
-
...Закладка в соц.сетях
