Жанр: Детектив
Романы о Штирлице 1-10
...альнейшее
продолжение переговоров вам представляется нецелесообразным?" Я ждал,
что Дорнброк-сын решится на проведение оправданно жесткого курса - по
всему было видно, что генерал согласится на наш приоритет в
дальнейших теоретических поисках и вопрос будет стоять лишь о
передаче финансистам Гонконга и Пекина двух или трех бомб. Однако г-н
Дорнброк-сын ответил в том смысле, что дальнейшие переговоры
бесполезны. Собеседники были явно обескуражены таким поворотом
событий, неожиданным как для меня, так и для м-ра Лима, поставленного
в крайне затруднительное положение. Таким образом, переговоры
прерваны, и ответственность за срыв переговоров лежит на нашей
стороне. Мы будем вынуждены удовлетворить все претензии по
неустойкам, которые предъявят нам м-р Лим и те господа, с которыми он
сотрудничает. Жду указаний.
15 часов 52 минуты. Аусбург".
Ваггер высадил Люса за два квартала до университетского клуба.
- Присмотритесь к Уолтер-Брайтону, - посоветовал Ваггер, - вы с ним
все время пикируетесь, а старик совсем не так уж плох. Звоните завтра,
быть может, придут известия для вас...
5
Люс взглянул на часы, вспомнив о встрече с Хоа. Он засиделся в
университетском клубе профессоров. Все-таки Уолтер-Брайтон был надоедливым
собеседником.
Ваггер привез Люса в клуб потому, что Ганс Дорнброк дважды был здесь.
Спрашивать о Дорнброке в открытую Люс не хотел. Он вообще никому, кроме
Ваггера, не говорил о цели своей поездки. "Отдыхаю, смотрю мир, я раньше
не был в Азии, это восхитительно - какой резервуар людских и промышленных
мощностей; да, контрасты поражают, здесь бы снимать ленты о колониализме -
не нужны декорации, картина могла бы получиться отменной, обязательно
черно-белой, поскольку противоречия разительны, а сшибка добра и зла
яростна - только черно-белое кино, только!" Он исподволь подходил к
интересующему его вопросу, после долгих часов бесполезных, как ему
казалось, словопрений. Порой Люс выключался, особенно если собеседник был
нуден и неинтересен; Люс лишь кивал головой, а сам анализировал те факты,
которые ему удавалось собрать за день. Пока что с фактами дело обстояло
плохо. Он пошел на риск: попросил Джейн узнать у своих приятелей, как
здесь проводил время Дорнброк. Он поначалу не хотел этого делать, но
Ваггер ему сказал что женщина эта странная, но честная, он имел
возможность дважды убедиться в ее порядочности. "Не обращайте внимания на
ее мужа. Он шпион, но кто сказал, что жена шпиона тоже из породы ищеек?
Она не общается с ним, что-то у них неладно. Она им тяготится, Люс. Я не
думаю, что дядя Сэм приставил ее к вам. Он вами, конечно, интересуется,
вездесущий дядя Сэм, но только, мне кажется, она ему не служит. Мне было
бы обидно ошибиться..."
Люс закурил и заставил себя вернуться к беседе: профессор
Уолтер-Брайтон продолжал свой часовой монолог о функциональной роли
закономерности в истории прогресса.
- Профессор, не надо гневить бога! - Люс поморщился. - О какой
закономерности вы говорите?! Неужели прошлая война была закономерна? Или
то, что сейчас делается во Вьетнаме? Неужели закономерны нацисты у меня
дома? Неужели голод, фашизм, дикость, бомбежки угодны закономерности,
запрограммированной - через наши гены - неким высшим разумом?!
Уолтер-Брайтон попросил себе еще стакан пива, отхлебнул глоток и
сказал:
- Наше с вами мышление разнится в способе, но едино в выводе. Мы идем
разными путями к единственно верному доказательству, закрепленному
формулой. Я готов подстроиться к вашему способу мышления. Более того, я
разовью этот ваш способ... Видите, я не называю методом то, что обязан
называть методом, а, подстраиваясь к вам с самого начала, называю это
способом... Это то же, что эсперимент называть опытом. В этом громадная
разница - эксперимент и опыт... Итак, я продолжаю вашу мысль: "Профессор
Уолтер-Брайтон, о какой закономерности вы говорите!"
- Это уже было... - сказал Люс. - Это мой метод, а не ваш способ...
- Всегда считал немцев выдержанной в отличие от нас, американцев,
нацией...
- Простите. Умолкаю.
- Только не навсегда, - заметил Уолтер-Брайтон и продолжал: - Так
вот, после того, что уже было вами сказано, я стану говорить за вас то,
чего вы еще не говорили... Не успели сказать - уговоримся считать так...
Эйнштейн ведь начал свою теорию с вольного допуска: "Предположим, есть
бог..." Так чего же не договорил Люс, разбивая доводы Брайтона? "Какая, к
черту, закономерность, - не договорил мистер Люс. - Не далее как месяц
назад взорвали бомбу. Все было подчинено этому взрыву, даже расчеты
прогнозов в гидрометеорологическом центре: синоптики считали, что ветра не
будет и облако уйдет вверх, к низким слоям атмосферы, а потом воздушные
потоки рассеют радиоактивные осадки в безлюдных районах океана. Но
случилось непредвиденное: воздушные потоки, зародившиеся за три часа до
взрыва бомбы где-то около Гренландии, переместились в Азию и со
стремительной, невероятной, непредугадываемой скоростью понесли облако к
густонаселенным районам, и десятки не родившихся еще гениев, а подчас и
незачатых были убиты волею случая... Непредвиденные потоки воздуха,
которые пока бесконтрольны и неуправляемы, смогли убить двух Моцартов,
которые родились бы в начале следующего века, одного Ганди, которому в
момент смерти было семь минут, и он умер, потому что облако прошло над
нашим городом (я сам наблюдал его движение). Резерфорда, который сосал
материнскую грудь в Гонконге, и Христа, который играл в пряталки со своей
сестрой в Маниле. Она, его сестра, останется в живых, потому что случилось
глупое чудо: он облучился, а она нет... Вообще-то, первыми гибнут
талантливые - это закон, увы... Следовательно, - должен продолжать мой
друг Люс, - одно облако, рожденное одним взрывом ядерной бомбы, уже убило
семь человек, искалечило сорок и убьет в течение ближайших трех лет еще
человек двести - триста, по самым грубым подсчетам... О какой же
закономерности развития вы тут болтали, американец?!" Но американец вам
ответил, - сказал Уолтер-Брайтон, - это уже я говорю, - пояснил он, -
закономерность всегда рождается случайностью; всякая случайность
обязательно выражает какую-то закономерность. Ньютон случайно посмотрел на
яблоню и вывел закон земного притяжения. Но ведь он не случайно смотрел на
яблоню - дурак смотрит на нее чаще, чем гений; он попросту размышлял, и
все его душевные и физические порывы были предопределены заранее
рассчитанной программой научного подвига, лишь поэтому фиксация случайного
сделалась первоосновой закона, определяющего бытие...
Уолтер-Брайтон снова отхлебнул пива и в тишине, которая была еще
более явственной оттого, что под потолком мерно крутились лопасти
пропеллера, разгонявшие влажный горячий воздух, добавил:
- А мои соплеменники во Вьетнаме... Я не думаю их оправдывать, спаси
меня бог, это позор Америки. Что же касается новых нацистов в Германии, то
это ваша забота, дорогой Люс. Я свое отбомбил в сорок пятом. Мы помогли
стереть с лица земли Гитлера. Так отчего же сейчас снова появились
гитлеровцы? Случайность? Или закономерность?
В вестибюле отеля Люса ждали журналисты.
- Что вас будет интересовать? - спросил он, - Подробности берлинского
дела? Тогда разговор у нас не пойдет - об этом уже писали наши газеты.
- Вы сейчас в Азии, - заметил высокий молодой китаец с диктофоном на
плече. - Мы не любим резкостей сначала, мы, впрочем, умеем быть резкими в
конце. Почему вы решили, что нас интересует берлинское дело? Нас
интересуете вы - художник Люс.
- Режиссера легко купить, сказав ему на людях, что он художник, -
вздохнул Люс. - Мы все страдаем комплексом неполноценности, который
замешан на избыточности честолюбия в каждом из нас.
- Значит, поговорим? - улыбнулся журналист и обернулся к коллегам: -
Пошли, ребята, Люс зовет нас.
Они спустились в темный бар; глухо урчал кондиционер, было прохладно,
и Люс отчего-то вспомнил тот бар в Ганновере, где собрались старички из
"лиги защиты чистой любви", и подумал, как давно все это было и каким он
тогда был другим.
- Мистер Люс, я представляю газету "Дейли мэйл", меня зовут Ли Пэн, -
сказал пожилой, в шелковом черном костюме, седоватый человек, - мне
хотелось бы спросить вас: почему вы пришли в искусство?
- Вопрос ваш необъятен. Мне трудно ответить на ваш вопрос. Вообще-то,
я не умею говорить. Хорошо говорят поэты и критики... Видимо, человека
приводит в искусство желание самовыразиться. Весь вопрос в том объеме
информации, которым начинен человек. Что он может выразить? Исповедь
хороша, если с ней пришел в мир Руссо. Или шофер, который отдаст себя в
руки биофизиков, чтобы те записали на магнитофонную ленту, что живет в нем
ежеминутно. Человек весь соткан из противоречий, в нем легко уживается зло
с добром. И он, человек, всегда склонен видеть в себе добро. Я не хотел
обидеть шофера, простите меня.
- Мистер Люс, вы сказали о комплексе неполноценности. Каждый художник
страдает им?
- Категоричность вопроса предполагает категоричность ответа, а я не
знаю, что вам ответить. Не просите меня отвечать за всех. Было бы
замечательно, научись каждый отвечать за себя.
- Вы индивидуалист?
- Художник не может быть индивидуалистом, поскольку он стремится
выразить себя не стене, а людям; каждый художник ищет аудиторию;
разобщенность двадцатого века подвигнула искусство на рождение
кинематографа: некто точно учел жажду зрелищ и гнет скуки...
- Значит, потребитель создает нужное ему искусство?
- Вам бы за круглый стол интеллектуалов, - усмехнулся Люс, - они
великолепно пикируются и точны в рапирных ответах: я имею в виду
руководителей интеллектуалов и критиков. А вообще-то вы правы: потребитель
рождает искусство. Шекспира родил королевский двор, как, впрочем, и он
впоследствии родил новый метод королевского правления, ибо владыки
прислушиваются к мнению художника, даже после того, как они отдали приказ
казнить его.
- Вы боитесь владык?
- Я боюсь конформизма. Владычество предполагает личностность, а это
уже кое-что, поскольку есть возможность либо утверждать явление, либо
бороться против него. Конформизм, как высшее проявление утилитарности
двадцатого века, безлик, а потому могуч. Можно бороться с ветряными
мельницами - их было в Кампо де Криптано не более сорока штук. Невозможно
бороться с комформизмом - он суть порождение машинной цивилизации.
- Значит, положение безвыходное, если вы не можете бороться с тем,
чего вы больше всего боитесь?
- Положение трудное, - ответил Люс. - Я не обольщаюсь, я выхода не
предложу. Выход, видимо, будет предложен самим прогрессом, это явление
саморегулирующееся. Я боюсь отнести себя к элитарному слою общества, это
одна из форм расизма, однако, с моей точки зрения, лишь элитарный слой в
обществе, выступающий в качестве некоего арбитра, морального арбитра, не
позволит обществу остаться аморфным.
- Кого вы относите к элитарному слою общества? Только художников?
- Если рабочий мыслит, он по праву может считаться элитой в элите. Я
считаю отличительной чертой элитарности умение мыслить революционно,
вровень с прогрессом, с наукой. Извечные ценности морали, которые несет в
себе элитарная прослойка, - я отношу сюда не только людей высокого
искусства и науки, но и тех, кто свято следует извечным принципам, - могут
спасти человечество от того духа приспособленчества, который предполагает
конформизм. В условиях конформизма слабые надевают личину силы чтобы не
быть освистанными, а всякое отклонение от стандарта несет человеку
моральную, а подчас и физическую гибель - нет ничего страшнее слепоты
общества, это страшнее, чем истинная слепота одного человека. И если я
что-либо ненавижу, так это конформизм - оборотную сторону любого
тоталитарного государства, нацистского в первую очередь.
- О вас пишут как о крайне левом. Вы действительно примыкаете к
ультралевым?
- Я не очень-то согласен с делением искусства по принципу
унтер-офицерской всезначимости. Достоевский считался крайне правым, а
Вагнера причислили к лику ультра. Страшно, когда бездарь одевается в тогу
левого...
- А когда талант примеряет пиджак правого?
- Мне нужны ордена и регалии для того, чтобы защищать мое искусство.
- Какими орденами вы награждены, мистер Люс?
- Я цитировал Стендаля.
- Что, с вашей точки зрения, определяет меру талантливости художника?
- Объем информации, заложенный в его произведении. Человечество
здорово поумнело за последние годы. Необходимо соответствие, я бы сказал,
опережающее соответствие художника и общества. Нельзя формировать
общественное мнение, находясь в арьергарде знания. Трудно делать эту
работу, состоя в рядах; этот труд допустим только для тех, кто вырвался в
авангард мысли. Могут, конечно, не замечать, кидать камнями или улюлюкать
- тем не менее правда за авангардом.
- Вы против традиций? Вы отвергаете Томаса Манна?
- Традиции, если они талантливы, всегда авангардны.
- Над чем вы сейчас работаете?
- Я хочу снять интеллектуальный вестерн.
- Тема?
- Я ищу тему, - ответил Люс, сразу же поняв, что этот вопрос
маленькой фарфоровой китайской журналистки был продиктован из Берлина
через мистера Лима.
- Вас не смущает презрение интеллектуалов - "серьезный Люс" ушел в
жанр вестерна?
- Меня не смущают мнения. Как правило, боятся мнений люди, не
уверенные в себе, в своей теме.
- Ваш интеллектуальный вестерн будет затрагивать вопросы политики?
- Не знаю. Пока - не знаю.
- А в принципе - вы не боитесь политики в искусстве? Высокое
искусство чуждо политики, оно живет чувством, не так ли?
- Феллини как-то сказал мне: "Люс, если вы не будете заниматься
политикой, тогда этим придется заняться мне". Я пообещал Феллини еще года
два спокойной жизни. Феллини и Стэнли Крамер - две стороны одной медали,
которую нелегально чеканят во всем мире, посвящая ее истине.
- Я читала критические статьи, посвященные вам, мистер Люс. Вас
бранили за то, что вы следуете в своем творчестве дорогой обнаженной
публицистичности. Поэтому вас относят к разряду деловых художников,
прагматиков и конкретистов, творцов второго сорта. Вас это ранит?
- Художник, даже если он занесен официальной критикой в ряд творцов
второго сорта, работающих предметно и прагматично, все равно есть человек,
живущий без кожи. Меня бы очень ранило это мнение, не знай я отношения к
моей работе самой широкой аудитории. Я - вратарь, и мои ворота защищают не
три бека, а миллионы моих сограждан.
- В своем фильме "Наци в белых рубашках" вы обрушились на господ из
организации фон Таддена. Так ли страшны эти люди? Являются ли они
представительной силой у вас на родине?
- Лучший способ изучить явление - это сконцентрировать внимание на
крайних явлениях, ибо в них четко и перспективно заложена тенденция.
- Вы говорите сейчас как политик...
- Всякий художник - хочет он того или нет - политик. Трепетный
художник, живущий вне политики, как правило, обречен на гибель, если
только не случайное стечение обстоятельств, когда сильные мира сего - от
литературы, политики^ или экономики - почему-либо обратят внимание на это
явление и окажут ему свое покровительство.
- Вы исповедуете какой-нибудь определенный метод в кинематографе? Вы
следуете кому-либо? Вы стремитесь быть последователем какой-то
определенной школы?
- Следуют школе честолюбцы от искусства. Старые мастера кичливо
ссылаются на школу учеников, выдвигая, кандидатуры своих питомцев на те
или иные премии. В искусстве нельзя следовать образцам. Последователем
быть можно, а подражателем - недопустимо.
- Вы убеждены, что ваше искусство необходимо людям?
- Не убежден. Я прагматик, и порой меня одолевает мысль, что, быть
может, мир в силах спасти гений физика и математика, который подарит
человечеству средство защиты от уничтожения. Искусство обращено к
личности, научно-технический прогресс - к обществу.
- Зачем же в таком случае вы живете в искусстве?
- Потому что я выполняю свой долг перед собственной совестью. Я
воспитывался во время нацизма, а нацизм многолик и всеяден, а у меня есть
дети. Я боюсь за них, и я в ответе за них перед богом.
- Вы считаете, что нацизм можно проанализировать, используя форму
интеллектуального вестерна? - снова спросила китаянка. - Почему бы вам не
избрать иную форму, конкретную, построенную на фактах сегодняшнего дня?
Люс ответил:
- Спасибо за предложение, я буду думать над ним. До свидания,
господа, мне было чрезвычайно интересно с вами...
...Он зашел в свой номер, разделся, влез в ванну и долго лежал в
голубой холодной воде. Потом он докрасна растерся мохнатым полотенцем и
убавил кондиционер. В номере уже было прохладно, и он подумал, что когда
выйдет на улицу к Хоа, то в липкой ночной жаре снова схватит насморк. Он
все время мучился насморками: и в Сингапуре, и в Тайбэе, и в Гонконге.
После прохлады закупоренного номера, где мерно урчит кондиционер, липкая
жара улицы, потом холод кондиционированного такси - и жара, страшная,
разрывающая затылок жара, пока дойдешь от такси до холодного аэропорта или
до кабака, где кроме кондиционеров под потолком вертятся лопасти громадных
пропеллеров, разгоняющих табачный дым.
"Я похудел килограмма на три, - подумал Люс, упав на низкую мягкую
кровать, - прихожу в норму. Кто это говорил мне, что если ты жирен сверх
нормы, то это вроде как целый день носить в руке штангу. Выходит, я каждый
день таскаю штангу в десять килограммов".
Он посмотрел на часы, лежавшие на тумбочке: Хоа будет ждать в десять
тридцать.
"У меня еще тридцать минут, - подумал Люс. - Можно успеть
поработать..."
Люс поднялся с кровати, достал из портфеля диктофон в включил звук.
"Д ж е й н. Нет, что вы, Фердинанд... Он был влюблен в нее.
Л ю с. По-моему, это естественное состояние для мужчины - желать ту
женщину, в которую влюблен.
Д ж е й н. Но он хотел жениться на ней... Вы ведь очень щепетильны в
вопросах брака. Знакомство, дружба, потом помолвка, свадьба, а уже
потом...
Л ю с. Кто это вам наплел? Мы не мастодонты.
Д ж е й н. А я думала, вы э т о смогли сохранить в Германии.
Л ю с. Я же не думаю, что вы э т о сохранили у себя в Британии...
Д ж е й н. У вас больше от традиций, чем у нас. Уж если англичане
новаторы, так они во всем новаторы.
Л ю с. Почему вы говорите об англичанах "они". Можно подумать, что вы
полинезийка.
Д ж е й н. Я плохая англичанка, Фердинанд. Я просто никакая не
англичанка. А может быть, я настоящая англичанка, потому что меня все
время тянет на Восток.
Л ю с. А она очень красива?
Д ж е й н. Кто? Исии? Очень.
Л ю с. Ноги у нее кривые?
Д ж е й н. Что вы!.. У нее замечательная фигурка. Иначе кто бы ее
пригласил в ночную программу? Такие "мюзикл" здесь очень дороги.
Л ю с. Я три дня проторчал в баре министерства информации, пока не
докопался до фамилии продюсера, который привозил их сюда. Вы неверно
сказали его имя.
Д ж е й н. Почему? Синагава-сан.
Л ю с. Нет. Не Синагава, а Шинагава. Это, оказывается, большая
разница. Мне еще надо узнать, где Дорнброк арендовал для нее дом...
Д ж е й н. Вам не скажут. Там, где всеобщий бедлам, особенно
тщательно следят за индивидуальной нравственностью.
Л ю с. Я звонил к этому самому Шинагаве... В Токио...
Д ж е й н. Ну и что?
Л ю с. Он улетел на гастроли со своими девицами в Тайбэй. Я заказал
себе билет на послезавтра.
Д ж е й н. Летите "МСА". У них самое комфортабельное обслуживание и
не было ни одного несчастного случая... Мне будет скучно без вас,
Фердинанд... У вас сценарий как детективное расследование... Я никогда не
думала, что банальную историю о миллиардере и бедной японочке из варьете
можно повернуть таким образом, как это хотите сделать вы... К сожалению, я
не видела ни одной вашей картины...
Л ю с. Слушайте, Джейн, я не могу понять: вы говорили, что он
привозил к ней кого-то из ваших врачей. Но ведь они были знакомы только
двадцать дней... Не могла же она за это время...
Д ж е й н. Он любил ее, Фердинанд... Знаете, даже если у нее была
беременность от другого, он бы все равно привез ей врачей...
Л ю с. А сам жил в другом отеле? И к ней приезжал только днем? И
ограничивался тем, что танцевал с ней по вечерам в "Паласе", а днем
валялся в вашем "свиммингклабе"? Так, что ли?
Д ж е й н. Надо придумывать для себя какой-то идеал... мечту... Без
этого нельзя.
Л ю с. Про это я слыхал. Только не думал, что женщины тоже
придумывают себе... всяческие химеры...
Д ж е й н. Придумывают, когда плохо. Вы знаете, кому хорошо сейчас,
Фердинанд? Я не знаю. Всем плохо. В той или иной степени, но плохо...
Л ю с. Как фамилия доктора, которого он привозил?
Д ж е й н. Я этим не интересуюсь. Мы интересуемся только своими. Если
бы она была англичанкой, я бы сказала вам, кто ее смотрел, что у нее
обнаружили и как прошла операция, если она была здесь сделана.
Л ю с. Вы бы мне очень помогли, Джейн, если бы смогли найти того
врача.
Д ж е й н. Постараюсь.
Л ю с. Хорошо бы это сделать сегодня или завтра в первой половине
дня.
Д ж е й н. Сегодня вряд ли. У нас сегодня какой-то банкет в клубе.
Значит, никого не будет дома. Знаете, что делает англичанин, попав на
необитаемый остров? Он сначала строит тот клуб, куда он не будет ходить...
Скорее всего, я позвоню вам завтра до одиннадцати. Хорошо?
Л ю с. Знаете, за что я люблю англичан, Джейн? У вас в языке нет
разницы между "вы" и "ты". Просто "уои". Каждый волен понимать это
обращение так, как ему хочется. Вы вообще-то демократичная нация - такая,
как о себе пишете?
Д ж е й н. Конечно. Демократичная. Дальше некуда. Когда мне было
десять лет и я вместе с однокашником возвращалась из школы, отец спросил
меня: "Надеюсь, он джентльмен?" А в пятнадцать лет мама спрашивала про
каждую мою подругу: "Ты убеждена, что она настоящая леди?" Очень
демократично.
Л ю с. Не люблю людей, которые ругают свою нацию.
Д ж е й н. Я не человек. Я женщина. И мне очень понравилось, как
Дорнброк говорил о вас, о немцах...
Л ю с. Ругал?
Д ж е й н. Не всех.
Л ю с. Кого?
Д ж е й н. Себя прежде всего. Но он говорил, что в нем сосредоточен
немецкий дух со всеми комплексами: если уж доброта - то до конца, а
жестокость - то без колебаний и самотерзаний. Он очень верно сказал, что
каждый человек обладает бесконечными потенциями - как в зле, так и в
добре.
Л ю с. Где это он сказал?
Д ж е й н. Когда напился в нашем клубе... Наверное, врачи сказали ему
то, чего он не хотел знать. Ее часто тошнило, бедняжку...
Л ю с. А как же выступления?
Д ж е й н. Она делала свой номер, а потом сразу же уходила к себе в
уборную".
В диктофоне звук оборвался, и Люс вздрогнул, настороженно поднявшись
на локте.
"Психопат. Просто кончилась пленка в кассете. Чего мне сейчас-то
пугаться? Ведь один. И свободен. Уверял себя, что дорожу жизнью только
из-за детей. Значит, врал себе? Вообще, люди врут себе чаще, чем другим.
Чужие могут схватить за руку, а сам все себе простишь".
Люс посмотрел на часы: было 10.20.
"Пора спускаться вниз... Пока оденусь... Он велел мне одеться как
оборванцу. Расхотелось мне что-то идти в этот мужской бардак... Не
хочется, и все тут. Господи, подумаешь, Хоа обидится... Ничего страшного.
Я, конечно, благодарен ему за то, что он здесь для меня сделал... Если бы
я ходил и спрашивал у каждого встречного азиата: "Что вы знаете про визит
Дорнброка?" - меня бы давно засекли. У старика Дорнброка здесь наверняка
есть свои люди. А так я собираю материалы к новому фильму о трагедии
Востока. Пусть не поверят. Я сам просил Хоа показать мне здешние злачные
места, которые типичны для постколониального общества... Но он ведь мне
навязывал этот морской притон... А снять бы там, конечно, было здорово..."
Люс достал из чемодана свои мятые, закапанные краской джинсы, которые
когда-то были настоящими белыми "Ли", надел рубашку хаки, но, подумав,
снял ее. "Решат, что я какой-нибудь военный янки из Вьетнама. Отлупят еще.
Лучше надену синюю. Жарко, правда, но это будет в самый раз".
Одевался он сейчас, как. и думал, лениво, чуть заторможенно.
"А "Сестра Керри" сегодня смотрится как слащавое мещанство, -
рассуждал Люс, натягивая мокасины, - черт меня угораздил зайти в кино.
Надо беречь первые впечатления. Любил этот фильм, любил Драйзера - так
нет, черт меня потащил в кино! Там же никакой информации - одни
сантименты. Впрочем, мне предстоит в Жизни сыграть роль Оливье, когда
будет процесс с Норой. Хотя тот был метрдотель и ему важны были его
привычные условия: дом, манишка и положение в обществе. А мне хоть в
конуре, только б работать".
Было 10.28. На улицах только-только зажигались огни.
"Хоа точен. Наверное, сейчас он подходит к стоянке такси. Чудак,
почему бы не прийти сюда? - подумал Люс. - Хотя он объяснял: раньше
англичане запрещали цветным входить в отели. Демократы, ничего не скажешь.
А теперь цветным можно всюду ход
...Закладка в соц.сетях
