Жанр: Детектив
Романы о Штирлице 1-10
...ас, дайте я дожую эту чертову котлету. Совсем без соли... Ну
что вы про него вспомнили?
- Не знаю, правда, какое это имеет отношение к делу... Ганс той
последней ночью спросил, какую руку поднимали нацисты, когда орали
"хайль". Я смотрел много хроники, так что я это запомнил... Я ему ответил,
какой рукой они орали свое "хайль"...
- Орали-то они глотками... Ну-ну?
- Ганс тогда сказал: "Знаешь, зачем я был в Гонконге?" Я спросил:
"Зачем?" А он ответил: "Ты же все равно отказываешься делать фильм... А
когда людей заставят кричать "Хайль, Дорнброк!" - будет поздно. Тогда уж,
- он сказал, - наверняка все растает..." Это он ответил мне - помните, я
говорил, что лед расплавится на полюсах и что не в нацизме сейчас главное,
а в одержимом безумии ученых, которые служат финансовым тузам, мечтающим о
мировом могуществе".
Берг внимательно посмотрел на Люса:
- Ну что ж... Про это тоже скажете под диктофон. Но это, я должен
предупредить вас, очень опасное заявление, и я не стану его скрывать от
прессы... В нужный момент я это заявление обнародую. Поезжайте за своей
подругой, я допрошу ее, а потом вы сделаете мне дополнительное заявление и
отправитесь доснимать ваш фильм. Через полчаса я вас жду.
Люс поднялся, замешкался на минуту и спросил:
- Что с экспертизой? Я понял, что они кончили работу...
- Два пункта можно трактовать как угодно, а один - против вас: пленки
идентичны. Это я открыл вам, чтобы проверить вашу порядочность и
стойкость. Я, в общем-то, не должен был говорить вам этого, во всяком
случае, пока что...
Как только Люс вышел из кафе, обычная медлительность Берга пропала:
он подскочил к телефону, быстро набрал номер телефона управления
внутренних дел городского сената и тихо сказал в трубку:
- Он поехал. Берите его под наблюдение и не упустите - иначе голову
вам снесу!
...Когда Люс давал показания Бергу о том, что Дорнброк через своих
людей хотел оказать на него давление при выходе картины "Наци в белых
рубашках", он был прав лишь наполовину. Действительно, такая попытка была
предпринята, но старый Дорнброк не был инициатором этого давления на Люса:
он попросту ничего об этом не знал. Инициатором был Айсман.
Накануне премьеры картины Люса Айсман организовал через своих друзей
в газетах Шпрингера ряд хлестких рецензий. "Пощечина истории",
"Безответственные упражнения в клевете на народ", "Провинциал в роли
обличителя" - таковы были заголовки статей. Смысл их сводился к тому, что
Люс не может понять всей сложности исторического процесса; он не хочет
отдать себе отчета в том, что нельзя поливать грязью все развитие Германии
после тридцать третьего года; да, расстреляли десятки тысяч, но это были
коммунисты; да, были эксцессы с евреями, но это вызывалось позицией
западных держав, развязавших под дудку Сталина вторую мировую войну; да,
Гитлер виноват во многом, но если бы не измена и саботаж, то неизвестно,
куда бы повернулось развитие событий ("Мы, естественно, приветствуем
крушение гитлеризма, но история есть история, и "песня будет хрипом, если
ее лишить нот"); да, были концлагеря, но все разговоры о зверствах и
душегубках - это вымысел русских, они сами построили в Аушвице и Майданеке
газовые печи, а американцы пошли у них на поводу; да, были ненужные
жертвы, но отыщите на сфабрикованных союзниками фотографиях, где были горы
туфель, хоть пару одинаковых; кому нужны были вставные челюсти,
экспонируемые так называемыми антифашистами, плохо говорящими по-немецки,
если вставная челюсть подходит лишь тому, для кого она сделана, - это как
отпечатки пальцев: идентичных нет и не может быть... Вся гадость, которую
можно было сфабриковать против немцев, - это продукция, сделанная
представителями других наций. Обвинять немцев вправе лишь немцы, ни один
другой народ не вправе присваивать себе роль судьи...
После того как эти статьи, обращенные к патриотическому пылу
лавочника ("А мы что ж, были полными идиотами, когда сражались за
Германию?!"), взбудоражили общественное мнение, Айсман отправился к
Бауэру.
Тот внимательно ознакомился с газетными материалами и спросил:
- А какое это имеет отношение к нашему делу?
- Прямое, - ответил Айсман. - Этот фильм идет вразрез с нашей линией.
- Кто вам сказал, что мы собираемся обелять гитлеризм?
- А кто сказал вам, что я собираюсь спокойно наблюдать за тем, как
унижают историю моей нации? Или я неверно понимал вас все это время, или
что-то изменилось наверху? Может быть, я не информирован о новом
направлении, которое избрал председатель Дорнброк?
- При чем здесь председатель? - поморщился Бауэр. - Просто я не люблю
истерик. За истерикой я всегда вижу своекорыстные интересы, Айсман, а я
знаю ваше прошлое...
- У нас с председателем одинаковое прошлое, господин Бауэр... В этих
статьях, - Айсман тронул мизинцем папку, - не написано о том, как
трактуется в фильме режиссера Люса роль Дорнброка во времена нашего
прошлого. На него там сыплется больше шишек, чем на простых солдат, честно
исполнявших свой долг перед нацией.
- Впрямую?
- Да. Дорнброк получает премию Гитлера, Дорнброк с Герингом в
Донбассе. С привлечением хроники из "Дойче вохеншау".
- Что вы предлагаете?
- Ничего. Я считал своим долгом проинформировать вас.
- Беседа с Люсом будет бесполезной?
- Не знаю.
- Попробуйте с ним познакомиться.
Айсман поехал к Люсу. Режиссер смотрел на него с некоторой долей
изумления: человек оперировал правильными формулировками, доводы его были
безупречны, но самая сердцевина его логики была тупой и старой.
Посмеявшись над Айсманом, Люс сделал заявление для прессы о том, что
на него пытались оказать давление "определенные круги" в связи с
предстоящей премьерой его нового фильма. Он отказался ответить на вопросы:
"Какие круги? Кто именно?"
Он не назвал Айсмана только потому, что Ганс Дорнброк, услыхав это
имя, сказал ему:
- Он из ведомства охраны концерна... - Рассмеялся и добавил: - Мой
служащий. Страшная сволочь, но умный мужик, со своей позицией...
- Фашизм - это позиция? - удивился тогда Люс.
- Если хочешь - да, - ответил Ганс и рассказал Люсу о разговоре,
который состоялся при нем между отцом и Бауэром. "Стоит ли волноваться,
Бауэр? - говорил старый Дорнброк. - Ну еще один ушат с грязью. Обидно?
Конечно. Но неужели это может волновать серьезных людей? Нас с вами?
Ганса? Вы предпринимаете шаги и ставите меня в смешное положение, а нет
ничего глупее смешного положения. Пусть этот Люс выпускает свой фильм.
Идеально было бы противопоставить его фильму другой, объективный, наш. Но
поднимать шум вокруг него - это значит лить воду на мельницу наших
противников. Они ведь с нами ничего не могут сделать, потому что в наших
руках сила. А умная сила позволяет говорить о себе все что угодно. Она
лишь не позволяет ничего против себя делать. Надо быть бескомпромиссным,
лишь когда возможна серьезная акция - вооруженный бунт, биржевая
провокация, отторжение сфер интересов!.. А так?.. Надевать терновый венок
страдальца на голову художника, который честолюбив, беден, одержим идеей,
владеющей им в настоящий момент? Стоит ли? Обратите внимание на то, что я
сказал об идее, которая овладела им "в настоящий момент". Художник как
женщина, настроения его изменчивы... Об этом бы тоже подумать... Время
идет, оно таит в себе непознанные секреты и сюрпризы... Время, Бауэр,
всегда работает на сильных..."
Ганс тогда предупредил Люса:
- Бойся Айсмана... Это человек страшный... Я его, во всяком случае,
боюсь...
- Так уволь его, - посоветовал Люс. - Это в твоей власти.
Ганс отрицательно покачал головой.
- Нет, - ответил он, - это не в моей власти. Я даже не заметил, как
стал подданным дела, а не хозяином его...
Фильм Люса в Федеративной Республике практически замолчали, об этом
Бауэр позаботился. Премии, полученные картиной в Венеции, Сан-Франциско и
Москве, были обращены против Люса: "Его хвалят иностранцы за то, что он
топчет историю нации".
- А вот если он захочет и впредь продолжать драку, - сказал Бауэр
Айсману, - тогда надо предпринять определенные шаги. Если он, несмотря ни
на что, решит продолжать свои игры, мы его сомнем, но не как заблудшего, а
как провокатора.
Об этом Ганс Дорнброк не знал. Он не знал, что, когда Люс работал над
новой картиной, снималось практически два фильма. Один делал Люс, а второй
- люди, приглашенные Айсманом; фиксировались все шаги режиссера; снимали
самые, казалось бы, незначительные мелочи - даже такие, как организация
массовок его ассистентами: заставляют они своих актеров подыгрывать в
толпе, чтобы получился нужный Люсу эффект, или кропотливо отыскивают факты
без предварительной их "организации".
Как истинный художник, Люс был одержим и доверчив. Это и должно было
его погубить. Он об этом не знал, он ведь не работал в гестапо, где
хранились материалы на ведущих кинематографистов и писателей рейха; об
этом пришлось вспомнить Айсману, и ему доставило большое удовольствие это
воспоминание...
2
- Милый мой, нежный, добрый... Люс, родной, я не могу...Ты обязан
понять. Ты не должен был даже приезжать ко мне с этим. Ты понимаешь, что
это может повлечь... Дети останутся без матери, я никогда не смогу им
ничего доказать... не говорить же им, что я полюбила тебя, а их отца я
разлюбила давно и что мы просто поддерживаем видимость дома... что все у
нас пакостно и мерзко... Они так любят отца.
- Я бы не просил тебя об этом, Эжени, если бы не попал в капкан...
Что-то случилось, понимаешь? Меня взяли в капкан...
- Мои родители тоже не смогут понять меня, они такие люди, Люс...
- Прости меня... ты права, я не должен был приходить к тебе с этой
просьбой... Просто я оказался в тупике. Я растерялся.
- Ты не назвал меня?
- Я не назову тебя. Я сниму показание... Вернее, это не было
показанием. Это был разговор...
- Если бы ты любил меня, ты бы не упомянул моего имени даже в
разговоре.
- А если из-за того, что ты не хочешь дать показаний, я попаду в
тюрьму?!
- Я провела с тобой ночь, Люс... Это невозможно, пойми... Я ведь не
потаскуха с улицы... Я увлеклась тобой, но ты - это мое, и никто никогда
не должен об этом узнать...
- Я - это твое, - повторил Люс, - ты заметила, мы все время говорим
каждый о себе...
- Я говорю сейчас не о себе. Я говорю о детях. Прости меня, может
быть, я сентиментальная немецкая клуша, но я...
- Я такой же сентиментальный немецкий отец. В этом мы квиты. Будь
здорова, Эжени, постарайся на меня не сердиться.
- Если бы ты любил меня, ты бы не сказал сейчас так жестоко.
- Да? Может быть. Но мы что-то не очень говорили о любви. Мы ею
занимались. Наверное, это очень плохо. Тебе плохо дома, и мне плохо, и мы
решили попробовать обмануть самих себя. А в этом нельзя обманывать, потому
что тогда начинается скотство... Ну, я пойду. А то наговорю еще
каких-нибудь гадостей. Единственное, на что я не имел права, так это
слушать тебя, когда ты рассказывала мне, какой у тебя мерзавец муж, как он
жесток с тобой и как он предает тебя со шлюхами... Нора, видимо, говорит
про меня то же самое.
Люс поднялся и, не попрощавшись, ушел. Он ехал по городу на огромной
скорости, и ветер рвал его волосы, и это было все, что он воспринимал
сейчас в мире, - ветер, который рвал его волосы.
"В столб, - лениво и как-то отстраненно думал Люс, - и все. Хватит. Я
даже боли не почувствую - машина взорвется... Кто может понять, как устает
художник? Каждая картина - это пытка. Даже если предаешь себя ради денег.
И предательский фильм надо сделать так, чтобы в нем была закончена логика
предательства, сюжет предательства и чтобы это понравилось
зрителям-предателям... Хорошо, что она сейчас мне все сказала... Хоть не
будет иллюзий! Я - пуля на излете. И надо признаться себе в этом. Поэтому
сейчас надо вернуться к прокурору и показать зубы, а не искать столб. Хотя
это же он призывал показать зубы? Он тоже играет какую-то свою игру, эта
старая сволочь".
После того как Люс сделал дополнительные сообщения Бергу, и в
частности сказал, что никакой женщины с ним в ту ночь не было и что он был
один, Берг предъявил ему обвинение в лжесвидетельстве, в сокрытии фактов
по делу гибели Дорнброка и, для того чтобы следствие могло продолжаться
нормально, вынес постановление о его аресте.
- Алло, соедините меня с Венецией, остров Киприани, пансионат
Корачио, фрау Люс. Да, немедленно. - Берг обернулся к секретарше и
попросил: - Проверьте еще раз, чтобы разговор писался на пленку. Этот
разговор я приобщу к делу. Да, да, слушаю вас! Хорошо, я подожду. - Он
снова обернулся и секретарше.
- Я проверяла трижды, господин прокурор... Все в порядке. Диктофон
подключен к сети.
- Хорошо, - проворчал Берг. - Она сейчас на пляже. Это рядом, за ней
пошли. Знает, что муж в тюрьме, и лежит на пляже... Какая прелесть, а?
- Как он ведет себя в камере, господин прокурор? - не сдержавшись,
спросила секретарша - ее одолевало любопытство.
- Хорошо, - ответил Берг. - Он ведет себя пристойно. Алло! Да, да!
Фрау Люс, здравствуйте! Прокурор Берг. Я звоню к вам вот по какому
поводу... Уже читали? Понятно. Скажите, фрау Люс, что вы хранили у себя в
ларчике, в спальной комнате?
- Он отравился именно тем порошком? - после долгой паузы спросила
Нора Люс.
Берг облегченно откинулся на спинку кресла и чуть подмигнул
секретарше.
- Нет, нет, - сказал он, - не тем. Значит, порошок, который был в
ларце, принадлежал вам?
- Да.
- Ваш муж знал о нем?
- Нет. Я не знаю, что ответить... Как мне надо ответить, чтобы это не
обернулось против Люса?..
- Отвечайте правду. Итак, он не знал о том, что вы храните у себя в
ларчике цианистый калий?
- Нет.
- Где вы его достали?
- Я не могу говорить об этом... Нас слишком многие слышат.
- Я предъявлю иск к тем, кто попробует разгласить нашу беседу, а это
могут сделать лишь телефонистки нашего и вашего международных узлов. Их
номера занесены нами в протокол, так что говорите спокойно. Где вы достали
этот порошок?
- Может быть, мы поговорим, когда я вернусь в Берлин?
- Если потребуется, я вызову вас для допроса. Итак, где и когда вы
достали этот порошок?
- Мне достал этот порошок мой друг.
- Друг? Какой друг? Зачем? Вы его просили об этом?
- Нет! Я неверно сказала. У меня есть друг. Он доктор. Я была у него
в кабинете и там взяла порошок. У него был открыт сейф, и я взяла там этот
порошок. Он ничего не доставал мне... Я сама...
- Как зовут вашего друга?
- Я не назову вам его имени.
- Тогда я сообщаю вам, что ваш муж арестован именно потому, что в
вашем ларце обнаружен яд! И если вы не скажете мне сейчас имя вашего друга
и его адрес, я не обещаю вам быстрого свидания с мужем. Даже если в этом
сейчас не заинтересованы вы, то ваши дети, я думаю, будут придерживаться
иной точки зрения.
- Тот человек, у которого я взяла этот порошок, ни в чем не виноват!
- В организме покойного Ганса Дорнброка был обнаружен идентичный яд.
А погиб он в вашей квартире. Мне надо видеть этого вашего друга и спросить
его, сколько именно порошка у него пропало и как он скрыл эту пропажу от
властей!
Лицо Берга сейчас было яростным. Напряженно вслушиваясь в тугое,
монотонное молчание, он быстро двигал нижней челюстью, будто жевал свою
бессолевую котлетку.
Фрау Люс спросила:
- Я прочитала в газетах, что мой муж в ту ночь, когда погиб Ганс,
находился в каком-то кабаке. Словом, он не ночевал дома. Вот пусть он и
постарается вам объяснить, зачем и почему у меня в ларце был яд.
Один-единственный пакетик. Все. Больше я вам ничего не скажу...
И она повесила трубку.
Берг поднялся из-за стола. Он долго ходил по кабинету, а потом
взорвался:
- Слюнтяй! И еще берется делать фильмы против наци! А две потаскухи
предают его, и он ничего с ними не может поделать! Одна спокойно сидит на
курорте и ждет, пока ее мужа будут судить, а вторая... Лотта, вызовите
машину... Хотя нет" не надо. Соедините меня с фрау Шорнбах... Я очень не
люблю быть наблюдателем, особенно когда человека топят не в море, а в
ушате с бабьими помоями!
Он подошел к телефону - фрау Шорнбах была на проводе.
- Алло, это прокурор Берг! Не вздумайте кидать трубку! Приезжайте ко
мне немедленно, если не хотите, чтобы наш разговор записали на пленку в
ведомстве вашего мужа.
Когда Шорнбах пришла к прокурору, он сразу же начал наступление:
- Вы готовы подтвердить под присягой, что не были вместе с Люсом в
"Эврике"? Прежде чем вы ответите мне, постарайтесь понять следующее: я
докажу, что вы были о Люсом в кабаке, я докажу это, как дважды два. Ваш
муж должен был говорить вам, что Берг зря никогда ничего не обещает, но,
пообещав, выполняет - и не его, Берга, вина, что над ним, Бергом, есть еще
начальники... Иначе, я думаю, вы бы не носили фамилию Шорнбах, потому что
ваш муж только сейчас должен был выйти из тюрьмы как генерал Гитлера. А
доказав, что вы были с Люсом в кабаке с двух часов ночи до шести утра, я
сразу же предам это гласности. Но перед этим я привлеку вас в качестве
обвиняемой за дачу ложных показаний, фрау Шорнбах. Если же вы скажете мне
под присягой правду, я сделаю все, чтобы ваше имя не попало в печать. Я не
могу вам гарантировать этого, но я приложу к этому все усилия. Итак, где
вы были в, дочь с двадцать первого на двадцать второе?
- Я была дома.
- Вы не были в баре "Эврика" с режиссером Люсом в ту ночь?
- Я была дома, господин прокурор, ибо я не могла бросить детей, так
как муж был в отъезде и в доме не оставалось никого, кроме садовника и
няни.
Берг поправил очки и спросил:
- Значит, я должен вас понимать так, что вы не покидали ваш дом в ту
ночь?
- Да.
- В таком случае, как вы объясните ваш выезд с шофером на Темпельгоф
в час ночи? Вы ездили встречать Маргарет, которая пролетала через Берлин,
направляясь в Токио, не так ли? Вы забыли об этом?
- Ах да, верно, я выезжала встретить мою подругу, мы не виделись три
года, и она летела из Мадрида в Токио... Я передала ей посылку...
- Вы передали ей посылку?
- Конечно.
- Не лгите! Вы не виделись с подругой Маргарет, потому что рейс из
Мадрида в ту ночь из-за непогоды был завернут в Вену!
- Я... почему, я же...
- Не лгите! Я, а не вы только что говорил с Токио! С вашей Маргарет!
Не лгать мне! - рявкнул Берг и ударил ладонью по столу. - У меня вопросов
больше нет. Вы солгали под присягой, и я вынужден арестовать вас, фрау
Шорнбах.
- Нет! Нет, господин прокурор! Нет!
"Как он мог спать с этой дрянью? Вся рожа потекла, все ведь
нарисованное. Михель прав: женщину надо отправлять в баню и встречать ее у
входа; если она осталась такой же, как была до купания, тогда можно звать
на ужин..."
- Где вы встретились с Люсом?
- На Темпельгофе я взяла такси и подъехала к "Эврике".
- А ваш шофер?
- Я отпустила его. Я сказала, что обратно доберусь на такси.
- Когда это было?
- Без десяти два. Или в два. Нет, без десяти два.
- Куда уходил из "Эврики" Люс?
- Он никуда не уходил. Мы слушали программу и танцевали.
- Когда вы ушли оттуда?
- В пять. Или около пяти.
"Хоть в пять сорок, - подумал Берг. - Или в семь. Мне важно то, что
они были вместе, когда наступила смерть Ганса".
Отпустив Шорнбах, Берг попросил секретаря:
- Всех, кто фигурировал на пленке Люса вместе с Кочевым, вызовите ко
мне завтра. Если не управимся - допросы будем продолжать и послезавтра...
"Тюрьма располагает к анализу, и я не премину воспользоваться этим. Я
сейчас попробую все проанализировать. Этим я буду бороться с безысходным
отчаянием, которое охватило меня, - не потому, что я боюсь будущего;
будущего боятся люди, виноватые в чем-то перед совестью, законом или
богом. Я чист. Отчаяние - от другого; оно от обостренного ощущения
бессилия человека перед обстоятельствами. Вот эта некаммуникабельность
личности и общества ввергает меня в отчаяние, только это, и ничто другое.
В чем моя вина или наша - неважно. В чем она? В том, что с самого
начала мы с тобой не приняли закон, общий для обоих. Закон призван
объединять разность устремлений и характеров, несовместимость
индивидуальностей в единое целое, где гарантии весомы и постоянны. У нас с
тобой не было ни закона, ни гарантий. Ты была создана по образу и подобию
твоих предков, я - своих. Мы были разные, когда увиделись, и когда
полюбили друг друга, и когда у нас появился первый сын, и когда появился
второй. Мы с тобой были разными и когда я еще был репортером, и когда я
только пробовал ассистировать режиссерам; мы с тобой остались разными,
когда я начал делать свои фильмы. Я шел в нашем волчьем мире через борьбу.
Иногда я лез через колючую проволоку, и рвало мне не только одежду,
но и кожу; иногда, замирая от страха, я бросался в атаку, и мне пробивали
пулями сердце. Мне его уже много раз пробивали, и порой мне кажется, что я
живу мертвым. Я чувствую себя живым, когда смотрю на наших детей и слышу
их или когда вдруг из сумятицы мыслей выстроится сюжет будущей картины...
Паоло как-то сказал мне: "Тебе необходим тыл. Тогда ее ревность будет
уравновешиваться преданностью и всепрощением твоей подруги. Ты должен
завести себе подругу, как противовес бесконечным бомбежкам Норы. Я ее
очень люблю, но она бывает невозможна со своими сценами, со своей слепой
ревностью и безответственной сменой настроений".
"А есть ли такие подруги?" - спросил я тогда Паоло. "Наверное, есть.
А если и нет, тогда надо выдумать. Вольтер ведь советовал выдумать бога".
- "Так, может быть, мне попробовать заново придумать себе Нору?" - подумал
я, но говорить этого Паоло не стал, потому что я знал, как он мне ответит.
Он бы знаешь как мне ответил? Он бы ответил мне примерно так: "Вы прожили
вместе десять лет. Она знала тебя, когда ты был никем, она знала тебя,
когда ты побеждал, проигрывал, блевал от ярости, болел от счастья и
обделывался от страха. Ты же не можешь лишить ее памяти? Она просто
человек, прекрасный человек, а ты недочеловек или сверхчеловек - это как
тебе угодно, потому что она живет в мире реальном, а ты живешь в хрупком
мире, созданном тобой самим. Ты ведь просил ее посмотреть "Восемь с
половиной", и она сказала тебе, что это гадость, разве нет? А кто сможет
гениальнее Феллини выразить художника? Никто. Это ведь точно". Я не зря
ничего не сказал Паоло, я очень хотел попробовать придумать тебя заново. И
я поехал в Ганновер продолжать работу. Знаешь, это необходимо для меня -
скрыться, запереться в отеле, сидеть по десять часов за столом, и писать
какое-нибудь слово на полях, и рисовать морды, а потом начать валять свою
муру. И если пойдет, если много страниц будет возле машинки, и я не буду
сходить с ума, что и на этот раз окажусь банкротом, и если работа будет
идти каждый день, то я двину в какой-нибудь кабак, где будет очень шумно,
и мне будет хорошо, когда я буду сидеть за столиком с бандитами,
маклерами, кокаинистами, проститутками, и я буду счастлив, потому что там,
дома, меня ждет самая прекрасная женщина, которую я знал, и что она молит
бога за мою работу и меня... А я получал твои гадкие телеграммы...
Сейчас, анализируя наше прошлое, я думаю: а может быть, мои враги -
как выяснилось, их у меня немало, и это люди серьезные - подбрасывали тебе
что-то против меня, зная, что художника легче всего уничтожить руками
самых близких? Никто не переживает предательство так глубоко, как
художник, - не я это открыл, так что не будем спорить. Впрочем, художник
ли я? Не знаю. Но предательство самых близких я переживаю, как художник.
Прости меня. Или ты больна ревностью? Есть, оказывается, такая болезнь,
разновидность паранойи.
Так вот, о нашем "деле"... У меня пошла работа. Неплохо пошла. А тут
твои телеграммы. Телеграммы барыни, которой нечего делать в этом мире,
кроме как устраивать сцены. (Бедный Скотт Фитцджеральд! Помнишь, как Хэм
описал его трагедию? Он первым написал о том, что сцены жены приводят
мужа, который ее любит, к импотенции. Это старик написал здорово, ты это
просмотри еще раз в "Празднике, который всегда с тобой".)
Словом, я пошел в бар - напиться. Знаешь, когда чувствуешь себя
одиноким и обворованным, надо обязательно напиться, чтобы завтра
продолжать работу. Тогда будет стыдно своей слабости: "Ну ладно, ну шлет
гадкие телеграммы, а ты что же? Оказался слабее вздорной бабы? Черт с ней,
пусть шлет свои телеграммы".
Лучше бы сменить, конечно, отель, чтобы не читать эту твою гадость. И
вот в том баре я встретился с ней. Наверное, ты со своими вздыхателями
говорила так же, как она со мной. Она тоже умна - вроде тебя, но на
поверку оказалась такой же глупой, как и ты. И еще подлой. Хотя глупость
страшнее подлости. Так вот, она говорила, и я говорил, я молчал, и она
молчала, и пили мы на равных, и была она в отличие от потаскушек, с
которыми я встречался после твоих сцен, - это была моя месть тебе, только
месть, - была она чем-то похожа на тебя, но только она не ревновала меня и
не посылала мне телеграммы. Теперь-то я понял: она просто не имела на это
права. Знаешь, лучшая форма любви - это когда на нее не имеешь права.
(Боже мой, как приятно сидеть в тюрьме и не думать о завтрашней съемке и о
том, что надо договариваться с герром Сабо о прокат
...Закладка в соц.сетях
