Жанр: Детектив
Убийство и дама пик
...Павлу все, что она о нем думала. Мол, он мне — не пара, нам лучше
расстаться, а я еще молода, снова выйду замуж и на сей раз за достойного
человека, и пусть уж Максимка его своим отцом и считает, незачем травмировать
ребенка папашей-милиционером... Конечно, Павел в тот же вечер собрал вещи и
хлопнул дверью. С тех пор мы с ним виделись только раз — в суде, при разводе.
От алиментов я отказалась, так мне мама посоветовала, у нее были свои
представления о порядочности и гордости. А вот относительно меня она ошиблась:
Максим так и вырос без отца, не получалось у меня с замужеством.
— Максим знает, кто его отец? —- поинтересовалась я, чувствуя
предательское пощипывание в носу. Особой сентиментальностью я никогда не
грешила, но на сей раз мне было безумно жаль и Елену, и, разумеется, Павла.
— Когда он подрос, я сочинила трогательную историю, будто его папа
геройски погиб при выполнении служебного долга. Как ты, Наташа, говоришь,
здорово красиво, да только бессмысленно: мальчишке был нужен живой отец, а не
легенда о нем. Павлу же мама раз и навсегда запретила видеться с сыном:
сказала, что это травмирует детскую психику. А я... не возражала. Мы ведь с
Павлом прожили меньше года. И надо же было вдруг встретиться, да еще вот так...
сейчас...
Елена замолчала, и мне показалось, что в глазах ее блеснули слезы.
Галка, по-видимому, тоже что-то заметила в зеркальце над лобовым стеклом и
дипломатично перевела разговор на другую тему:
— Наташка, давай вспоминай, что ты вчера увидела на даче? Я имею в виду
— странное. Тебя же что-то удивило, так?
— Удивило то, что дом заперт, а по саду все разбросано, как будто тетя
Таня куда-то ненадолго отлучилась. Но мы там пробыли почти четыре часа... Все
окна без штор, то есть шторы не задернуты. И еще Елена сказала, что обязательно
должна была быть записка, куда ушла. А записки не было. В общем — странно.
— А если действительно — несчастный случай? Ну, упала, ногу сломала —
тьфу, тьфу, тьфу! — соседи отвезли в больницу, дом заперли... — В голосе Галки
звучало явное сомнение.
— Не сходится, — подала голос Елена. — Надо знать маму. Она бы
обязательно заставила кого-нибудь мне позвонить из больницы. Если только она
без сознания... Но ближайшие наши соседи уезжают с дачи в начале сентября.
Разве что задержались из-за хорошей погоды. Хотя все могло измениться. Я на
даче почти не бываю — некогда. День работаю двенадцать часов, следующий день —
дела всякие.
— Это в твоем замечательном центре ты по полсуток вкалываешь? —
изумилась я, обрадовавшись тому, что Елена, похоже, немного отошла от грустных
воспоминаний. — Ничего себе работенка!
— А ты думаешь, мне за прекрасные глаза там платят? — невесело вздохнула
Елена. — И по двенадцать часов подряд сижу, и улыбаюсь, как робот, и
сумасшедших ублажаю. Один вот заказал самолет в Париж. Он там решил аппендикс
вырезать, а заодно свою любовницу развлечь. Десятидневное турне такое. И
самолетом же обратно. И никого у нас это уже не удивляет.
— Интересная у тебя там работа, — опять не выдержала я. — Жалко, платят
не проценты по сделкам, а фиксированные деньги. А то была бы миллионершей.
В Белых Столбах со вчерашнего дня ничего не изменилось. То же яркое
солнце освещало начинающие желтеть деревья и крыши домов. Та же тишина,
прерываемая время от времени шумом проходящих вдали поездов. И по-прежнему
запертый дом тети Тани, крыльцо которого уже слегка занесло опавшей листвой.
— Может, все-таки в Москву уехала? — нерешительно спросила я.
Елена покачала головой:
— Тогда были бы задернуты все шторы, и внизу, и наверху. А окна не
занавешены. Боюсь, что мама там...
Галка вмешалась, как всегда, решительно:
— Не гони волну. Смотрели же Павел с Андреем вчера — никого в доме нет.
Давай откроем и посмотрим. Запасные ключи у тебя с собой?
— Да, — тихо ответила Елена и полезла в сумочку.
Замок тихо щелкнул, и дверь отворилась. Несколько лет назад Галка
сделала проект реконструкции этого старого дома. Оставив две большие комнаты в
старой бревенчатой части, она снесла рассыпающуюся, с текущей крышей,
классическую дачную веранду и на этом месте спроектировала капитальную зимнюю
пристройку. Самым потрясающим, естественно, было то, что этот проект удалось
осуществить: виллу на гектарном участке можно возвести, кажется, по щучьему
велению и по чьему-то хотению, а вот получить разрешение на замену сарая на
сарай — задачка по-прежнему не из легких. В данном случае Татьяне Георгиевне
явно кто-то ворожил: разрешение было получено чуть ли не через неделю после
подачи всех необходимых документов.
Тарасов привез откуда-то бригаду молодцов-украинцев, и они всего за
месяц под бдительным Галкиным взором и за очень смешные деньги возвели это
чудо. А когда в дом подвели воду и установили газовое отопление, Татьяна
Георгиевна смогла реализовать свою давнюю мечту: жить на даче чуть ли не
круглый год. Благо завершение строительства совпало с уходом на заслуженный
отдых.
Зная прямо-таки болезненную привязанность своей тетки к старому дому,
Галка сумела сохранить дух и стиль бывшей профессорской дачи и совместить его
со вполне городскими удобствами в виде туалета, ванной и стиральной машины,
объединенных в едином небольшом помещении, которое было остроумно организовано
в новой пристройке. Сходство же со старой верандой создавалось благодаря
множеству окон, выходивших в сад, и крыльцу, с которого попадали в комнату —
гибрид гостиной со столовой, где множество безделушек, скатерок и салфеток, а
также старая мебель создавали ни на что не похожую атмосферу дома, где прошло
детство Елены и Галки; я восхищалась домом каждый раз, когда приезжала к
Татьяне Георгиевне.
Мы столпились на пороге, боясь войти и увидеть самое страшное. Но в
комнате было пусто и, как всегда, чисто. Первое, что бросалось в глаза прямо от
двери, — это спинка большого старинного кресла, стоявшего напротив телевизора
рядом с журнальным столиком.
— Не толпитесь в дверях, — буркнул Павел. --Андрей, Алена, пойдемте в
дом. А вы, девочки, погуляйте, погода хорошая.
Галка послушно, точно робот, повернулась и пошла в сад, увлекая за собой
Милочку. А я дернула Андрея за рукав и прошипела:
— Если ты меня сейчас выгонишь, никогда этого не прощу.
Андрей беспомощно посмотрел на Павла, тот пожал плечами и махнул рукой:
— Только ничего не трогай и не путайся под ногами.
Тут уж я зашлась в приступе праведного гнева:
— Будто я сама не знаю, как себя надо вести! Столько детективов
перевела, уже сама их пишу, а вы хотите лишить меня возможности увидеть все на
месте... Конечно, женские занятия...
— Кончай детский сад! — жестко сказал Павел. — Ты забываешь, где и с кем
находишься. Никто не умаляет твоих профессиональных качеств, но сейчас не до
них, право же. Алена, давай потихоньку двигаться. Рассказывай все по порядку.
Значит, твоя мама обычно сидела в этом кресле спиной к двери. Тогда почему она
дверь не запирала — ведь не видно, кто входит в дом. Неужели нельзя было хотя
бы переставить кресло, если живешь с дверьми нараспашку?
— Она очень любила это кресло. Его-то можно было переставить, но только
не телевизор. Тут же везде окна, свет падает на экран, плохо видно, а еще мама
говорит, что кинескоп от этого портится. Ну и... — Елена замолчала и беспомощно
развела руками.
— Хорошо, допустим. Смотри дальше: что-нибудь в комнате изменилось?
Пропали какие-то вещи или, наоборот, появились?
Елену била дрожь. Было видно, что она никак не может взять себя в руки и
сосредоточиться. Впервые я видела ее в таком состоянии.
— Алена! — чуть повысил голос Павел. — Я все понимаю, но помоги же нам.
Тебе глаз ничего не режет?
— Вязанье не на месте, — обрела наконец голос Елена. — Оно валяется на
полу возле кресла. Мама, когда смотрит телевизор, всегда вяжет.
На мой взгляд, ничего чрезвычайного в положении вязанья не было, и мне
показалось, что и Павел не счел это странным.
— Около кресла журнальный столик, — пояснила Елена, видя наше
недоумение. — На нем корзинка для вязанья. Если мама ест, а не вяжет, вязанье
лежит в корзинке. Она безумно педантична в мелочах, мы из-за этого иногда даже
ссоримся.
— А просто так телевизор она никогда не смотрит? Прости за этот допрос,
но я не помню привычек Татьяны Георгиевны.
— Нет. Либо ест, либо вяжет. А светлое время дня предпочитает проводить
на участке. Копается там с утра до вечера, если, конечно, не проливной дождь.
— Вязанье валяется так, будто бы его уронили, --не выдержала я. — Вон
даже клубки разлетелись в разные стороны.
Андрей строго глянул на меня, и я прикусила язык. Обещала же!
Елена обогнула кресло и подошла к телевизору.
— Странно. Он выключен не с пульта, а прямо кнопкой. Мама этого даже не
умела. У нее с техникой отношения натянутые: показали, как с пультом
управляться, больше она ничего и знать не хочет. И пульт всегда у нее под
рукой, на журнальном столике... был.
Мы посмотрели на столик — ничего похожего на пульт не оказалось.
Андрей присел на корточки и стал осматривать пол. Минуту спустя он
вытащил злополучный пульт из-под комодика, на котором стоял телевизор.
— Похоже, ее кто-то напугал, она вскочила на ноги, а все, что лежало у
нее на коленях или было в руках, посыпалось на пол, — предположил он.
— Похоже, — согласился Павел. — Остался пустяк: узнать, кто или что ее
напугало. Ладно, пойдем смотреть дальше.
— Занавески не задернуты, — тихо сказала Елена. — Значит, было светло.
Мама терпеть не может черных окон и, как только темнеет, занавешивает их. А в
буфете все цело и в абсолютном порядке — я посмотрела. Ни одной рюмки или чашки
с места не сдвинуто.
Она прошла вдоль комнаты к старинному дивану с подушками по углам. Возле
дивана стояла тумбочка, на ней — ваза с осенними цветами.
— Вот здесь что-то не так... Постойте. Дверца не закрыта: ее надо
прижать плотнее, до щелчка, иначе она останется приоткрытой. Свои знают...
— А что там хранится? — поинтересовался Андрей.
— Лекарства.
Павел присел перед открытой тумбочкой, в которой, на мой взгляд, тоже
был идеальный порядок. Но Елена так, по-видимому, не считала.
— Странно, — произнесла она, присаживаясь на корточки рядом с Павлом. —
Нет бутылки из-под какой-то импортной выпивки. Ее сохранили из-за хорошей
пробки. Мама в ней водку держала — для компрессов там, для растираний. Чтобы
была, одним словом. Красивая бутылочка, граммов на триста.
— Этикетка какая-нибудь была?
— Нет. Все и так знали, что там водка.
— Понятно. Пошли дальше.
Павел посмотрел на лестницу, которая была напротив входной двери и вела
на второй этаж дачи. Лестницу эту, какую-то очень уютную, с дивными резными
балясинками, мы все очень любили. Приезжая сюда раньше с Галкой — Господи, как
же давно это было! — мы вечером рассаживались на ступеньках, как воробьи на
проводах, и трепались допоздна.
— Что наверху? — спросил Павел.
— Моя комната, — ответила Елена. Мы поднялись на второй этаж. Комната, в
которую вошли, называлась
верхняя веранда
из-за того, что на передней стене
было два окна практически без простенка между ними, а на боковых стенках — еще
по окну. Так что получался такой
фонарик
— крохотный, но очень уютный. Вдоль
одной стены стоял маленький диванчик, обитый золотистой тканью, перед ним —
столик со скатертью из той же материи, а на столике — ваза с яркими георгинами,
совершенно свежими. По стенкам — фотографии Елены, Максима, кого-то еще, мне
лично незнакомого. Открытая дверь в спальню, где кровать была покрыта
темно-розовым покрывалом без единой морщинки. Розовый тюль на окне, туалетный
столик, вазочка с ноготками. Чистота фантастическая, у меня такой даже перед
большими праздниками не бывает. Елена села на пороге и зарыдала:
— Это моя комната. Я раньше здесь очень часто бывала. Обязательно все
выходные проводила, да и в будни после работы приезжала. Нам с мамой было здесь
так хорошо! Я перестала ездить, когда за Санечку замуж вышла. Маме он не очень
нравится, а Санечка это чувствует, он такой тонкий, эмоциональный, ему не
хочется навязываться... А я не могу его одного в Москве оставлять, у него так
много работы, он так устает, ненормированный день, вечные командировки. Санечка
такой неприспособленный, что даже ужин разогреть не может, ему все подать
надо... А мама просто ревнует меня к нему. Раньше мы все вместе были, а теперь
Максим вырос, у него своя жизнь, и я с Санечкой... Она считает, что если она
сама почти всю жизнь одна прожила, то и я так должна жить. А мы с Санечкой
очень любим друг друга, просто он много работает, а мама считает, что он
уделяет мне мало внимания и вообще сидит у меня на шее. Я все понимаю: ей
одиноко и она ревнует. Но что я могу поделать, если Санечка вообще не хочет с
ней жить...
Елена размазывала слезы по лицу, сотрясаясь от рыданий. Я села рядом с
ней, обняла за плечи, вытащила платок, стала вытирать ей слезы, с тоской думая
о том, что у Галки или даже у Милочки это все получилось бы куда лучше, я в
общем-то эмоционально глуховатый человек и утешать умею плохо. Что выросло, то
выросло...
— Алена, надо идти дальше, успокойся, — тихо сказал Павел.
Андрей молчал. Он, как и я, был не слишком склонен к сантиметрам. Елена
взяла себя в руки, встала, открыла стенной шкаф.
— Здесь все как было. Все на месте.
— Тогда пошли вниз.
Мы снова спустились на веранду и вошли в старую часть дома. Первая
комната там была как бы гостевая, и здесь же спал Максим, когда изредка навещал
бабушку. Судя по всему, последний раз это было достаточно давно. В комнате
стоял массивный письменный стол, на котором в коробочках из-под конфет сушились
какие-то семена. Две кровати вдоль стен, два кресла, небольшая этажерка с
типично дачным чтивом — старыми журналами, детективами, справочниками садовода
и кулинарными книгами. Комната производила впечатление нежилой, хотя была так
же безукоризненно прибрана, как и весь дом.
Вторая комната тете Тане служила спальней. Широкая кровать аккуратно
застлана вязаным покрывалом ручной работы, на столике у окна — флакончик духов,
несколько баночек с кремами, зеркало, щетка для волос, фарфоровая шкатулочка с
ручкой на крышке в виде розочки. Елена открыла ее и показала Павлу:
— Все на месте. Это украшения, которые мама берет с собой сюда,
остальное хранит в Москве.
Елена открыла платяной шкаф. Несколько летних ситцевых платьев, сшитых
еще Бог знает когда, несколько хороших шелковых блузок, легкий летний
трикотажный костюм и костюм из ткани поплотнее, наверное, для поездок в город,
хорошая кожаная куртка, явно дорогой плащ...
— Все на месте, — повторила Елена. На месте не было только самой Татьяны
Георгиевны.
— Ну, первая версия отпадает, — предположила я. — В смысле, инсульт или
инфаркт в запертом доме. Уже легче.
— Кому? — с некоторой иронией спросил Андрей. — Сейчас все самое
интересное как раз и начинается. В том числе и самое трудное.
— Что именно? — с испугом спросила Елена.
— Поход в местное отделение милиции, — хмыкнул Андрей. — Наши коллеги
страсть как любят заниматься делами о пропавших старушках. Боюсь, что по всем
больницам придется звонить с сотового телефона. И отсюда, чтобы была хоть
какая-то ясность.
— Вы звоните, — подхватила я инициативу, — а мы с Галкой пойдем по
соседним участкам. Может быть, кто-то еще не уехал в Москву или приехал на
выходные. А Ленка...
— Алена нужна нам здесь, — отрезал Павел. — Если вы все разбежитесь по
соседям, мы с Андреем не справимся. Мне, например, даже приметы неизвестны...
Нынешние, конечно.
Елена встрепенулась, вышла в соседнюю комнату и вернулась оттуда с
фотографией в руках.
— Вот, — протянула она ее Андрею, — это мама с Максимом... с моим сыном
год назад, когда он вернулся из армии. За это время она почти не изменилась.
На цветном снимке среднего формата смеющийся Максим обнимал за плечи
изящную седую женщину в черном спортивном костюме. Снимались на фоне качелей в
саду в такой же ясный и солнечный день, как сегодня. Только листва на деревьях
была еще абсолютно зеленой. Я давно не видела тетю Таню, но сразу же ее узнала:
за последние двадцать лет изменился только цвет волос да еще лицо потеряло свои
прежние чеканные очертания.
Павел буквально выхватил фотографию из рук Андрея и впился в нее
глазами. На его обычно бесстрастном лице появилась целая гамма эмоций:
изумление, недоверие, гордость. Но он быстро взял себя в руки и оторвался от
изображения новообретенного сына.
— Уже хорошо, — скупо похвалил он Елену. — А теперь посмотри, в чем она
могла выйти из дому. Наташа, тебя я не задерживаю, занимайтесь своей частью
работы.
Андрей не сдержался и фыркнул. Павел посмотрел на него с удивлением, но,
сообразив, в чем дело, улыбнулся:
— Привык командовать, извините.
— Понятно, — великодушно отозвалась я, — вырабатывается условный
рефлекс. Мы не в претензии.
— Ты хоть сейчас можешь быть серьезной? — с тихой яростью в голосе
осведомился он. — Что за дурацкая манера из всего устраивать балаган?
Я только вздохнула. Хорошо, я могу принять скорбный вид и быть
убийственно серьезной. Ну и что дальше? Кому-нибудь от этого будет легче? И
вообще, что делать, если я даже из собственных похорон способна устроить
ирландские поминки. То есть такие поминки, на которых все присутствующие
безудержно веселятся, полагая, что тем самым помогают усопшему без особой
скорби оборвать все связи с бренным миром. А что, тоже разумно придумано.
Впрочем, пока мы с Галкой ходили по соседним участкам (Милочка осталась
в саду, хотела, наверное, присмотреть за Павлом, все-таки Елена ему жена, хоть
и бывшая), мне пришлось стать серьезной. Поселок будто вымер, почти все уже
перебрались в город, а там, где хозяева еще оставались, ничего утешительного
нам сказать не могли. Тетю Таню знали практически все, и меня это не удивляло:
чуть ли не все женщины поселка были ее пациентками. Хороший гинеколог всегда в
цене. Тем не менее единственное, что нам удалось выяснить: в четверг тетя Таня
была жива и здорова, потому что хозяйка одной из дач видела ее — не дачу,
разумеется, а тетю Таню — в местном магазине, куда каждый день привозили свежий
творог. Очереди почти не было, так что долго женщины не разговаривали, так,
обменялись приветствиями и кое-какими новостями.
— Ничего особенного я не заметила, — несколько раз повторила хозяйка. —
Как всегда, вежливая, обходительная, про здоровье интересовалась. Потом купила
творог и пошла. А что случилось-то?
— В том-то и дело, что мы не знаем, — терпеливо втолковывала ей Галка. —
Дома нет, в Москве нет, дача стоит запертая.
— Вообще-то у нас тут тихо, — задумчиво сказала хозяйка. — Дачи,
конечно, грабят, не без того, но только тогда, когда все уезжают. Да и то
местные балуются: закуску к бутылке ищут. А про серьезное ничего не слышала. Да
и посторонних тут нету. Хотя...
— Что — хотя? — быстро спросила я.
— Видела тут одного, — без особой уверенности сказала женщина. —
Высокий, одет хорошо, по-городскому, и рожа — как у кота. Хотя симпатичный...
— И что этот, симпатичный? — гнула свое я.
— А ничего. Ходил тут с фотоаппаратом. Наших алкашей, что ли,
фотографировал? Не знаю, врать не буду. Тоже у магазина его видела и вроде
незадолго до четверга. В начале недели как будто... С ним вроде бы девушка
была. Яркая такая, на киноактрису похожа. Вот ее я в поселке не первый раз
примечаю. А фотографа этого — нет, раньше точно не видела. Молодой. Культурный.
Себя соблюдает...
Загадочность последнего определения меня просто умилила.
В общем, поход наш положительных результатов не дал. От отчаяния мы
наведались еще в здание правления, но сидевшая там тетка заявила, что Татьяну
Георгиевну последний раз видела в начале месяца, когда та приходила платить
налог на землю. Даже звонить в Москву не стала, сразу ушла.
— А почему она должна была Звонить в Москву?-— поинтересовалась Галка.
— А как же без этого? — удивилась тетка. — Телефон-то один на весь
поселок, дачники как к нам попадают, так надо не надо — звонят. А я что, мне
без разницы. И Татьяна Георгиевна всегда прежде дочери звонила. А в тот раз не
стала. Вы-то ей кто будете?
— Я ее племянница, — мрачно сказала Галка. — Ну ладно, мы пойдем,
спасибо вам.
Тетка даже огорчилась. Ей было тоскливо сидеть в одиночестве в пустом
доме.
— А что случилось-то? Беда какая? Я конспективно изложила суть событий.
Тетка подумала немного и решительно покачала головой:
— Нет, в больницу ее отсюда не забирали. Днем то есть. Иначе от меня бы
скорую
вызывали, больше неоткуда. Да и бабы знали бы, у нас новости быстро
расходятся.
— Особенно плохие, — все так же мрачно подтвердила Галка. — Сколько
помню, здесь всегда так было. Пошли, Наташа, доложим гражданину начальнику о
выполнении задания.
— Кто теперь острит? — поинтересовалась я.
— Так ведь с кем поведешься, от того и лечишься, — не осталась в долгу
моя ближайшая подруга.
Я решила уступить ей последнее слово. Надо же когда-то и Галке
почувствовать себя остроумной.
Мы шли по улице, на которой стояла дача тети Тани, вдоль ветхого,
когда-то глухого забора. Калитку украшал пудовый проржавевший амбарный замок,
хотя пройти на участок, по-моему, можно было в любом месте. Запущенный участок
зримо контрастировал с соседними, более или менее ухоженными. Что-то резануло
мне глаз, но я не поняла, что именно, и момент ушел. Хотя тень сомнения
осталась где-то в подсознании.
Мы вернулись на дачу и доложили о почти полной безрезультатности своего
похода. Впрочем, никто особенно и не рассчитывал на успех. Елена осмотрела вещи
тети Тани и твердо заявила, что на месте абсолютно все, кроме того черного
спортивного костюма, в котором ее мать обычно ходила на даче. Даже обувь в
неприкосновенности, так что выходило, будто тетя Таня ушла из дома в одном
костюме и тапочках, чего, разумеется, быть не могло.
— То есть вообще все в порядке? — поинтересовалась я.
— Не совсем, — отозвался Андрей. — Кое-какая мелочь исчезла.
— Бутылка с водкой, — напомнила Елена. — И еще не могу найти мамин
любимый шарф. Она всегда покрывала им голову, когда выходила вечером в сад. И
вообще при плохой погоде.
— Одно непонятно, — серьезно сказал Андрей, — водку ведь стали бы искать
в буфете, а его даже не открывали, судя по всему. Шарф... Кому он мог
понадобиться, кроме самой Татьяны Георгиевны?
— Надо идти в милицию, — подвел итог Павел. — Мы тут можем ломать голову
до бесконечности, а она...
Елена побелела и покачнулась. Мы с Галкой бросились к ней.
— Ничего, ничего, — прошептала Елена,— это-нервы и бессонная ночь.
Она отпила воды из чашки, поднесенной Галкой, и, похоже, взяла себя в
руки. Впрочем, обе мои подруги отличались завидной выдержкой — в отличие от
меня, кстати. Я бы на месте Ленки уже восемь раз свалилась в обморок и
двенадцать раз закатила роскошную истерику.
К сожалению, это не проливало ни малейшего света на то, что же произошло
с тетей Таней. И когда. В четверг она была жива и здорова, а в субботу дача уже
пустовала. Значит, время исчезновения — если, конечно, это было исчезновeние —
ограничивалось примерно двумя сутками, точнее, со второй половины дня четверга
до утра субботы.
Приличные детективы стали бы проверять алиби у всех подозреваемых, но
грустная объективность заключалась в том, что подозреваемых-то не было.
Впрочем, не было и твердой уверенности в том, что тетя Таня исчезла. Она вполне
могла находиться в какой-то районной больнице, если вдруг потеряла память.
Увы, с пожилыми людьми это сплошь и рядом случается.
Глава 7 КОМУ ВЫГОДНО?
Наташа
Он поставил на столик перед собой две коробки. Одна из-под дорогого
импортного шоколада, темно-красная с небольшой изящной розочкой на крышке, уже
потертая и тщательно подклеенная на углах. Другая была металлическая, из-под
печенья или вафель, инкрустированная позолоченными полосками и украшенная
картинкой: старинный автомобиль с шофером и дамой под зонтиком. Такие к
...Закладка в соц.сетях
