Жанр: Детектив
Мастер
... иване прежний, еще не окончательно добитый иван.
- Вы уже пробовали, и будет с вас, - иронически отозвался
гость, - и другим тоже пробовать не советую. А что натворит,
это уж будьте благонадежны. Ах, ах! Но до чего мне досадно, что
встретились с ним вы, а не я! Хоть все и перегорело и угли затянулись
пеплом, все же, клянусь, что за эту встречу я отдал бы
связку ключей прасковьи федоровны, ибо мне больше нечего отдавать.
Я нищий!
- А зачем он вам понадобился?
Гость долго грустил и дергался, но наконец заговорил:
- видите ли, какая странная история, я здесь сижу из-за
того же, что и вы, именно из-за понтия пилата, - тут гость пугливо
оглянулся и сказал:- дело в том, что год тому назад я
написал о пилате роман.
- Вы - писатель ? - С интересом спросил поэт.
Гость потемнел лицом и погрозил ивану кулаком, потом сказал:
- я - мастер, - он сделался суров и вынул из кармана халата
совершенно засаленную черную шапочку с вышитой на ней черным
шелком буквой "М". Он надел эту шапочку и показался ивану в
профиль и в фас, чтобы доказать, что он - мастер.- Она своими
руками сшила ее мне, - таинственно добавил он.
- А как ваша фамилия?
- У меня нет больше фамилии, - с мрачным презрением ответил
странный гость, - я отказался от нее, как и вообще от всего в
жизни. Забудем о ней.
- Так вы хоть про роман скажите, - деликатно попросил иван.
- Извольте-с. История моя, действительно, не совсем обыкновенная,
- начал гость.
...Историк по образованию, он еще два года тому назад работал
в одном из московских музеев, а кроме того, занимался переводами.
- С какого языка?- С интересом спросил иван.
- Я знаю пять языков, кроме родного, - ответил гость, -
английский, французский, немецкий, латинский и греческий. Ну,
немножко еще читаю по-итальянски.
- Ишь ты!- Завистливо шепнул иван.
Жил историк одиноко, не имея нигде родных и почти не имея
знакомых в москве. И, представьте, однажды выиграл сто тысяч
рублей.
- Вообразите мое изумление, - шептал гость в черной шапочке,
- когда я сунул руку в корзину с грязным бельем и смотрю:
на ней тот же номер, что и в газете! Облигацию, - пояснил он, -
мне в музее дали.
Выиграв сто тысяч, загадочный гость ивана поступил так:
купил книг, бросил свою комнату на мясницкой...
- Уу, проклятая дыра!- Прорычал гость.
...И нанял у застройщика в переулке близ арбата...
- Вы знаете, что такое- застройщики?- Спросил гость у ивана
и тут же пояснил: - это немногочисленная группа жуликов, которая
каким-то образом уцелела в москве...
Нанял у застройщика две комнаты в подвале маленького домика
в садике. Службу в музее бросил и начал сочинять роман о понтии
пилате.
- Ах, это был золотой век, - блестя глазами, шептал рассказчик,
- совершенно отдельная квартирка, и еще передняя, и в
ней раковина с водой, - почему-то особенно горделиво подчеркнул
он, - маленькие оконца над самым тротуарчиком, ведущим от калитки.
Напротив, в четырех шагах, под забором, сирень, липа и
клен. Ах, ах, ах! Зимою я очень редко видел в оконце чьи-нибудь
черные ноги и слышал хруст снега под ними. И в печке у меня
вечно пылал огонь ! Но внезапно наступила весна, и сквозь мутные
стекла увидел я сперва голые, а затем одевающиеся в зелень
кусты сирени. И вот тогда-то, прошлою весной, случилось нечто
гораздо более восхитительное, чем получение ста тысяч рублей. А
это, согласитесь, громадная сумма денег!
- Это верно, - признался внимательно слушающий иван.
- Я открыл оконца и сидел во второй, совсем малюсенькой
комнате, - гость стал отмеривать руками, - так... Вот диван, а
напротив другой диван, а между ними столик, и на нем прекрасная
ночная лампа, а к окошку ближе книги, тут маленький письменный
столик, а в первой комнате- громадная комната, четырнадцать
метров, - книги, книги и печка. Ах, какая у меня была обстановка!
Необыкновенно пахнет сирень! И голова моя становилась легкой
от утомления, и пилат летел к концу.
- Белая мантия, красный подбой! Понимаю!- Восклицал иван.
- Именно так! Пилат летел к концу, к концу, и я уже знал,
что последними словами романа будут:"...Пятый прокуратор иудеи,
всадник понтий пилат". Ну, натурально, я выходил гулять. Сто
тысяч - громадная сумма, и у меня был прекрасный серый костюм.
Или отправлялся обедать в какой-нибудь дешевый ресторан. На
арбате был чудесный ресторан, не знаю, существует ли он теперь.
Тут глаза гостя широко открылись, и он продолжал шептать,
глядя на луну:
- она несла в руках отвратительные, тревожные желтые цветы.
Черт их знает, как их зовут, но они первые почему-то появляются
в москве. И эти цветы очень отчетливо выделялись на черном ее
весеннем пальто. Она несла желтые цветы! Нехороший цвет. Она
повернула с тверской в переулок и тут обернулась. Ну, тверскую
вы знаете? По тверской шли тысячи людей, но я вам ручаюсь, что
увидела она меня одного и поглядела не то что тревожно, а даже
как будто болезненно. И меня поразила не столько ее красота,
сколько необыкновенное, никем не виданное одиночество в глазах!
Повинуясь этому желтому знаку, я тоже свернул в переулок и
пошел по ее следам. Мы шли по кривому, скучному переулку безмолвно,
я по одной стороне, а она по другой. И не было, вообразите,
в переулке ни души. Я мучился, потому что с нею необходимо
говорить, и тревожился, что я не вымолвлю ни одного
слова, а она уйдет, и я никогда ее более не увижу...
И, вообразите, внезапно заговорила она:
- нравятся ли вам мои цветы?
Я отчетливо помню, как прозвучал ее голос, низкий довольнотаки,
но со срывами, и, как это ни глупо, показалось, что эхо
ударило в переулке и отразилось от желтой грязной стены. Я быстро
перешел на ее сторону и, подходя к ней, ответил:
- нет.
Она поглядела на меня удивленно, а я вдруг, и совершенно
неожиданно, понял, что я всю жизнь любил именно эту женщину!
Вот так штука, а? Вы, конечно, скажете, сумасшедший?
- Ничего я не говорю, - воскликнул иван и добавил:- умоляю,
дальше!
И гость продолжал:
- да, она поглядела на меня удивленно, а затем, поглядев,
спросила так:
- вы вообще не любите цветов?
В голосе ее была, как мне показалось, враждебность. Я шел с
нею рядом, стараясь идти в ногу, и, к удивлению моему, совер-
шенно не чувствовал себя стесненным.
- Нет, я люблю цветы, только не такие, - сказал я.
- А какие?
- Я розы люблю.
Тут я пожалел о том что сказал, потому что она виновато
улыбнулась и бросила свои цветы в канаву. Растерявшись немного,
я все-таки поднял их и подал ей, но она, усмехнувшись, оттол-
кнула цветы, и я понес их в руках.
Так шли молча некоторое время, пока она не вынула у меня из
рук цветы, не бросила их на мостовую, затем продела свою руку в
черной перчатке с раструбом в мою, и мы пошли рядом.
80
- Дальше, - сказал иван, - и не пропускайте, пожалуйста,
ничего.
- Дальше?- Переспросил гость, - что же, дальше вы могли бы
и сами угадать.- Он вдруг вытер неожиданную слезу правым рука-
вом и продолжал:- любобь выскочила перед нами, как из-под земли
выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих!
Так поражает молния, так поражает финский нож!
Она-то, впрочем, утверждала впоследствии, что это не так,
что любили мы, конечно, друг друга давным-давно, не зная друг
друга, никогда не видя, и что она жила с другим человеком, и я
там тогда... С этой, как ее...
- С кем?- Спросил бездомный.
- С этой... Ну... Этой, ну... Ответил гость и защелкал
пальцами.
- Вы были женаты?
- Ну да, вот же я и щелкаю... На этой... Вареньке, манеч-
ке... Нет, вареньке... Еще платье полосатое... Музей... Впро-
чем, я не помню.
Так вот она говорила, что с желтыми цветами в руках она
вышла в тот день, чтобы я наконец ее нашел, и что если бы этого
не произошло, она отравилась бы, потому что жизнь ее пуста.
Да, любовь поразила нас мгновенно. Я это знал в тот же день
уже, через час, когда мы оказались, не замечая города, у крем-
левской стены на набережной.
Мы разговаривали так, как будто расстались вчера, как будто
знали друг друга много лет. На другой день мы сговорились
встретиться там же, на москве-реке, и встретились. Майское со-
лнце светило нам. И скоро, скоро стала эта женщина моею тайною
женой.
Она приходила ко мне каждый день, а ждать ее я начинал с
утра. Ожидание это выражалось в том, что я переставлял на столе
предметы. За десять минут я садился к оконцу и начинал прислу-
шиваться, не стукнет ли ветхая калитка. И как курьезно: до
встречи моей с нею в наш дворик мало кто приходил, просто ска-
зать, никто не приходил, а теперь мне казалось, что весь город
устремился в него. Стукнет калитка, стукнет сердце, и, во-
образите, на уровне моего лица за окном обязательно чьи-нибудь
грязные сапоги. Точильщик. Ну, кому нужен точильщик в нашем
доме? Что точить? Какие ножи?
Она входила в калитку один раз, а биений сердца до этого я
испытывал не менее десяти. Я не лгу. А потом, когда приходил ее
час и стрелка показывала полдень, оно даже и не переставало
стучать до тех пор, пока без стука, почти совсем бесшумно, не
равнялись с окном туфли с черными замшевыми накладками-бантами,
стянутыми стальными пряжками.
Иногда она шалила и, задержавшись у второго оконца, посту-
кивала носком в стекло. Я в ту же секунду оказывался у этого
окна, но исчезала туфля, черный шелк, заслоняющий свет, ис-
чезал, - я шел ей открывать.
Никто не знал о нашей связи, за это я вам ручаюсь, хотя так
никогда и не бывает. Не знал ее муж, не знали знакомые. В ста-
реньком особнячке, где мне принадлежал этот подвал, знали, ко-
нечно, видели, что приходит ко мне какая-то женщина, но имени
ее не знали.
- А кто она такая?- Спросил иван, в высшей степени заин-
тересованный любовной историей.
Гость сделал жест, означавший, что он никогда и никому не
скажет, и продолжал свой рассказ.
Ивану стало известным, что мастер и незнакомка полюбили
друг друга так крепко, что стали совершенно неразлучны. Иван
представлял себе ясно уже и две комнаты в подвале особнячка, в
которых были всегда сумерки из-за сирени и забора. Красную по-
тертую мебель, бюро, на нем часы, звеневшие каждые плчаса, и
книги, книги от крашеного пола до закопченого потолка, и печку.
Иван узнал, что гость его и тайная жена уже в первые дни
своей связи пришли к заключению, что столкнула их на углу твер-
ской и переулка сама судьба и что созданы они друг для друга
навек.
Иван узнал из рассказа гостя, как проводили день возлюблен-
ные. Она приходила, и первым долгом надевала фартук, и в узкой
передней, где находилась та самая раковина, которой гордился
почему-то бедный больной, на деревянном столе зажигала керосин-
ку, и готовила завтрак, и накрывала его в первой комнате на
овальном столе. Когда шли майские грозы и мимо подслеповатых
окон шумно катилась в подворотню вода, угрожая залить последний
приют, влюбленные растапливали печку и пекли в ней картофель.
От картофеля валил пар, черная картофельная шелуха пачкала
пальцы. В подвальчике слышался смех, деревья в саду сбрасывали
с себя после дождя обломанные веточки, белые кисти. Когда кон-
чились грозы и пришло душное лето, в вазе появились долгождан-
ные и обоими любимые розы.
Тот, кто называл себя мастером, работал, а она, запустив в
волосы тонкие с остро отточенными ногтями пальцы, перечитывала
написанное, а перечитав, шила вот эту самую шапочку. Иногда она
сидела на корточках у нижних полок или стояла на стуле у верх-
них и тряпкой вытирала сотни пыльных корешков. Она сулила сла-
ву, она подгоняла его и вот тут-то стала называть мастером. Она
дождалась этих обещаных уже последних слов о пятом прокураторе
иудеи, нараспев и громко повторяла отдельные фразы, которые ей
нравились, и говорила, что в этом романе ее жизнь.
Он был дописан в августе месяце, был отдан какой-то безве-
стной машинистке, и та перепечатала его в пяти экземплярах. И,
наконец, настал час, когда пришлось покинуть тайный приют и
выйти в жизнь.
- И я вышел в жизнь, держа его в руках, и тогда моя жизнь
кончилась, - прошептал мастер и поник головой, и долго качалась
печальная черная шапочка с желтой буквой"М". Он повел дальше
свой рассказ, но тот стал несколько бессвязен. Можно было по-
нять только одно, что тогда с гостем ивана случилась какая-то
катастрофа.
- Я впервые попал в мир литературы, но теперь, когда уже
все кончилось и гибель моя налицо, вспоминаю о нем с ужасом!-
Торжественно прошептал мастер и поднял руку.- Да, он чрезвычай-
но поразил меня, ах, как поразил!
- Кто?- Чуть слышно шепнул иван, опасаясь перебивать взвол-
нованного рассказчика.
- Да редактор, я же говорю, редактор. Да, так он прочитал.
Он смотрел на меня так, как будто у меня щека была раздута флю-
сом, как-то косился в угол и даже сконфуженно хихикнул. Он без
нужды мял манускрипт и крякал. Вопросы, которые он мне задавал,
показались мне сумасшедшими. Не говоря ничего по существу рома-
на, он спрашивал меня о том, кто я таков и откуда я взялся,
давно ли пишу и почему обо мне ничего не было слышно раньше, и
даже задал, с моей точки зрения, совсем идиотский вопрос: кто
это меня надоумил сочинить роман на такую странную тему?
Наконец, он мне надоел, и я спросил его напрямик, будет ли
он печатать роман или не будет.
Тут он засуетился, начал что-то мямлить и заявил, что само-
лично решить вопрос он не может, что с моим произведением до-
лжны ознакомиться другие члены редакционной коллегии, именно
критики латунский и ариман и литератор мстислав лаврович. Он
просил меня прийти через две недели.
Я пришел через две недели и был принят какой-то девицей со
скошенными к носу от постоянного вранья глазами.
- Это лапшенникова, секретарь редакции, - усмехнувшись,
сказал иван, хорошо знающий тот мир, который так гневно описы-
вал его гость.
- Может быть, - отрезал тот, - так вот, от нее я получил
свой роман, уже порядочно засаленный и растрепанный. Стараясь
не попадать своими глазами в мои, лапшенникова сообщила мне,
что редакция обеспечена материалами на два года вперед и что
поэтому вопрос о напечатании моего романа, как она выразилась,
отпадает.
- Что я помню после этого?- Бормотал мастер, потирая висок,
- да, осыпавшиеся красные лепестки на титульном листе и еще
глаза моей подруги. Да, эти глаза я помню.
Рассказ иванова гостя становился все путаннее, все более
наполнялся какими-то недомолвками. Он говорил что-то про косой
дождь и отчаяние в подвальном приюте, о том, что ходил куда-то
еще. Шепотом вскрикивал, что он ее, которая толкала его на
борьбу, ничуть не винит, о нет, не винит!
- Помню, помню этот проклятый вкладной лист в газету, -
бормотал гость, рисуя двумя пальцами рук в воздухе газетный
лист, и иван догадался из дальнейших путанных фраз, что какой-
то другой редактор напечатал большой отрывок из романа того,
кто называл себя мастером.
По словам его, прошло не более двух дней, как в другой га-
зете появилась статья критика аримана, которая называлась "Враг
под крылом редактора", в которой говорилось, что иванов гость,
пользуясь беспечностью и невежеством редактора, сделал попытку
протащить в печать апологию иисуса христа.
- А, помню, помню!- Вскричал иван.- Но я забыл, как ваша
фамилия!
- Оставим, повторяю, мою фамилию, ее нет больше, - ответил
гость.- Дело не в ней. Через день в другой газете за подписью
мстислава лавровича обнаружилась другая статья, где автор ее
предполагал ударить, и крепко ударить, по пилатчине и тому бо-
гомазу, который вздумал протащить (опять это проклятое слово!)
Ее в печать.
Остолбенев от этого слова "Пилатчина", я развернул третью
газету. Здесь было две статьи: одна- латунского, а другая- под-
писанная буквами "Н.Э.". Уверяю вас, что произведения аримана и
лавровича могли считаться шуткою по сравнению с написанным ла-
тунским. Достаточно вам сказать, что называлась статья латун-
ского "Воинствующий старообрядец". Я так увлекся чтением статей
о себе, что не заметил, как она (дверь я забыл закрыть) пред-
стала предо мною с мокрым зонтиком в руках и мокрыми же газета-
ми. Глаза ее источали огонь, руки дрожали и были холодны. Спер-
ва она бросилась меня целовать, затем, хриплым голосом и стуча
рукою по столу, сказала, что она отравит латунского.
Иван как-то сконфуженно покряхтел, но ничего не сказал.
- Настали совершенно безрадостные дни. Роман был написан,
больше делать было нечего, и мы оба жили тем, что сидели на
коврике на полу у печки и смотрели на огонь. Впрочем, теперь мы
больше расставались, чем раньше. Она стала уходить гулять. А со
мной случилась оригинальность, как нередко бывало в моей жи-
зни... У меня неожиданно завелся друг. Да, да, представьте се-
бе, я в общем не склонен сходиться с людьми, обладаю чертовой
странностью: схожусь с людьми туго, недоверчив, подозрителен.
И- представьте себе, при этом обязательно ко мне проникает в
душу кто-нибудь непредвиденный, неожиданный и внешне-то черт
знает на что похожий, и он-то мне больше всех и понравится.
Так вот в то самое время открылась калиточка нашего садика,
денек еще, помню, был такой приятный, осенний. Ее не было дома.
И в калиточку вошел человек. Он прошел в дом по какому-то делу
к моему застройщику, потом сошел в садик и как-то очень быстро
свел со мной знакомство. Отрекомендовался он мне журналистом.
Понравился он мне до того, вообразите, что я его до сих пор
иногда вспоминаю и скучаю о нем. Дальше- больше, он стал за-
ходить ко мне. Я узнал, что он холост, что живет рядом со мной
примерно в такой же квартирке, но что ему тесно там, и прочее.
К себе как-то не звал. Жене моей он не понравился до чрезвычай-
ности. Но я заступился за него. Она сказала:
- делай как хочешь, но говорю тебе, что этот человек про-
изводит на меня впечатление отталкивающее.
Я рассмеялся. Да, но чем, собственно говоря, он меня при-
влек? Дело в том, что вообще человек без сюрприза внутри, в
своем ящике, неинтересен. Такой сюрприз в своем ящике алоизий
(да, я забыл сказать, что моего нового знакомого звали алоизий
могарыч)- имел. Именно, нигде до того я не встречал и уверен,
что нигде не встречу человека такого ума, каким обладал ало-
изий. Если я не понимал смысла какой-нибудь заметки в газете,
алоизий об"Яснял мне ее буквально в одну минуту, причем видно
было, что об"яснение это ему не стоило ровно ничего. То же са-
мое с жизненными явлениями и вопросами. Но этого было мало.
Покорил меня алоизий своею страстью к литературе. Он не успоко-
ился до тех пор, пока не упросил меня прочесть ему мой роман
весь от корки до корки, причем о романе он отозвался очень ле-
стно, но с потрясающей точностью, как бы присутствуя при этом,
рассказал все замечания редактора, касающиеся этого романа. Он
попадал из ста раз сто раз. Кроме того, он совершенно точно
об"Яснил мне, и я догадывался, что это безошибочно, почему мой
роман не мог быть напечатан. Он прямо говорил: глава такая-то
идти не может...
Статьи не прекращались. Над первыми из них я смеялся. Но
чем больше их появлялось, тем более менялось мое отношение к
ним. Второй стадией была стадия удивления. Что-то на редкость
фальшивое и неуверенное чувствовалось буквально в каждой строч-
ке этих статей, несмотря на их грозный и уверенный тон. Мне все
казалось, - и я не мог от этого отделаться, - что авторы этих
статей говорят не то, что они хотят сказать, и что их ярость
вызывается именно этим. А затем, представьте себе, наступила
третья стадия- страха. Нет, не страха этих статей, поймите, а
страха перед другими, совершенно не относящимися к ним или к
роману вещами. Так, например, я стал бояться темноты. Словом,
наступила стадия психического заболевания. Стоило мне перед
сном потушить лампу в маленькой комнате, как мне казалось, что
через оконце, хотя оно и было закрыто, влезает какой-то спрут с
очень длинными и холодными щупальцами. И спать мне пришлось с
огнем.
Моя возлюбленная очень изменилась (про спрута я ей, конеч-
но, не говорил. Но она видела, что со мной творится что-то не-
ладное), похудела и побледнела, перестала смеяться и все про-
сила меня простить ее за то, что она советовала мне, чтобы я
напечатал отрывок. Она говорила, чтобы я, бросив все, уехал на
юг к черному морю, истратив на эту поездку все оставшиеся от
ста тысяч деньги.
Она была очень настойчива, а я, чтобы не спорить (что-то
подсказывало мне, что не придется уехать к черному морю),
обещал ей это сделать на днях. Но она сказала, что она сама
возьмет мне билет. Тогда я вынул все свои деньги, то есть около
десяти тысяч рублей, и отдал ей.
- Зачем так много?- Удивилась она.
Я сказал что-то вроде того, что боюсь воров и прошу ее по-
беречь деньги до моего от"езда. Она взяла их, уложила в сумоч-
ку, стала целовать меня и говорить, что ей легче было бы уме-
реть, чем покидать меня в таком состоянии одного, но что ее
ждут, что она покоряется необходимости, что придет завтра. Она
умоляла меня не бояться ничего.
Это было в сумерки, в половине октября. И она ушла. Я лег
на диван и заснул, не зажигая лампы. Проснулся я от ощущения,
что спрут здесь. Шаря в темноте, я еле сумел зажечь лампу. Кар-
манные часы показывали два часа ночи. Я лег заболевающим, а
проснулся больным. Мне вдруг показалось, что осенняя тьма вы-
давит стекла, вольется в комнату и я захлебнусь в ней, как в
чернилах. Я встал человеком, который уже не владеет собой. Я
вскрикнул, и у меня явилась мысль бежать к кому-то, хотя бы к
моему застройщику наверх. Я боролся с собой как безумный. У
меня хватило сил добраться до печки и разжечь в ней дрова. Ког-
да они затрещали и дверца застучала, мне как будто стало не-
много легче. Я кинулся в переднюю и там зажег свет, нашел бу-
тылку белого вина, откупорил ее и стал пить прямо из горлышка.
От этого страх притупился несколько- настолько, по крайней ме-
ре, что я не побежал к застройщику и вернулся к печке. Я открыл
дверцу, так что жар начал обжигать мне лицо и руки, и шептал:
- догадайся, что случилась беда. Приди, приди, приди!
Но никто не шел. В печке ревел огонь, в окна хлестал дождь.
Тогда случилось последнее. Я вынул из ящика стола тяжелые спи-
ски романа и черновые тетради и начал их жечь. Это страшно
трудно делать, потому что исписанная бумага горит неохотно.
Ломая ногти, я раздирал тетради, стоймя вкладывал их между по-
леньями и кочергой трепал листы. Пепел по временам одолевал
меня, душил пламя, но я боролся с ним, и роман, упорно сопроти-
вляясь, все же погибал. Знакомые слова мелькали передо мной,
желтизна неудержимо поднималась снизу вверх по страницам, но
слова все-таки проступали и на ней. Они пропадали лишь тогда,
когда бумага чернела и я кочергой яростно добивал их.
В это время в окно кто-то стал царапаться тихо. Сердце мое
прыгнуло, и я, погрузив последнюю тетрадь в огонь, бросился
отворять. Кирпичные ступеньки вели из подвала к двери на двор.
Спотыкаясь, я подбежал к ней и тихо спросил:
- кто там?
И голос, ее голос, ответил мне:
- это я.
Не помня как, я совладал с цепью и ключом. Лишь только она
шагнула внутрь, она припала ко мне, вся мокрая, с мокрыми щека-
ми и развившимися волосами, дрожащая. Я мог произнести только
слово:
- ты... Ты?- И голос мой прервался, и мы побежали вниз. Она
освободилась в передней от пальто, и мы быстро вошли в первую
комнату. Тихо вскрикнув, она голыми руками выбросила из печки
на пол последнее, что там оставалось, пачку, которая занялась
снизу. Дым наполнил комнату сейчас же. Я ногами затоптал огонь,
а она повалилась на диван и заплакала неудержимо и судорожно.
Когда она утихла, я сказал:
- я возненавидел этот роман, и я боюсь. Я болен. Мне страш-
но.
Она поднялась и заговорила:
- боже, как ты болен. За что это, за что? Но я тебя спасу,
я тебя спасу. Что же это такое?
Я видел ее вспухшие от дыму и плача глаза, чувствовал, как
холодные руки гладят мне лоб.
- Я тебя вылечу, вылечу, - бормотала она, впиваясь мне в
плечи, - ты восстановишь его. Зачем, зачем я не оставила у себя
один экземпляр!
Она оскалилась от ярости, что-то еще говорила невнятно.
Затем, сжав губы, она принялась собирать и расправлять обгорев-
шие листы. Это была какая-то глава из середины романа, не по-
мню, какая. Она аккуратно сложила обгоревшие листки, завернула
их в бумагу, перевязала лентой. Все ее действия показывали, что
она полна решимости и что она овладела собой. Она потребовала
вина и, выпив, заговорила спокойнее.
- Вот как приходится платить за ложь, - говорила она, - и
больше я не хочу лгать. Я осталась бы у тебя и сейчас, но мне
не хочется это делать таким образом. Я не хочу, чтобы у него
навсегда осталось в памяти, что я убежала от него ночью. Он не
сделал мне никогда никакого зла. Его вызвали внезапно, у них на
заводе пожар. Но он вернется скоро. Я об"Яснюсь с ним завтра
утром, скажу, что люблю другого, и навсегда вернусь к тебе.
Ответь мне, ты, может быть, не хочешь этого?
- Бедная моя, бедная, - сказал я ей, - я не допущу, чтобы
ты это сделала. Со мною будет нехорошо, и я не хочу, чтобы ты
погибала вместе со мной.
- Толь
...Закладка в соц.сетях
